Читать книгу "Хрестоматия Тотального диктанта от Быкова до Яхиной"

В других домах Тополева переулка книг не держали, там не все старшие и «грамоте знали». Но Соня с Лидкой бегали в библиотеку регулярно. И каждую неделю: «Человек-амфибия», «Айвенго», «Тайна двух океанов», «Женщина в белом»… Лидка стеснялась просить что-нибудь про любовь, подталкивала локтем Соню, и та вежливо просила «что-нибудь с романтическим сюжетом».

– Девочки, читайте «Анну Каренину»! – горячо убеждала библиотекарша. – Вот уж где сюжет романтический…

Нет, этот роман Толстого в школе не проходили. Так что можно было и не читать…

* * *

Историю самой Зинаиды Алексеевны, ее личный романтический сюжет, Соня узнала (и это странно) гораздо позже, случайно, из разговора мамы с бывшей соседкой Клавдией. Соня тогда была уже студенткой, мало к чему прислушивалась, и уж меньше всего – к Клавдиной болтовне. Всех их давно переселили, Тополев со всеми своими палисадниками, тополями и проходными дворами растворился в прошлом. Но раз в два-три месяца Клавдия приезжала к ним в гости на Речной вокзал, и вдвоем с постаревшей мамой они часа на два оккупировали крошечную кухню, пропахшую яблочным пирогом, так что, если Соня приводила кого-то из друзей, приткнуться и выпить чаю было совершенно негде. Жизнеописание Зинаиды (мама тогда воскликнула: «Имя Зинаида – это ж целая эпоха, знак времени!») Соня застала на бегу, за куском пирога. И когда поняла, что Зинаида и их с Лидкой «Анна Каренина» – одно лицо, притормозила и дослушала до конца.

Жизнеописание выглядело примерно так:

Зинаида, вообще-то, женщина из простых, у нас, в Тополевом, родилась и росла – как все ребята, трава травой. Папаня и два брата работали в Уголке Дурова, на хоздворе там или в слоновнике, уже забыла. Да ты помнишь мужика в сапогах, слониху с верблюдом прогуливал? Вот это младший ее брательник. У них что-то в роду то ли цыганистое, то ли румынистое… Все смугловатые, быстроглазые, а она, Зина-то, с детства такая жгучая была, прямо огонь: волос черный, а лицо и шея белые. Красавица, откровенно говоря. И цен у себе всегда знала. Ну, встретила чуть не в семнадцать одного человека из благородных, польских кровей. Тут, само собою, – бешеная любовь, безумная страсть, свадьба, медовый месяц, счастье прям глаза слепит… Не знаю, что там случилось, но прожили они недолго, быстро разбежались. Чего-то там не поделили по молодости. И довольно скоро, как с похмелья, выскочила она замуж опять.

Новый муж уже тогда был в КГБ большим начальником, полковником, что ли… Полюбил ее страшно и потом служил ей всей своей жизнью. Ну, сын родился, всё путем, всё как полагается… Муж обожал сына, Зинаиду, как в народе говорят – «всё нес в гнездо». Она могла бы и не работать, но пошла в школьную библиотеку – так, на людях крутиться, тем более костюмы шила в ведомственном ателье, сама понимаешь, чего не пройтись. И я тебе скажу: такую стать никому показать не стыдно. А как они на люди выходили – красота! – особо, если он в форме, а она в шубе-то своей рядышком плывет…

И вот среди полнейшего благополучия вдруг, случайно где-то, чуть не в трамвае, она встречает своего первого мужа, того, неудачного. Тут я забыла – кажись, он с лагерей вернулся: худой, ободранный, одна лишь побитая гордость в лице и осталась. И глаза – она их с другого конца вагона увидела. Глянули друг в друга, обмерли оба, разом поняли – что натворили, расставшись-то. Стали любовниками…

– Погоди, – поморщилась мама. – Как-то всё быстро у тебя: «любовниками стали» – в трамвае, что ли?

– Насчет трамвая не знаю, – усмехнулась Клавдия. – Но уж, думаю, долго не тянули.

А дальше – что? Дальше ничего. Не могла Зинаида уйти от своего полковника! Не могла испортить ему карьеру, да и не в том дело: сын, большая любовь к ней мужа, ну и, по чести: не заслужил он такого.

Неизвестно, как там она себя с ним повела, дела семейные – они самые темные, но только полковник (да нет, постой, он ведь уже генералом тогда был!) знал о том, что стряслось. Каким-то образом знал. И продолжалось это годами, всю жизнь, можно сказать. Всю ее женскую жизнь… Много лет праздники она отмечала так: первый день – дома, с законным мужем и с сыном, на второй уезжала к тому, первому и ненаглядному. А тот по-прежнему оставался одиноким, не женился. После реабилитации быстро очухался, вернулся в науку, вошел в жизнь, вцепился в нее и взорлил… Стал директором института!

Так оно и катилось, год за годом, пока генерал Зинаидин, гэбэшник, не заболел. Шарахнул его инфаркт, а потом и инсульт. Шутка ли: годами в сердце носить такую боль! А Зинаида – ну, она оказалась преданной женой. Что смотришь так? Я имею в виду – просто жизнь, быт, милосердие, понятно? Просто жизнь – она ведь больше, чем койка, даже больше, чем чувства. Зинаида так истово ухаживала за парализованным мужем, так преданно ему служила, что никто – даже соседки! – худого слова о ней не сказал. И всё это тоже продолжалось бог знает сколько.

Но это еще не вся история…

Однажды на работе у возлюбленного Зинаиды организовался пикник по случаю Первого мая, с выездом на природу на два дня, где-то за городом, в доме отдыха. Знаешь эти выезды, как их сейчас называют – корпоративы? Ну и там – может, выпил крепко, может, просто повелся на молодое мясцо, живой человек, в конце концов, – переспал он с какой-то девицей. Та забеременела, и это его просто сразило: врачи считали, что он бездетный… Родила ему дочку. И он на девочке просто рехнулся: крошечка-кровинка, глазки синие. Представь, в пожилые-то годы, единственный ребенок! Женился, разумеется. Человеком был серьезным, и душа не кирзовая.

Но вот никогда не забуду, как случайно застала их с Зинаидой на крыльце школы. Я тогда на школьное собрание к племяшу заместо сестры пришла. Выскочила покурить на минутку. Они стояли и никого не видели. Во всяком случае, он. У нее-то лицо было невозмутимым, как стенка. А он стоит – подбородок трясется, слезы в глазах – и всё повторяет тихим дрожащим голосом:

– Зина! Зина, ради бога!

Я еще тогда подумала – ишь ты! Выходит, когда ты меж двумя мужиками годами металась, это было в порядке вещей. А стоило ему меж двумя бабами застрять, так ты этакую непреклонную паву из себя корчишь!

Такие дела. А Петр Константинович – гэбэшник, генерал, муж Зинаиды – тот вскоре умер… Ну, ничего, не свихнулась она, слава богу, рук на себя не наложила.

Всё обошлось.

Соня вспомнила жгут черной косы надо лбом, голубоватую жилку на белом виске, бордовый костюм, ладно сидящий на прекрасной фигуре. – Девочки, читайте «Анну Каренину!».

Лет пятнадцать спустя Соня встретила Зинаиду Алексеевну. Та и в старости осталась статной, прямой, невозмутимой. Соню не узнала, прошла мимо, спокойно глядя перед собой. Слава богу, не свихнулась, рук на себя не наложила. Жизнь получилась длинная…

…Жизнь получилась длинная у всех, разве что цирковые куда-то испарились, рассеялись – кто спился и исчез, кто уехал, кто за решетку угодил.

Да вот и Коля, первая Сонина любовь, умница и гений, знаток татарского и армянского языков, после многих лет горестного пьянства попал в психушку, где и присмирел. «Четвертная – мать родная, полуштоф – отец родной. Научили водку пить, из Москвы пешком лупить…» Тут самое время добавить, что младший Колин брат, Лёша, ничем не примечательный нормальный паренек, в эпоху всеобщей пальбы и социальных преображений стал нормальным новым русским.

А Сонин старший брат, Лёня, вышел в отставку в наименьшем из чинов – капитаном, что ли. В нем была половина еврейской крови, и это помешало карьере. Не потому, что кто-то узнал (Лёня был записан русским – по отцу, и внешность самая что ни на есть лояльная), а потому, что пить он не мог. Питье же с начальством решало всё. К тому же львиную долю времен и Лёня трат ил на изучение языков – надо было читать в энтомологических справочниках и энциклопедиях определители бабочек. В отставке он выводил своих любимых капустниц между рамами окна. Порхающий такой снегопад в середине июля. Для человека непосвященного – дикое зрелище.

* * *

Обитателей Тополева переулка выселили из домов в 1972 году. Всем предлагали квартиры в разных районах, вполне отдаленных. И куда денешься? Брали: всё ж отдельные квартиры, приличный метраж. С одним только жильцом получилось неладно: Сергей, великан, высоченный внук Пиковой Дамы, уперся и не поехал в Кузьминки. Не могу я в такой квартире жить, говорил, там потолки два сорок. Все разъехались, а он остался в опустелом Тополеве и ж и л там до самого сноса – один, в темноте – беспомощный и упрямый бунтарь.

После того как жильцов выселили, а дома еще не снесли, Соня водила однокурсников – показывать Тополев, будто выстроенный на заднем дворе киностудии для съемок какого-то фильма: целый взвод пустых домов в пустом переулке… То были странные экскурсии по опустелому детству.

Они заходили в брошенные дома и квартиры, где всё еще оставалось пригодным для жизни: обои, отопление, даже кое-какие вещи… Тополев казался враз опустошенным действием нейтронной бомбы. А однажды, когда Соня с друзьями стояли у окна, под которым Корзинкина когда-то собирала шампиньоны, а мальчишки играли в ножички, – по мостовой молча и увесисто прошагали в сопровождении рабочего из Уголка Дурова слон и верблюд, повергнув своим появлением в шок и восторг не местных Сониных друзей.

И «Анну Каренину» она прочитала, а как же, – потом. Потом уже не раз читала и перечитывала, особенно то место, помните: «То, что почти целый год для Вронского составляло исключительно одно желанье его жизни, заменившее ему все прежние желания; то, что для Анны было невозможною, ужасною и тем более обворожительною мечтою счастия, – это желание было удовлетворено. Бледный, с дрожащею нижнею челюстью, он стоял над нею и умолял успокоиться, сам не зная, в чем и чем.

– Анна! Анна! – говорил он дрожащим голосом. – Анна, ради Бога!..» …

И по небу, как ни в чем не бывало, напластованные цинковыми белилами, гуляли пышные, с синевой облака; по забытым улицам неслись стаи тополиного пуха, а между рамами окна порхали бабочки – безумный снегопад, сквозь который удалялись в прошлое слон и верблюд, животные для Тополевого переулка не экзотические.

Июль 2015, Иерусалим

Алексей Иванов

ТД-2014. Поезд Чусовская – Тагил

Чусовская – Тагил… Этим поездом я ездил только летом.

Вереница вагонов и локомотив – угловатый и массивный, от него пахло горячим металлом и почему-то дегтем. Каждый день этот поезд отправлялся от старого чусовского вокзала, которого сейчас уже нет, и стояли в открытых дверях проводницы, выставив наружу желтые флажки.

Железная дорога решительно поворачивала от реки Чусовой в лощину между гор, и дальше много часов подряд поезд дробно колотил по дремучим распадкам. Сверху жарило неподвижное летнее солнце, а вокруг в синеве и мареве колыхался Урал: то какой-нибудь таежный завод выставит над лесом толстую трубу из красного кирпича, то заискрит слюдой сизая скала над долиной, то в заброшенном карьере, словно закатившаяся монета, блеснет тихое озеро. Весь окружающий мир за окном мог внезапно упасть вниз – это вагон мчался по недолгому, как вздох, мосту над плоской речонкой, издырявленной валунами. Не раз поезд выносило на высоченные насыпи, и он с воем летел на уровне еловых верхушек, почти в небе, а вокруг по спирали, точно круги по омуту, разворачивался горизонт с покатыми хребтами, на которых что-то странно вспыхивало.

Семафор переключал масштаб, и после грандиозных панорам поезд замедлял ход на скромных разъездах с тупиками, где к рыжим рельсам прикипели раскаленные колеса забытых теплушек. Здесь окошки деревянных вокзалов украшали наличники, таблички «По путям не ходить!» заржавели, и под ними в одуванчиках спали псы. Коровы паслись в бурьяне дренажных канав, а за щелястыми дощатыми платформами вымахала беспризорная малина. Сиплый свист поезда плыл над станцией, как местный ястреб, который давно утратил величие хищника и теперь воровал цыплят в палисадниках, хватал воробьев с двускатной шиферной крыши лесопилки.

Перебирая в памяти подробности, я уже не знаю и даже не понимаю, по какой волшебной стране едет этот поезд – по Уралу или по моему детству.

Чусовская – Тагил… Солнечный поезд.

Тогда, в детстве, всё было по-другому: и дни длиннее, и земля больше, и хлеб не привозной. Мне нравились попутчики, завораживало таинство их жизни, открытое мне случайно, как бы мимоходом. Вот чистенькая старушка разворачивает газетку, в которой аккуратно сложены перья лука, пирожки с капустной начинкой и яйца, сваренные вкрутую. Вот небритый папаша укачивает сидящую у него на коленях маленькую дочку, и столько нежности в том осторожном движении, которым этот мужик, корявый и неловкий, прикрывает девочку полой своего потрепанного пиджака… Вот пьют водку расхристанные дембеля: вроде бы, ошалев от счастья, они вразнобой гогочут, братаются, но внезапно, будто что-то вспомнив, начинают драться, потом плачут от невозможности выразить непонятное им страдание, снова обнимаются и поют песни.

И только через много лет я понял, как черствеет душа, когда долго живешь не дома.

Однажды на какой-то станции я видел, как все проводницы ушли в буфет и заболтались, а поезд вдруг медленно поплыл вдоль перрона. Тетки вылетели на платформу и, проклиная машиниста-хохмача, который не дал гудок, толпой кинулись вдогонку, а из дверей последнего вагона начальник поезда бессовестно свистел в два пальца, как болельщик на стадионе. Конечно, шутка грубая, но никто не обиделся, и хохотали потом все вместе.

Здесь проводить своих чад к поезду подруливали на мотоциклах с колясками растерянные родители, целовались и горько веселились, играли на гармошках и, бывало, плясали. Здесь проводницы велели пассажирам самим высчитать, сколько стоит билет, и принести им «без сдачи», и пассажиры честно рылись в кошельках и кошелках, отыскивая мелочь. Здесь каждый был причастен к общему движению и переживал его по-своему. Можно было выйти в тамбур, открыть дверь наружу, сесть на железные ступеньки и просто смотреть на мир, и никто тебя не отругает.

Чусовская – Тагил, поезд моего детства…

Мои мама и папа работали инженерами, Черное море им было не по карману, поэтому в летние отпуска они объединялись с друзьями и на поезде Чусовская – Тагил уезжали веселыми компаниями в семейные турпоходы по рекам Урала. В те годы сам порядок жизни был словно специально приспособлен для дружбы: все родители вместе работали, а все дети вместе учились. Наверное, это и называется гармонией. Наши лихие и могучие папы забрасывали на багажные полки рюкзаки с ватными спальниками и брезентовые палатки, тяжеленные, будто из листового железа, а наши наивные мамы, опасаясь, как бы дети не узнали о замыслах взрослых, шепотом спрашивали: «А на вечер-то взяли?» Мой отец, самый сильный и веселый, ничуть не смущаясь и даже не улыбаясь, отвечал: «Ясное дело! Буханку белого и буханку красного».

И мы, ребятишки, ехали навстречу чудесным приключениям – туда, где беспощадные солнцепеки, неприступные скалы и огненные рассветы, и нам снились дивные сны, пока мы спали на жестких вагонных полках, и сны эти – самое удивительное! – всегда сбывались. Перед нами распахивался гостеприимный и приветливый мир, жизнь уходила вдаль, в слепящую бесконечность, будущее казалось прекрасным, и мы катились туда в скрипучем обшарпанном вагоне. В железнодорожном расписании наш поезд значился пригородным, но мы-то знали, что он сверхдальнего следования.

И теперь будущее стало настоящим – не прекрасным, а таким, каким, по-видимому, и должно быть. Я живу в нем и всё лучше узнаю родину, по которой едет мой поезд, и она мне всё ближе, но, увы, я всё хуже помню свое детство, и оно от меня всё дальше – это очень-очень грустно. Однако мое настоящее тоже скоро станет прошлым, и вот тогда тот же поезд повезет меня уже не в будущее, а в прошлое – прежней дорогой, но в обратном направлении времени.

Чусовская – Тагил, солнечный поезд моего детства.

Отрывки из книги «Вилы»

В своем космическом вращении планета Земля словно шаркнула по эклиптике выпуклым боком и протерла на нем полосу Великих Степей Евразии. Ковыльные пространства соединили Карпаты и Алтай. Здесь горячие ветра гонят по солончакам клубки перекати-поля, а вдоль караванных дорог, словно остовы кораблей, лежат скелеты лошадей и верблюдов. Здесь весной долины полыхают алым опиумным маком, а летом реки делятся на белые и черные – которые в жару пересыхают до белой сухой корки или только до черной жирной грязи.

Историю Степи творили суровые кочевые народы. Две с лишним тысячи лет назад владыками равнин были сарматы. Они завоевали Евразию медными мечами. Их смуглые женщины сражались наравне с мужчинами и носили чешуйчатые костяные доспехи, наструганные из конских копыт, а чернокосые дочери не выходили замуж, пока не убьют первого врага. От сарматов в степи остались «усатые курганы» – рукотворные холмы с длинными каменными насыпями.

Потом тревожные глубины Востока извергли неисчислимые орды гуннов. Их вожди после смерти уезжали в курганы на колесницах, а жрецы пасли в небесах стада облачных баранов. Отбитые Китаем, гунны перекатились через вселенную, по пути истребили сарматов и уже на излете разрушили Рим. Похоже, сарматы были арийцами, а гунны – тюрками. Но в Великой Степи жили они одинаково. Великая Степь всегда переделывает всех под себя. Это закон.

На восемь веков брюхо Евразии стянул тюркский пояс, причудливо расшитый узорами многих государств. Под прикрытием Кавказа от Каспия до Азова в камышах приморских низменностей стояли твердыни Хазарского каганата, выстроенные из сырцового кирпича. На высоких ярах вдоль Волги шумели каменные города богатой Волжской Булгарии. Опушку непроходимой сибирской тайги и степи Иртыша стерегли бревенчатые крепости Ишимского царства.

А потом по бескрайним просторам тюрков, наводя ужас, пошли монгольские тумены Чингисхана. Их кибитки прокатились от Каракорума до Киева. Земли от Тобола до Терека стали улусом хана Джучи, сына Чингиза. При внуках Чингиза улус Джучи отложился от империи монголов и превратился в Золотую Орду. Орда поглотила почти всю Древнюю Русь и даже не насытилась.

Но и Орда тоже оказалась не вечна. По ее золоту ударил железный Тимур. Монгольский улус раскололся на татарские ханства, как льдина на куски. Линии разломов прошли по Великой Степи примерно там, где прежде были границы исчезнувших тюркских держав. Казанское ханство легло поверх Волжской Булгарии. Астраханское ханство покрыло земли Хазарского каганата. Сибирское ханство утвердилось на царстве ишимских татар. А кочевой Ногайской орде досталось Дикое Поле печенегов и половцев.

На татарские государства Волги зарился ханский Крым, а его подзуживала Турция. Крымские ханы Гиреи потихоньку прибирали к рукам Астрахань и Казань. Иван Грозный беспощадно отрубил Бахчисараю руки и забрал Казань и Астрахань для Руси. А русские казаки разгромили татарские города на Иртыше и Яике.

От тридцативековой истории Великой Степи, как от пересохшего моря, остались только рифы могильных курганов. Их здесь называют «марами»: Высокий Мар, Двуглавый Мар, Семиглавый Мар…

Однажды некий яицкий казак, распарившись в жаркий полдень, присел на склон мара отдохнуть и перекусить. Над рыжими сыртами стоял зной, стрекотали кузнечики. Расседланный конь шумно рвал жухлую траву. Рядом с казаком из норки вылез суслик. Добродушный казак отломил кусочек хлеба и бросил соседушке. Суслик схватил угощение и утащил к себе. Казак грыз горбушку, оглядывал горизонты. И тут суслик опять вылез из норки и вынес казаку древнюю монетку: заплатил за добро из своих сбережений. В темных недрах мара скрывалась сарматская сокровищница, до которой дотянулись ходы хозяйственного суслика.

Клады кажутся единственным, что Великая Степь сохранила от своего прошлого. Но пугачёвский бунт показал, что это не так. Золото курганов – не главное наследие Улуса Джучи и Золотой Орды. В мареве над марами дрожал призрак степного государства – но невидимый, как электронная программа.

Карл Маркс считал, что Пугачёв строил «христианскую казачью республику». В Германии это похоже на правду, а в Оренбуржье, на Урале и на Волге – нет.

«Христианская»? Башкиры и татары составляли половину бунтовщиков, но были мусульманами. Калмыки – буддисты. Черемисы и чуваши – язычники.

«Казачья»? Пугачёв лишь один раз провел настоящий казачий круг, который его же и не поддержал. Станичные избы, которые вводил Пугачёв, суть обычное самоуправление общины, что у казаков, что у крестьян, – только название казачье.

«Республика»? Пугачёв правил единолично, как ордынский хан.

Хан Пугачёв казнил дворян от Терека до Тобола, даровал свободу веры, отменял прежние законы и иерархии. Он кажется реинкарнацией Джучи, великого чингизида. Улус Джучи простирался от Тобола до Терека, и здесь тоже царила свобода веры, прежние порядки были порушены, а власть принадлежала конной военной элите – монголам. Не отдавая себе в том отчета, мятежные казаки Яика возрождали новый улус Джучи – улус Пугачёва. Конечно, казаки не знали истории, просто Великая Степь могла породить лишь один тип государства: как у сарматов, гуннов или ордынцев. Улус Джучи.

Пугачёвщина – дичайшая архаика для России, то есть для державы, которая выходила в мировые лидеры. Главной валютой тогда было не золото, а железо. Уральские заводы завалили им Европу. Русская армия одолела всех противников от Стокгольма до Стамбула. Русские вельможи блистали во дворцах Парижа, Вены и Рима. Екатерина стала Великой, потому что Великим был Пётр, и теперь она дружески переписывалась с Вольтером, лучшим интеллектом эпохи. Откуда же тогда взялся монгольский откат пугачёвщины?

Откат – это когда есть импульс движения, а путь вперед закрыт. Точнее, пути вперед тогда просто не было, потому что некому было его указать. Путь вперед указывает элита, которая формулирует смыслы и цели общества. Элиту порождают не богатства и власть, а знания и способности. Пётр I провозгласил элитой России дворянство. Но после смерти Петра дворянство решило, что его дело – дворцовые перевороты.

Заводы Урала, модернизированные Петром, изготовили столько пушек, что все опасные враги России стали не опасны. А нации рождаются в борьбе. Если нет внешнего врага, пришлось найти внутреннего. И нация объявила своим врагом свою элиту – дворянство, которое не исполнило своей исторической задачи.

Пугачёв решил заменить дворян на казаков. Всех мятежников он верстал в казаки. Казачество он объявил идеалом России. Элитой. Монголами. Конечно, в XVIII веке улус был государством нежизнеспособным. Но ведь нужно иметь какой-то образ новой державы, когда ломаешь старую.

Бунт Пугачёва был борьбой за новую элиту, а не за свободу. Казаки были свободными. Свободными были башкиры и калмыки. И поначалу Пугачёв не думал о свободе для нации. Он давал свободу лишь тем крестьянам, которые вступали в его войско и становились казаками. Когда припекло, тогда Пугачёв и объявил свободными всех крестьян поголовно. Отмена неволи была не целью бунта, а средством борьбы мятежников со старой элитой – с дворянами.

Созревание элиты в России запоздало, потому что для дворянства не было стимула исполнять свою миссию. Дворянству и без миссии было комфортно: страна лидировала на мировых рынках, деньги текли рекой. Несовпадение целей элиты и нации – извечная драма России. В расцвете царствования Екатерины потребность нации в элите оказалась куда выше, чем потребность элиты в нации. И в этот зазор эволюций прорвался буран казачьей пугачёвщины – альтернативный проект России.

Чего не хватило дворянству в XVIII веке? Чести. Сословной спеси имелось в избытке, а вот чести не достало. Чести в понимании Петра: то есть гражданской ответственности за свою роль в обществе. «Береги честь смолоду», – согласился с нацией Пушкин. Его «История Пугачёва» стала историей страшной народной мести за утраченную честь элиты.

Пушкину ли не понимать проблему чести? В борьбе за свою честь он вышел на роковую дуэль с Дантесом. Тема чести стала последней в его судьбе и прозе. В «Капитанской дочке» только честь спасает Петрушу Гринёва и от Пугачёва, и от Екатерины. «Капитанская дочка» – символ веры в спасительность чести. А «История Пугачёва» – урок. Урок о том, что страна превращается в улус Пугачёва, когда у нее хватает пушек, но не хватает Пушкиных.