Текст книги "История одной кошки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/istoriya-odnoy-koshki-119284.jpg)
Автор книги: Гвен Купер
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Я продолжаю сердиться на Сару за то, что она уехала, не простившись. Однако все же надеюсь, что однажды увижу ее снова. Она единственный человек, которого я когда-либо любила.
В квартире неупакованными остались только коллекция черных дисков Сары и специальный столик, на котором она их проигрывала. Джош помыл руки, прежде чем к ним прикоснуться, и по его движениям я вижу, как сильно ему хочется изучить эти черные диски с тех самых пор, как он переступил порог этой квартиры. Мне это не нравится, потому что это диски Сары, и только Сары, ведь даже мне не разрешено к ним прикасаться. Но Сара здесь больше не живет. Вероятно, у нее были причины, которые заставили ее оставить диски здесь. Надеюсь, что, где бы она сейчас ни жила, у нее есть что послушать.
– Поверить не могу, сколько здесь дисков! – признается Джош Лауре. – По-моему, я еще никогда не видел такой большой коллекции винила.
– Я тоже никогда не замечала, насколько она большая, – говорит Лаура. – Должно быть, мама оставила себе больше, чем я предполагала, после продажи магазина.
– Какой выбор! – По восхищению в голосе Джоша я понимаю, что, вероятно, не у всех людей есть такая стена с черными дисками, как у Сары. Сквозь металлические прутья переноски я вижу Джоша фрагментами – раньше я так смотрела на мир через большое окно, подкравшись к нему и глядя сквозь прутья пожарной лестницы. Джош сидит, скрестив ноги, перед пластинками.
– Посмотри на это!
– Мама в основном увлекалась танцевальной музыкой, – объясняет Лаура. – Но ее соседка по комнате участвовала в панк-группе, и они обменивались дисками.
Джош усмехается.
– По всей видимости, это и объясняет наличие у нее пластинки «Go Girl Crazy» рядом с «Disco Tex and the Sex-O-Lettes».
– Давай упакуем их. Посмотрим позже, дома, – говорит Лаура. Поскольку Джош колеблется, она поднимает уголки рта вверх и произносит: – Честное бойскаутское!
Джош кивает. Потом громко ойкает, встает, подходит к открытой коричневой коробке и что-то оттуда достает.
– Я не упаковал, потому что думал, ты захочешь оставить это в квартире.
Лаура подходит, чтобы разглядеть вещь, которую держит в руках Джош. Предмет похож на одну из вставленных в рамочку фотографий, которые когда-то жили на столе у дивана.
– Сколько ей здесь? – спрашивает Джош. – Она такая юная.
Лаура берет в руки снимок.
– Девятнадцать. Это как раз перед тем, как она родила меня.
– Она была такой красавицей. – Джош смотрит на Лауру и улыбается. – Как и ты.
– Нет, – отвечает Лаура. – Мне никогда не стать такой красавицей, как мама.
Вначале мне кажется, что она говорит это из так называемой скромности – это когда люди делают вид, что не настолько хороши в чем-то, хотя на самом деле лукавят. (Кошки так никогда не поступили бы). Но в ее улыбке сквозит такая печаль, когда она добавляет:
– Будучи маленькой, я всегда думала, как мне повезло, что у меня самая красивая мама на свете.
– Наши дети когда-нибудь тоже будут так думать. – Лаура молчит, Джош приобнимает ее за плечи и мягко произносит: – Так и будет, Лаура. Обещаю.
Как мило с его стороны сказать такое! Особенно учитывая, что мне трудно судить о человеческой красоте (мне существо, лишенное меха и вынужденное ходить на ногах, как у оленя, кажется голым и неуклюжим). По-моему, нет причин для того, чтобы глаза Лауры опять наполнялись водой от слов Джоша. Но они почему-то наполняются.
Мне кажется, Джош хочет оставить Лауру в одиночестве, чтобы она согнала эту воду. Лаура несколько раз тяжело сглатывает и пытается смахнуть ее, пока она не полилась ручьем. Мужчина вновь подходит к черным дискам, берет один, кладет на специальный столик Сары. Музыка наполняет квартиру в очередной раз. Это так похоже на то, что сделала бы Сара, и впервые мне кажется, что, возможно, я полюблю Джоша. Он даже подпевает под музыку, как иногда делала она.
Любовь – это послание, любовь… Любовь – это… любовь.
Бо́льшая часть коричневых коробок остается в квартире – за ними приедет Армия спасения. Оставшиеся Лаура с Джошем сносят вниз, к огромному, прикрепленному к машине металлическому ящику на колесах. Мусорные пакеты Лаура относит в конец коридора к мусоросборнику. Дверь она оставляет открытой, и я слышу, как ее шаги замирают, когда она возвращается назад в квартиру. Потом я слышу, как она вновь бежит к мусоросборнику и достает один из пакетов. Ее шаги звучат все глуше, как будто она несет его на улицу, и у меня мелькает догадка, что она относит его к коробкам, которые мы берем с собой.
Я ни на минуту не покидаю переноску. Так уж выходит. Лаура прикрыла, а затем заперла ее, что с ее стороны крайне невежливо – я же залезла в нее по собственной воле! Назовите мне хотя бы одну причину, по которой нужно обращаться со мной, как с глупой собакой, которая только и мечтает сбежать из конуры. По-моему, люди даже не понимают, как иногда ранят кошачье достоинство. Я в последний раз окидываю взглядом квартиру через прутья переноски. Неужели я больше никогда не буду здесь жить?
Лаура выносит меня на улицу, мне приходится зажмуриться на полпути, потому что сквозь расположенные крест-накрест прутья решетки слишком ярко светит солнце. Лаура садится в машину, мою переноску ставит себе на колени. Джош тоже забирается внутрь, но через другую дверь, чтобы сидеть за большой круглой штуковиной, которая заставляет машину двигаться.
Раньше я ни разу не ездила в машине. Признаюсь вам, не так уж и плохо ехать, как только привыкнешь к этому ощущению: ты движешься вперед не на своих лапах. Езда даже навевает на меня дремоту, мне с трудом удается держать глаза открытыми, но я не хочу ничего пропустить и гляжу на проплывающие в окне предметы. До настоящего момента я даже не предполагала, сколького еще не видела.
Чем дальше мы едем, тем шире становятся улицы, пока я не убеждаюсь, что мы покинули Нижний Ист-Сайд. Некоторые улицы такие широкие, что даже не верится, что они настоящие. А здания! Я даже не все верхушки вижу, хотя и вытягиваю шею настолько, насколько позволяет переноска. В Нижнем Ист-Сайде я никогда не видела таких высоких зданий. В окнах некоторых я замечаю других кошек, которые греются в лучах послеобеденного солнца или прыгают на занавески, которые закрывают им обзор. Меня мучают вопросы: они всю жизнь будут жить в своих квартирах? Или однажды, как и мне, им придется куда-нибудь переезжать, потому что их люди перестанут приходить домой? Жаль, что я не могу у них спросить. Возможно, кто-нибудь из них знает, как заставить человека вернуться, после того как он тебя бросил.
Джош говорит Лауре, что он поедет по шоссе Вест-Сайд. Мы минуем широкую реку, в которой воды столько, что я и представить не могла, что в реальной жизни бывает столько воды. Там плавают лодки и люди на других странных агрегатах поменьше, которые позволяют им передвигаться по воде как будто бегом. (Я всегда жалею людей, потому что им приходится постоянно окунаться в воду, чтобы оставаться чистыми, но сейчас они передвигаются по воде без всяких причин!) На тротуарах у реки толпятся другие люди, которые несут еду, пакеты для покупок или держат за руку людей поменьше. Один из них бросает хлебные крошки огромной стае голубей – ах! Как было бы чудесно прыгнуть в самую середину стаи и показать этим глупым птицам, кто здесь хозяйка!
Лаура опускает окно со своей стороны, и тут же мне в нос ударяет множество запахов. Смесь этих ароматов заставляет меня вспомнить те времена, когда я еще была без Сары, жила на улице вместе со своими братьями и сестрами. Я чувствую запахи других машин, птиц, потеющих в своих пальто людей, свежей грязи. В это время года холода начинают отступать, поэтому я чувствую запах цветов и еще чего-то, чего назвать не могу, потому что слишком потрясена. Жалко, что нельзя оставаться на одном месте, чтобы различить запах каждого предмета и точно его назвать.
И если бы я все же здесь остановилась – прямо сейчас, в этом самом месте, – мне бы не пришлось ехать в квартиру Лауры и Джоша. Не пришлось бы начинать новую жизнь, которую придется начать. По крайней мере пока… пока в нее не вернулась Сара.
Глава 3. Пруденс
Люди называют человека, который переезжает из одной страны в другую, иммигрантом. Я переехала из Нижнего Ист-Сайда в Верхний Вест-Сайд, который, по всей видимости, находится на противоположной стороне земного шара. А если он расположен на противоположной стороне земного шара, следовательно, это абсолютно другая страна. А это означает, что я тоже иммигрантка. (Как-то Сара рассказывала об иммигрантах в Нижнем Ист-Сайде, которым пришлось переехать, потому что квартиры подорожали. Совсем как в случае со мной!)
По телевизору говорят, что иммигранты часто испытывают тоску по дому. Пока я живу здесь шестнадцать дней, но по дому тосковала только первые пять. Столько потребовалось времени, чтобы привыкнуть к здешней еде. Я так нервничала по поводу того, что вокруг все другое, что незнакомую еду вынести уже не могла. Я слышала, как Джош говорил Лауре, что им стоит купить мне что-нибудь «получше», чем этот «дешевый» корм, которым угощала меня Сара. (Нет! Я люблю свой корм! Жаль, что рядом нет Сары, которая бы велела Джошу купить мне то, что я люблю). Он купил что-то в консервной банке и сказал Лауре, что это «экологически чистая» еда. Этими словами люди называют продукты, которые получают от ферм, а не от заводов. Только эта еда была в консервной банке, а консервы делают только на фабриках. Как же еда в консервной банке может быть «экологически чистой»?
У меня взбунтовался желудок, когда я попыталась определить, что на самом деле содержится в этой еде, которая настолько отличается по запаху от моего привычного корма. Единственный раз я выбралась из шкафа, стоящего в спальне на верхнем этаже (именно туда сложили все Сарины коробки), когда меня вырвало. Джош встревожился и сказал Лауре, что, вероятно, меня следует отвезти в Ужасное место – отчего в желудке у меня все сжалось еще сильнее. Но Лаура пошла и купила корм, к которому я привыкла, и смешала его с новой едой, купленной Джошем. Хотя на вкус он был не так хорош, как мой обычный корм без добавок, по крайней мере он имел знакомый запах, и мне удалось, не нервничая, поесть.
Теперь Лаура подмешивает новую еду в мой старый корм каждое утро, только с каждым разом ее становится все больше, а старого корма все меньше. По-моему, Лаура пытается меня обмануть, думает, я не знаю, что она вскоре попробует накормить меня исключительно новой едой без грамма моей любимой. Как будто можно обмануть кошку!
Когда я жила с Сарой, первым чувством, которое я испытывала по утрам, было счастье. Я стояла рядом с ней у кухонного стола и мяукала, поторапливая ее (люди склонны тянуть время, когда кормят кошек), пока она насыпала мне еду в специальную Миску Пруденс. Потом я начинала в предвкушении бегать кругами у ее ног, пока она несла миску к столу, где я садилась есть.
Однако с Лаурой все по-другому. Лаура всегда в плохом настроении, когда входит в комнату с пожитками Сары и ставит мне на пол миску. Я это сразу понимаю, замечая, что тоненькие волоски у нее на руке едва заметно поднимаются. И даже если бы мне хотелось побегать кругами (а мне совершенно не хочется) – пол в комнате так заставлен коробками Сары, что я не могу никуда побежать, не наткнувшись на какой-либо предмет.
К тому же я не могу есть на глазах у Лауры, как ела вместе с Сарой, потому что не хочу, чтобы она слишком много знала о моих привычках в еде. Пока жила на улицах, я узнала, что вода, которая слишком долго стоит недвижимой, обычно невкусная. Теперь я люблю толкать миску с водой правой лапой, прежде чем выпить. Я должна видеть, как вода приходит в движение, чтобы постоянно быть вкусной. Сара прекрасно это понимала, поэтому наполняла миску лишь наполовину. Но Лаура наполняет миску до самых краев, поэтому на темном полированном паркете появляются брызги, которые оставляют, высыхая, белые следы. Лаура поджимает губы в тонкую линию, когда видит эти пятна, и мне кажется, она бы разозлилась, если бы увидела, что я намеренно расплескиваю воду. Вчера она принесла домой синий резиновый коврик со смешными мультяшными изображениями улыбающихся кошек (неужели Лаура действительно думает, что так и должны выглядеть кошки?) и положила его под мои миски с едой и водой, чтобы больше ничего не проливалось на пол. А может, легче прекратить наливать так много воды? Но даже если бы я нашла способ подсказать ей, сомневаюсь, что она прислушалась бы. Сара постоянно повторяла: «Лаура все должна сделать по-своему». Наверное, мне стоит благодарить ее за то, что она позволяет мне есть здесь, в окружении наших с Сарой старых вещей. Она не настаивает на том, чтобы я ела в другом месте. Не думаю, что я могла бы проглотить хотя бы кусочек без надежных, знакомых запахов вокруг.
Я мало спала, отчего чувствовала себя не вполне здоровой и более настороженной, чем раньше. Обычно сон – мое любимое времяпрепровождение, этому людям стоило бы у кошек поучиться! Кажется, люди никогда толком не высыпаются, а Лаура с Джошем не прилегли подремать ни разу с тех пор, как я сюда переехала! (В последние месяцы моей жизни с Сарой она достаточно поумнела и, следуя моему примеру, стала спать намного чаще). Но сейчас мне заснуть было тяжелее, потому что каждый раз, просыпаясь, я не сразу понимала, где я и почему все пахнет так незнакомо. Мне снова и снова приходилось напоминать себе, что я живу с Лаурой и Джошем, а не с Сарой, и когда я об этом вспоминала, у меня начинало болеть в груди, и боль шла дальше вниз, к животу. Дошло до того, что я боялась спать, потому что было больно просыпаться.
Однако пару раз мне удавалось забыться на пару минут – и это было еще хуже.
Я сижу в глубине шкафа, только-только открыв глаза. Чувствую запах из банки с моей старой едой и вижу у своей миски женщину с волосами Сары.
– Доброе утро, Сара, – мяукаю я. Та удивленно поднимает голову, но, когда волосы ее соскальзывают с лица, я вижу, что это не она. На меня пристально смотрит Лаура. Меня сбили с толку ее волосы, так похожие на волосы Сары.
Больше всего в Саре, помимо ее поющего голоса, я любила волосы. Я обожала тереться о них мордочкой, зарываться в них носом. Я часами могла бить по ним передними лапами или наблюдать, как Сара скручивает их в «конский хвост» и расплетает, замечать, как отдельная прядь в лучах солнечного света, проникающего через окна, блестит и становится немного другого оттенка, чем остальные пряди. Однажды я сидела на подголовнике нашего дивана, зарывшись в ее волосы, и в какой-то момент набила себе ими полный рот. Сара разозлилась (хотя и не смогла удержаться от смеха, когда увидела меня с полным ртом волос, будто это была мышь, которую я несу назад в свою «норку»). Я точно не знаю, зачем так поступила. Подумала только, что было бы хорошо, если бы я смогла унести немного волос Сары в свою маленькую норку в глубине нашего шкафа.
Во время одного из визитов в нашу квартиру Анис отрезала для себя немного Сариных волос. Волосы самой Анис каждый раз оказывались другими. Иногда они были короткими и прямыми, иногда – длинными и вьющимися. Бывало, она даже вплетала в них пряди других цветов, например зеленые и розовые.
Анис всегда упрекала Сару в том, что та уже тридцать лет носит одну и ту же прическу – длинные и прямые волосы, – и пора ее сменить хотя бы «ради смеха». (Что «смешного» в переменах?) Однако в тот раз ей таки удалось уговорить Сару. Анис усадила ее на один из наших кухонных стульев, обвязав ей вокруг шеи полотенце, и набросилась на голову подруги с ножницами, в результате чего волосы Сары стали намного, намного короче. Пока Анис трудилась, подружки смеялись и разговаривали о Былых Деньках, когда обе были молоды и бедны и не могли позволить себе новую одежду или профессиональную стрижку, поэтому Анис приходилось шить для обеих и самой стричься.
Мне так жалко было смотреть на то, как на пол тусклыми небольшими комками падают прекрасные волосы Сары! Я впервые была недовольна Анис. Но реакция Лауры была еще хуже. Когда она пришла в гости через три воскресенья и Сара открыла дверь, лицо Лауры застыло. Глаза расширились и заблестели ярче, чем обычно.
– Твои волосы! – воскликнула она. – Что с ними случилось?
– Тебе не нравится, – вместо ответа констатировала Сара.
– Я только… – Одна рука Лауры дернулась, как будто она хотела прикоснуться к голове Сары, но тут же остановилась на полпути. – Я всего лишь удивлена, – наконец произнесла она. – Что подвигло тебя на такие кардинальные перемены?
– Я готова меняться. Тебе нравится? – Сара выглядела смущенной. – Меня Анис подстригла.
Лаура издала звук, похожий на фырканье.
– Дело рук Анис, – повторила она. – Ты всегда можешь рассчитывать на нее в таких мелочах. – Особо Лаура выделила слово «мелочи».
Волосы Лауры выглядели и пахли, как у Сары, хотя по утрам она проводила намного больше времени, чем та, распрямляя их громким феном. Лаура очень пеклась о волосах. Должно быть, именно поэтому она так расстроилась, когда Анис подстригла Сару.
Сара еще долго потом отращивала волосы и после этого так коротко никогда их не подстригала. Когда Лаура приходила к нам в гости, она постоянно шарила глазами от макушки Сары по всей длине ее волос, пока о чем-то говорила. По-моему, Сара ждала, что Лаура заметит и что-то скажет о ее прическе. Но та молчала.
Обычно Лаура в этой комнате не засиживается, но случается – как, например, сейчас, – она долго и молча смотрит в окно, после того как накормит меня. Наблюдает за стаей голубей на крыше здания напротив. Этих же птиц можно увидеть через высокие, от потолка до пола, окна гостиной на нижнем этаже. Эти окна занимают целых две стены. Голуби цвета кофе со сливками – очень необычный для голубей окрас. Хотя, за исключением цвета, я в них не вижу ничего примечательного. Но Лаура, похоже, не может глаз от них оторвать. Она даже накручивает прядь волос на палец, как всегда поступала Сара, когда глубоко погружалась в свои мысли.
Я тоже пробовала наблюдать за голубями, чтобы понять, что же приводит ее в такой восторг, но голуби только летали большими кругами до смешного долго, а потом возвращались на крышу. Естественно, я ничего другого от них и не ожидала, потому что голуби еще глупее собак, если такое вообще можно себе представить.
В комнате стоит тишина, пока Лаура наблюдает за птицами, а я, припав ко дну шкафа, жду, когда она уйдет. Верхний Вест-Сайд – тихое место, в Нижнем никогда не было так спокойно. В нашей с Сарой квартире, когда были открыты окна, я слышала, как шуршат в опавшей листве белки и крупные жуки, поют птицы, мастеря себе гнезда на деревьях. По тротуарам прохаживались люди, разговаривали по крошечным телефонам, и в окно нашего третьего этажа лились все эти звуки. Мимо проносились машины с опущенными стеклами, из которых доносилась музыка, возвещая о том, что они приехали. Совсем как человек, который живет в вестибюле этого многоквартирного дома, звонит Лауре и Джошу, чтобы сообщить о том, что прибыла пицца или еда из китайского ресторана. В Нижнем Ист-Сайде даже при закрытых окнах всегда можно было слышать, как в соседних квартирах разговаривают люди или в трубах в стене шумит вода. Иногда я слышала даже громкий треск! Хотя и не могла понять, откуда он раздается. Я раньше его пугалась, но потом Сара объяснила мне, что это просто наше здание «оседает».
Здесь, в Верхнем Вест-Сайде, тоже есть соседи и птицы, но улица находится так далеко внизу, что ни один звук до меня не долетает. Я никогда не слышала, чтобы в соседних квартирах кто-нибудь разговаривал или включал телевизор на полную громкость. Чаще всего, когда Лаура с Джошем на работе, единственный звук, который я слышу, – звон бирки «Пруденс» на моем красном ошейнике, когда я перехожу из комнаты в комнату. Временами, если я долго сижу неподвижно, то начинаю громко мяукать – звук эхом отражается от стен и потолка и помогает мне удостовериться, что я не оглохла.
Сара никогда не любила абсолютную тишину. Вероятно, поэтому она постоянно включала музыку и смотрела телевизор. Когда бы дочь ни приходила, она говорила с ней, не умолкая ни на минуту, опасаясь услышать тишину, которая повиснет, если она говорить перестанет, поскольку сама Лаура в ответ большей частью молчала. Как-то Сара сказала Анис, что Лаура возвела вокруг себя стену молчания. Раньше мне казалось, что своей болтовней Сара пытается пробить брешь в этой стене, хотя сама я эту стену не видела. Однако в Верхнем Вест-Сайде все было по-другому, потому что здесь Лаура постоянно разговаривала с Джошем.
Мимо двери проходит Джош в красивом костюме и черных туфлях, которые он носит на работу. Рабочие вещи Лауры намного лучше гармонируют друг с другом, чем наряды Сары. Сегодня на ней черный жакет и брюки в тон, а также блестящие черные туфли на высоких каблуках. Единственная не черная деталь ее одежды – белая блузка.
Джош останавливается, когда замечает у окна Лауру, и говорит:
– Все в порядке?
– В порядке. – Лаура едва заметно улыбается и поворачивается к мужу. – Просто задумалась.
Иногда по тому, как Джош сужает и расширяет глаза, мне кажется, что он видит больше, чем другие, обычные люди. Когда бы Лаура к нему ни обращалась, его глаза шарят по ее лицу, и сразу видно, насколько ему интересно то, что она говорит. Его взгляд совершенно не похож на тревожный взгляд Сары, застывавший на лице дочери. Когда Сара обращалась к ней, Лаура всегда отводила глаза. Тем не менее иногда, когда Сара переводила взгляд на меня, Лаура смотрела на лицо матери с выражением, которое трудно описать. Кожа на ее горле натягивалась, как будто она намеревалась что-то сказать. Но когда Сара вновь переводила взгляд на нее, лицо Лауры уже вновь имело обычное выражение, и она говорила матери что-то ничего не значащее, например: «Вкусный кофе».
Джош отрывает взгляд от лица Лауры лишь для того, чтобы еще раз обвести взглядом комнату.
– Где Пруденс?
– Прячется в шкафу. – Мой хвост со свистом рассекает воздух, когда Лаура называет мои действия «прятками», вместо того чтобы дать им правильное определение – я жду, пока она наконец уйдет.
– Как она полюбила этот шкаф, – произносит Джош.
– Ей нужно время. – Лаура смахивает мою шерстинку с рукава своего жакета. – По-моему, ей пока не очень уютно. Похоже, она очень мало спит.
Джош подходит к Лауре и нежно проводит рукой по ее щеке.
– В последнее время столько всего навалилось.
Лаура касается своей рукой его ладони, но делает шаг назад, чтобы он больше не трогал ее лица.
– Я в порядке, – повторяет она. Потом смотрит на свои наручные часы и говорит: – Если мы не поторопимся, опоздаем.
Я прислушиваюсь к звуку их шагов на лестнице. Интересно, сколько еще мне придется здесь жить, пока не вернется Сара и не заберет меня в Нижний Ист-Сайд?
Каждое утро, после того как Лаура с Джошем уходят на работу, я брожу по квартире и пытаюсь найти себе место, где можно уютно устроиться и долго, крепко поспать. Дни идут, а мне все острее необходимо хорошо выспаться. Однако трудно выспаться, когда все пахнет не так, как должно. А Лаура еще больше усложняет задачу, потому что всегда убирает и моет пол с вонючими распылителями и полиролями, которые пахнут так, как, по мнению людей, должны пахнуть лимоны и сосна. Особенно ей не нравится, когда под кухонным столом валяются крошки. Лаура утверждает, что от крошек заводятся тараканы и мыши (хотя о последних ей волноваться не стоит, пока я здесь), и я вспоминаю рассказы Сары о том, как им приходилось поддерживать чистоту в квартире, где они жили с Лаурой, когда та была еще маленькой.
Я залезаю в коробки Сары и вылезаю из них, пытаясь уютно устроиться среди знакомых запахов. Прижимаюсь щекой к вещам, впитываю Сарин запах, но коробки заполнены доверху, поэтому лечь и поспать я не могу. Вчера я попыталась зарыться в большой пакет «Любовь спасет день», который лежит на боку в одной из коробок. Тогда я подумала: там пахнет, как у нас с Сарой в квартире, и, если мне удастся зарыться поглубже, чтобы окружить себя нашим чудесным общим запахом, получится что-то вроде пещерки.
Понадобилось время, но я вытащила часть газет и журналов и расчистила местечко, чтобы протиснуться внутрь. Но когда я извлекла все бумаги, то поняла, что на дне находится предмет из холодного металла – совершенно непригодный для лежания. Даже с помощью своего «лишнего» когтя я не могла бы его передвинуть. Когда Джош вернулся домой и увидел разбросанные на полу старые газеты, он засмеялся и сказал:
– Кто-то, похоже, сегодня весело провел день. – Не знаю, что его натолкнуло на эту мысль (мой день можно назвать каким угодно, только не веселым), но, по всей видимости, предположение ему понравилось, потому что он продолжал улыбаться, складывая назад все эти газеты и журналы. Времени уборка заняла у него больше, чем нужно, потому что он сначала читал эти газеты, а только потом складывал.
Он запихнул всю эту прессу назад в пакет «Любовь спасет день», а потом отнес его в Домашний кабинет – комнату, соседнюю с этой. Мне этот поступок кажется разумным. В той комнате уже множество журналов, потому что Джош работает на компанию, которая их издает.
Теперь я медленно крадусь в Домашний кабинет, прислушиваясь к звуку шагов – на всякий случай, – несмотря на то что слышала, как Лаура с Джошем ушли на работу. Домашний кабинет слишком переполнен тем, что Джош называет «памятными вещами», а Лаура просто «хламом» (хотя она дразняще улыбается, когда это говорит), чтобы стать для меня по-настоящему уютным. Но здесь есть чудесная нагревающаяся кровать для кошки, которая расположена на письменном столе перед небольшим экраном телевизора. К кровати крепится игрушечная мышка на поводке, что лишний раз подтверждает, как мало такие люди, как Джош, знают о мышах. Во-первых, игрушечная мышка совершенно не похожа на настоящую. Во-вторых, ни одна мышь не позволит человеку усадить себя на поводок, потому что даже мыши умнее собак.
Джош любит использовать кровать для кошек как когтеточку, тренируя свои пальцы по несколько часов безостановочно. Странно, но они издают клацающие звуки, а не звук царапающих когтей, обычный для когтеточки. Если Джош видит, что я сплю на ней – используя ее по прямому назначению, – он сгоняет меня, чтобы самому сесть за нее и использовать уже не по назначению. Поэтому теперь я захожу сюда немного подремать днем, пока Джош на работе. Когда он заставал меня на столе первые пару раз, он говорил, что я должна держаться отсюда подальше – такое «правило». Если бы я так не устала от недосыпания, вероятно, я нашла бы попытку Джоша навязать мне «правила» смешной. Все кошки с рождения знают, что бессмысленно обращать внимание на бессмысленные правила, устанавливаемые людьми. Кроме того, меньше люди знают – крепче спят.
Мне удается немного поспать, но все вокруг пахнет слишком незнакомо, чтобы можно было полностью расслабиться. Я осторожно ступаю с кровати для кошек на стол, со стола на кресло, стоящее перед ним, а потом с кресла спрыгиваю на пол. Затем возвращаюсь в комнату, где Лаура меня кормит. Тут стоят все коробки Сары.
Похоже, Лаура не любит заходить в эту комнату, но я должна признать, что она очень аккуратно придерживается расписания – намного лучше Сары. Каждое утро она кормит меня в одно и то же время, за исключением воскресений – единственный день, когда Лаура не ходит в контору. Она, как и Сара, работает в юридической фирме, но, по всей видимости, работа Лауры намного важнее, чем набор текста, потому что людям из ее конторы она необходима с той самой секунды, как просыпается. Вечером, возвращаясь домой, она приносит с собой большие пачки бумаг, чтобы поработать еще и дома. Читая свои бумаги, Лаура надевает очки – скорее всего и на работе она тоже ходит в очках. По бокам на переносице у нее остаются едва заметные розовые следы.
Рабочие дни Лауры длиннее Сариных, обычно она возвращается домой намного позже наступления сумерек, чтобы покормить меня перед сном. Джош по вечерам часто ходит куда-нибудь с друзьями по работе, с сослуживцами, но даже он возвращается раньше Лауры. Порой он выражает сожаление по поводу того, что она так поздно приходит домой, но Лаура объясняет: дела ее клиентов расстроятся, если она будет работать меньше, и тогда ее начальство станет поручать ей меньше дел. Мне кажется, что получать меньше работы – это хорошо. Но Лаура явно придерживается иного мнения. Кажется, чем больше некоторые люди работают, тем больше им приходится работать. А смысл где? Однако мне многие из людских поступков кажутся бессмысленными.
Стены в этой комнате выкрашены желтой краской, и запах ее до сих пор не выветрился. Пол выстлан гладкими деревянными досками, которые натирали до тех пор, пока в солнечном свете они не стали блестеть, как водная гладь. В первые несколько дней после переезда я думала, что пол на самом деле сделан из воды, таким он был скользким. Не сразу я научилась передвигаться здесь так, чтобы подо мной не разъезжались лапки, когда я бежала или слишком быстро поворачивалась.
Такие же скользкие деревянные доски покрывали пол и во всех остальных помещениях квартиры, и даже Лаура с Джошем иногда на нем поскальзывались. Как-то Лаура рухнула прямо на Джоша, когда они шли по коридору. Он подхватил ее, чтобы она не упала. Я бы не позволила, чтобы человек меня так хватал, но Лаура выкрутилась и рассмеялась. Она вообще много смеется над поступками Джоша. Иногда он комкает бумажную салфетку в руке, подносит ее ко рту, а потом кашляет – смятая салфетка вылетает. «Ой, прости меня, – говорит он. – Не знаю, как это произошло». Мне это кажется нелепым, но Лаура всегда закатывает глаза и смеется. Как несправедливо! Когда я выплевываю клубок волос, Лаура не закатывает глаза в восторге и не восклицает: «Пруденс! Как смешно!», а начинает сердито убирать за мной.
Эта комната практически пустая, если не считать коробок с вещами Сары и сгруженных в одном углу четырех темно-коричневых стульев с черными кожаными сиденьями. Я попыталась пометить хотя бы один стул в этой комнате когтями, как пометила наш диван в Нижнем Ист-Сайде (единственным моим желанием при этом было сделать эту комнату хоть немного похожей на мое прежнее жилье), но Лаура застала меня за этим занятием и решительно сказала: «Нет! Нет, Пруденс!» Не понимаю, почему она так разволновалась. Она могла бы просто спокойно сказать: «Пруденс, в Верхнем Вест-Сайде метить стулья считается дурным тоном», и я бы отлично ее поняла. Наверняка это лучше, чем крик.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?