![](/books_files/covers/thumbs_240/koshki-docheri-koshkam-i-docheryam-kotorye-ne-vsegda-prihodyat-kogda-ih-zovut-70914.jpg)
Автор книги: Хелен Браун
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
9
Ярость
Жизнь слишком коротка, чтобы есть бананы с пятнышками
Когда тяжесть в груди немного отступила, я перевернула подушку. Она промокла от слез, а у меня не было сил менять наволочку.
Скрипнула дверь – в комнату вошел Филипп. Я сказала, что никого не хочу видеть. Чем он мне поможет? И кто-то должен побыть с Катариной.
Я вытряхнула таблетку снотворного из пластикового пузырька, проглотила ее и стала ждать, когда лекарство подействует. При свете ночника ярко блестели обложки книг, которые я начала читать до того, как узнала о раке. История американской Войны за независимость уже не казалась такой захватывающей. На другом конце комнаты стояло наше свадебное фото. У Филиппа тогда было больше волос. А я была не такой толстой.
Рядом с фоторамкой пристроились маленькая кошачья статуэтка, которую Филипп привез из Египта, и миниатюрная тарелка, которая очень нравилась маме. На ней был изображен дикий пляж в сине-сиреневых тонах. Хотя пейзаж напоминал Новую Зеландию, тарелку сделали в Дании.
Если верить авторам женских журналов, пребывающих в перманентном творческом кризисе, содержимое дамской сумочки может многое рассказать о личности ее владелицы. Лучше бы заглянули в нижний ящик прикроватной тумбочки.
В верхнем у меня лежали запасные беруши, сборник кроссвордов, леденцы от боли в горле, ручки, обрывки бумаги, увеличивающее зеркало (чтобы выщипывать усики), тюбик крема для рук, который не заканчивался уже целую вечность, и лавандовое масло – иногда я брызгала им подушки.
Зато нижний ящик был настоящей гробницей фараона, где хранились бесценные сокровища. Пластиковый амулет, который Сэм купил для меня за несколько месяцев до гибели; самодельные открытки, покрытые блестками и исписанные неровным детским почерком. Среди них – одна совсем недавняя, и буквы там, конечно, более четкие. Два фламинго, один заботливо склонился над малышом. «Дорогая Хелен, поздравляю с Днем матери. Ты хорошо меня воспитала. Я тебя люблю. Лидия».
Я провела носом по строчке «Я тебя люблю» и прижала открытку к груди.
Еще в ящике хранилась кассета с записью маминого пения – она выступала на национальном радио в 1953 году. Мама выбрала сентиментальную песню, музыкант играл слишком медленно, но за всеми дефектами пленки я прекрасно различала глубокое звучание ее контральто.
Как бы я хотела, чтобы мама была рядом. Она бы приструнила Лидию и сказала хирургу, что та напридумывала себе всяких ужасов. С другой стороны, мама, наверное, и так присматривает за мной и посылает подсказки всякий раз, когда моему благополучию что-то угрожает.
Если от хорошего стоит ждать хорошего, то рак, возможно, и правда показатель скопившейся внутри злости. Столько лет сдерживаемой ярости подточили мой иммунитет. Признаюсь, у меня были поводы, чтобы выйти из себя.
Может, мне станет легче, если я выплесну все на бумагу. Открыв верхний ящик, я схватила ручку и набросала список людей, к которым у меня накопились претензии: провинциальные издатели, отказавшиеся печатать мою колонку, те, кто вычеркнул меня из своей жизни, подвел или решил стать буддийской монахиней. Этот список дополнился перечислением прочих обид, многие из которых могут показаться, мягко говоря, незначительными.
Я устала:
– Постоянно менять бумагу в туалете.
– Быть единственной, кого волнует чистота в доме, и женщиной-прачкой!
– Всегда выбирать банан с пятнышками, чтобы другим достались свежие фрукты.
– Уступать другим самое удобное кресло.
– Устала от людей, которые сначала спрашивают: «Что на ужин?», а потом сокрушаются: «Опять спагетти болоньезе?…» – и проверяют срок годности на упаковке, как будто я хочу их отравить.
– Когда кто-нибудь снисходит до того, чтобы взять в руки пылесос, и при этом ждет, что его будут хвалить, будто он соткал золотое руно из застрявших в сливе волос.
– От людей, которые закатывают глаза, когда я прошу помочь с компьютером или электрическими приборами.
– От бесконечных дедлайнов в журналах, а теперь и с книгой.
– Устала говорить «Да, я с удовольствием приду к вам на ланч после тенниса», хотя это ложь. Я даже в теннис не играю.
– От сада. У меня не хватает на него сил, поэтому он похож на пустыню Гоби.
– Часами ждать, когда Филипп вернется с работы, а потом ворчать из-за того, что в конце концов я сожгла ужин.
– Пытаться быть идеальной женой корпоративного работника – и вновь и вновь терпеть неудачу.
– Забывать, что такое веселье.
– Уставать. Падать от усталости на протяжении многих лет. У меня нет сил.
Я принадлежала к поколению женщин, которым нужно было Все И Сразу. Вместо того, чтобы учиться на маминых ошибках, я пыталась ее превзойти, успеть еще больше – и делала только хуже. Практически любая знакомая женщина среднего возраста жаловалась мне на жуткую усталость.
Я не только взвалила на себя домашние обязанности, от которых мама успешно открещивалась, но и пыталась построить успешную карьеру. В бытность свою одинокой матерью я так выматывалась за день в газете, что вечером у меня не хватало сил провести время с детьми. Материнство и работа сплелись в прочную страховочную сетку, которая теперь расползалась на глазах.
Над моими попытками быть хорошей «корпоративной» женой можно только посмеяться. Помнится, на одном приеме я изо всех сил пыталась занять юриста из Сиднея тем, что мне самой казалось увлекательным разговором, а он неожиданно посмотрел на меня и сказал: «Я не слышал подобных лекций со времен учебы в университете!» И не стоит забывать о конфузе, случившемся на семинаре по бизнесу. Я сопровождала Филиппа в одной из деловых поездок и решила посетить с ним лекцию по экономике. Так меня уже в проходе к нашим местам остановила сотрудница отеля с вопросом: «Вы же понимаете, что здесь сейчас будет лекция по экономике, мадам?»
А теперь еще дочь уезжает на Шри-Ланку, чтобы стать буддийской монахиней, – и как раз тогда, когда я узнаю, что смертельно больна!
И все-таки я не могу до конца поверить в то, что гнев вызывает рак. Я знаю кучу злых людей, которые умерли от сердечного приступа, и немало очень приятных личностей, которые стали жертвами этой болезни.
Опять же, я не принадлежала к числу людей, которые наплевательски относятся к своему здоровью. Я не курила, не принимала гормональные препараты. Редко пила больше двух бокалов вина, причем предпочитала красное – за антиоксиданты. Йога была неотъемлемой частью моей жизни, и я была завсегдатаем отдела органических продуктов.
Но с генетикой я ничего поделать не могла. Или с затяжным стрессом, вызванным гибелью Сэма, разводом, новым браком и переездом. Да и вызванная менопаузой гормональная буря внесла свой вклад.
Не стоит забывать и об окружающей среде! Помню, в шестидесятых родители по вечерам водили нас играть на пляж Паритуту в Нью-Плимуте. В то время никто не знал, что фабрика неподалеку производит «Агент Оранж» – химическое оружие для войны во Вьетнаме.
По крайней мере, никто не должен был об этом знать. Яркий оранжевый поток устремлялся со скал прямо в море и радовал глаз детей, выросших на истории про волшебника из страны Оз. Наш город не был изумрудным, он был оранжевым! Помню тревогу, прозвучавшую в папином голосе, когда он звал нас отойти от воды. Слишком поздно. Мы с Мэри уже успели пробежаться босиком по волшебной реке. Папа велел нам вымыть ноги.
Еще был случай, когда мы сидели за обеденным столом и кто-то заметил за окном красные облака. Мы поспешили на улицу: небо зловеще переливалось, хотя солнце давно уже село. Потрясающее и пугающее зрелище. Папа сказал, что где-то в Тихом океане проводят испытания атомного оружия. И добавил, что лучше нам все-таки вернуться в дом.
И тем не менее из всех теорий возникновения рака была лишь одна, которой я могла доверять. Теория невезения. В случае с раком груди, настоящей чумой женского населения, вопроса «Почему я?» или «Почему не я?» даже не стояло.
Если уже слишком поздно и я умру – что ж, все мы когда-нибудь умрем.
Я потянулась за чистым листом бумаги.
Что я хочу увидеть/сделать до того, как умру
– Еще раз съездить в Париж и долину Луары. Посмотреть сад Моне в Живерни и Версальский дворец.
– Съездить в круиз по Северной Европе. Да, мы уже настолько старые!
– Слетать в Сан-Франциско и увидеть осень в Северной Америке.
– Посетить галереи Чикаго, а также Бродвей и галереи в Нью-Йорке.
– Лас-Вегас. А почему бы и нет? Всегда хотела своими глазами увидеть закономерный итог западной цивилизации.
Согласна, я не оригинальна. Но ничего плохого в этом не вижу.
На третьем листе бумаги я написала:
Что мне нужно на самом деле…
Ручка застыла над бумагой.
Друг.
У меня много замечательных друзей, но они с головой погрузились в семейные хлопоты и работу. Не хочу становиться для них еще одним поводом для беспокойства. Были в моей жизни и другие друзья. Те, кому я помогала разобраться с проблемами и выступала в роли участливого слушателя, а не наоборот. Для них я всегда была человеком, на которого можно опереться. Может, я боялась собственной ранимости…
Мне нужен был кто-то, кто поймет мою боль, но не будет раздувать трагедию из легкого приступа мигрени. Кто не станет все время возвращаться к собственным проблемам. Кому не в тягость будет сидеть рядом день и ночь. Друг, который знает, когда меня нужно обнять, а когда следует оставить наедине с собой. Друг, который знает, как меня рассмешить.
Я с улыбкой перечитала список требований к идеальному другу. Вряд ли найдется человек, соответствующий моим запросам. Но вот кошка…
Опустившись на колени рядом с кроватью, я достала из-под матраса серебряную коробку с наработками для свадьбы. Сняла крышку и перевернула ее; по полу разлетелись фотографии роскошных невест и пышных церемоний. Записки с жалобами и мечтами идеально поместились в коробке. Я закрыла крышку.
Дверь приоткрылась, и в проеме появилось обеспокоенное лицо Филиппа. Милый мой. Он поставил на тумбочку стакан воды и помог мне лечь.
– Как думаешь, где она сейчас? – спросила я.
– Лидия? – уточнил он, укрывая меня простыней и ласково целуя. – Уже в самолете.
Я представила, как она ковыряется в вегетарианском обеде где-то в небе над Индийским океаном.
И счастливо скользнула в сон без сновидений.
10
Амазонки
Племя женщин, у многих из которых была только одна грудь
К утру настроение у меня улучшилось. Сквозь жалюзи пробивался солнечный свет. Рядом спал Филипп. Я разбудила его, и мы пошли выпить кофе и купить свежего хлеба.
Независимо от того, что принесет мне этот день, все будет хорошо. Я как-то смотрела передачу Стивена Хокинга о Вселенной. Тот факт, что все мы сделаны из звезд, странным образом меня успокаивал. Наши тела в буквальном смысле состоят из частиц, оставшихся после Большого взрыва. Мы не умираем. Мы превращаемся в звездную пыль. Пыль к пыли.
Я надеялась, что смогу быть храброй, как мама. Когда у нее диагностировали рак кишечника в последней стадии, она восприняла новость стоически. «Я уплываю на свой остров, – сказала она с мечтательной улыбкой. – Там так красиво. Я его уже почти вижу. Я возвращаюсь на Бали». У женщин в нашей семье какая-то мистическая связь с островами?
Кажется, в тот момент мама больше заботилась о нашем благополучии, чем о своем. Пока рак пожирал ее внутренности, а кожа приобретала восковой оттенок, она целыми днями принимала гостей, стремящихся выразить сочувствие, и отвечала на телефонные звонки тех, кто был не в силах скрыть свое горе.
Когда боль отступала, она просто лучилась счастьем и говорила, что это лучшие дни в ее жизни. Как-то мы сидели вдвоем, а мама подняла костлявый палец и сказала: «Смотри на меня. И запоминай».
Местный священник навестил ее, чтобы удостовериться, не пришла ли пора провожать прихожанку в последний путь. Я отвела его к ней в комнату и закрыла дверь. Мама нечасто ходила в церковь, зато пела в хоре. Она всегда говорила, что ее молитва – это пение. Через несколько минут священник вышел; он выглядел потрясенным и все говорил, что никогда прежде не встречал настолько умиротворенного человека. Шах и мат.
Наполовину актриса, наполовину гуру, мама ослепляла нас всех.
Присев на кровать, я слушала, как мама планирует собственные похороны, и делала пометки в блокноте. Она не хотела, чтобы гости сразу впали в уныние, поэтому выбрала в качестве первой песни «Утро настало» Кэт Стивенс. Затем мама хотела, чтобы друзья из хора выстроились перед алтарем и спели ее любимый гимн «Дай мне, Господи, быть орудием Твоего мира». Слова, приписываемые святому Франциску Ассизскому, – высшее выражение материнской любви: «Дай мне, Господи, утешать, а не ждать утешения, понимать, а не ждать понимания, любить, а не ждать любви».
– Я так волнуюсь, – прошептала мама. – Как думаешь, сколько людей придет?
– Не знаю, – ответила я, стараясь придумать цифру побольше. – Человек сто пятьдесят?
– И все? – Маму мой ответ не обрадовал.
– Ну, нет. Может, в два раза больше.
Устроившись поудобнее на подушках, чья белизна подчеркивала ее заострившиеся черты, мама довольно улыбнулась.
– А когда гроб будут выносить из церкви, пусть кто-нибудь поет «Bali Ha’i»[14]14
Песня из мюзикла 1949 года «South Pacifi c».
[Закрыть], – продолжила она давать инструкции.
В 1963 году мама прославилась в городе, сыграв Кровавую Мэри в мюзикле «South Pacifi c». Я спросила, не знает ли она кого-нибудь из местных, чей голос может сравниться с ее. Мама весьма категорично покачала головой. Тут потребуется исполнитель международной величины. Вот Сара Вон[15]15
Одна из величайших джазовых вокалисток XX в., наряду с Билли Холидей и Эллой Фицджеральд.
[Закрыть] подошла бы.
– Да, потрясающее будет зрелище, – вздохнула мама. – Жалко, что я не смогу прийти. Хотя, думаю, часть меня все-таки будет там присутствовать.
Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу быть такой же сильной ради своих детей. По сравнению с мамой я настоящая трусиха. Хотя мы с ней нередко ссорились (в основном по поводу секса и замужества), мы были очень близки. Фактически, мы спорили с собственным отражением. Я до сих пор иногда набираю мамин номер, чтобы ощутить связь с ней.
Будучи журналистом, мама с раннего возраста приучала меня к печатной машинке. Я, конечно, сопротивлялась, как могла, но в результате стала именно тем, кем она хотела меня видеть. Когда мы узнали, что мама умирает, я ощутила виноватое предвкушение свободы. Наконец-то я разделаюсь с образом, в рамки которого она меня загнала! Но было слишком поздно. Я жила по ее выкройке.
Когда мы с Филиппом встретились в тот день в клинике, у хирурга были плохие и хорошие новости. Да, анализы подтвердили, что у меня рак. Опухоль разрослась почти до семи сантиметров в диаметре. Зато, судя по всему, пока обошлось без метастазов. Конечно, еще рано об этом говорить, но, вполне возможно, после удаления правой груди – при условии, что в левой все чисто, – я смогу вернуться к нормальной жизни.
Нормальная. Жизнь. Аллилуйя! Я бы расцеловала доктора, если бы она не находилась под надежной защитой письменного стола. Я давно заметила, что хирурги не слишком любят, когда их трогают, хотя это странно, если учесть, как глубоко они сами погружаются в других людей. Идя по улице после беседы с врачом, я с наслаждением подставляла лицо зимнему солнцу. Голые ветви деревьев тянулись к невинно-голубому небу. Чайка, сидящая на макушке статуи, чистила перья и снисходительно поглядывала на тепло одетых людей, с поднятыми воротниками.
Я скользила по морю бесстрастных лиц, уткнувшихся в айподы и мобильные телефоны. Такое чувство, что весь мир поразил синдром Аспергера. Склонившись над маленькими коробками и подключившись к ним при помощи свисающих с ушей проводов, люди все сильнее привязывались к несуществующей реальности. Прикованные к абстрактному, оторванные от жизни, они превращались в полулюдей-полуроботов. Как бы мне хотелось, чтобы они на секунду остановились и почувствовали эфемерную радость быть человеком, впитали красоту этого мира. Ведь мы здесь так ненадолго…
Ожидая в приемной, когда меня вызовут на МРТ, я заполняла анкету и наткнулась на вопрос, не страдаю ли я клаустрофобией. «Слегка», – нацарапала я посредине между вариантами «да» и «нет». Некоторым пациентам приходится давать общий наркоз перед тем, как погрузить в утробу МРТ. Лично мне эта процедура напоминала рождение наоборот.
Врачи снова принялись называть меня «милочкой», в частности рентгенолог, который делал мне в руку укол с окрашивающим раствором. Ради спокойствия и процветания этой больницы, всех медсестер, докторов, техников, лаборантов и санитаров с анализами и тележками я бы хотела вытатуировать у себя на лбу фразу: «Милые милочки, ПОЖАЛУЙСТА, не называйте меня так!»
Сестра предупредила, что в аппарате будет шумно, и предложила на выбор джаз или классику в наушниках. В обычной ситуации я предпочла бы классику, но у медиков странные понятия о вкусе (вспомните белые лилии!). С них станется включить оперу Вагнера или похоронный марш. Джаз безопаснее.
Две медсестры уложили меня на каталку, как кусок мяса на поднос, и вручили тревожную кнопку на случай, если в МРТ мне станет дурно. Лежа на животе, так что груди торчали точно в нужных отверстиях, я поехала внутрь аппарата под «Девушку из Ипанемы»: «Высокая и загорелая, юная и привлекательная…»
Я всегда недолюбливала эту песню, а теперь прямо-таки возненавидела, поскольку в этот момент чувствовала себя приземистой, бледной, старой и уродливой – словом, полной противоположностью той бразильской красотки. Слава богу, вскоре все звуки потонули в гудении МРТ.
– Все в порядке, миссис Браун? – спросил мужской голос в наушниках.
Предупредительность молодости в голосе, солнечный австралийский акцент… Я неожиданно приободрилась. К тому же он не назвал меня милочкой!
– Да! – крикнула я, хотя, наверное, кричать было совсем не обязательно.
Гудение сменилось ритмичным позвякиванием. Меня как будто засунули внутрь гигантского колокола. Я подумала о Лидии и представила, что мы вместе медитируем где-нибудь в монастыре на Шри-Ланке. В самом сердце загадочной земли и спокойствия. Вот только монастырский колокол хорошо бы слегка приглушить!
Я позволила воспоминаниям увлечь меня в другое время и перенести в тот день на пляже, когда я со своим другом Яном прогуливала уроки после экзаменов в шестом классе. Блестящий черный песок, мандариновое солнце, нависшее над горизонтом. Совершенный момент между детством и юностью, когда я впервые познала блаженство.
– Вы хорошо справились, – сказал рыжеволосый молодой человек. Именно его голос я слышала в наушниках.
– А разве могло быть иначе?
– Некоторые люди двигаются.
К счастью, МРТ показала, что в левой груди все чисто.
В тот же день я позвонила сестре Мэри в Новую Зеландию. Восемь лет назад она перенесла мастэктомию и понимала, как я себя чувствую, поэтому разговаривала со мной спокойным, мягким тоном.
– Не бойся, ты не будешь одинока, – сказала она. – Очень скоро ты найдешь друзей. Я нашла, и ты тоже найдешь. Многие женщины прошли через это, они знают, как тебе помочь. Ты даже не представляешь, насколько важна может быть их поддержка.
Мэри не разговаривала со мной таким тоном с тех самых пор, как мы были детьми. Она очень ответственно подходила к роли старшей сестры, Защитницы. Расстояние, которое проложило между нами время, испарилось. Сестра потеряла левую грудь. Я лишусь правой. Мы будем идеальной парой.
Мы словно вернулись в нашу общую комнату с желтыми нарциссами на обоях. По утрам я смотрела на разбросанные по подушке кудри Мэри, и меня охватывало удивительно сильное чувство привязанности. Мы все делали вместе: играли в куклы и поздно ночью слушали сериалы по радио, пока не начинали слипаться глаза.
А потом это вдруг прекратилось. Мэри подарили новое транзисторное радио синего цвета; она начала слушать десятку лучших поп-исполнителей, купила бикини и сказала маме, что хочет отдельную комнату. Мама объяснила мне, что Мэри все-таки на пять лет старше, она уже выросла и у нее появились другие интересы. Я не понимала, почему это мешает сестре играть со мной в куклы или слушать радиошоу «Жизнь с Декстером», но смирилась и переехала в комнату поменьше, рядом с туалетом.
А сейчас Мэри предлагала побыть со мной, пока я буду приходить в себя после операции. И я с радостью приняла предложение.
Стоя вечером под душем, я внимательно разглядывала правую грудь, с которой мне вскоре предстояло расстаться. После операции ее бросят в больничную печь. Может быть, она превратится в облако. Странно, но, подумав об этом, я приободрилась. Мысль о том, что часть моего тела будет плыть над городом клочком тумана, чтобы слиться со звездной пылью, не могла не радовать.
Когда-то упругая и подтянутая, моя грудь утратила форму после того, как я с ее помощью вскормила четверых детей. Ну и, возможно, привлекла пару-тройку мужчин. Я пробежалась пальцами вокруг соска, под которым затаился враг. За исключением припухлости от биопсии, на ощупь он ничуть не изменился. Никакого рака. Злокачественные клетки затаились.
Наверное, потерять грудь не так уж страшно, подумала я. В детстве мама рассказывала мне о племени воинственных амазонок, которые сами отрезали себе правую грудь, чтобы она не мешала стрелять из лука. Мама, мама… Она всегда любила делиться любопытными фактами о человеческих нравах. Под ее руководством я впитывала книги Энид Блайтон[16]16
Известная британская писательница, работавшая в жанре детской и юношеской литературы. Она стала одной из наиболее успешных подростковых писательниц XX века.
[Закрыть] и одновременно разглядывала изображения африканских рабов, которых перевозили в корабельных трюмах, как скот.
Устроившись на коленях у мамы, я представляла храбрых амазонок, которые бегут через джунгли, потрясая единственной грудью, а потом раскачиваются на тарзанке и плюхаются в Амазонку. Уже в зрелом возрасте я узнала, что на самом деле древние воительницы жили не в долине Амазонки, а где-то в окрестностях современной Турции. Признаюсь, я была слегка разочарована. В любом случае, если они могли отрезать себе грудь без анестезии, мне-то чего бояться?
Кто-то позвонил в дверь. Я не торопилась открывать. Наверное, Катарина опять задержалась, и теперь ей лень искать ключи на дне сумочки. Неспешно накинув халат, я спустилась в холл, на ходу готовя обвинительную речь. В скором времени в этом доме все изменится. Пора моим близким учиться быть самостоятельными.
– В последний раз… – начала я, открывая дверь.
На пороге стоял мужчина. Точнее, Нэд. Руки в карманах, дикий взгляд, вид еще более взъерошенный, чем обычно.
– Прости, я думала, что это Катарина, – сказала я, внезапно почувствовав себя неуютно в халате, хотя Нэд, кажется, ничего не заметил.
– Есть новости от Лидии? – рассеянно спросил он.
– Нет, – ответила я, все еще злясь на него за то, что он похитил мою дочь и увез в аэропорт. – Наверное, она только добралась до монастыря. А у тебя есть новости?
– Нет, – буркнул Нэд, изучая носки ботинок.
Да, не одну меня ранил отъезд Лидии. Плотнее запахнув халат на груди, я пригласила Нэда в дом и поставила чайник на плиту. Несмотря на определенную долю взаимной неприязни, сейчас мы могли вместе выпить чаю. Я открыла холодильник. Нэд пошатнулся и вцепился в спинку стула.
– С тобой все в порядке?
– Не уверен, – пробормотал он. – Я прекратил принимать лекарство.
Я сжала в руке пакет с молоком. Как я уже говорила, Лидия ничего не рассказывала о болезни Нэда. Она не любила, когда на людей навешивали ярлыки. Тем более что регулярный прием лекарств поддерживал его в нормальном состоянии. В противном случае он терял связь с реальностью и начинал слышать голоса.
Я сталкивалась с такими людьми лишь раз в жизни, еще когда работала журналисткой. Мне пришлось брать интервью у убитой горем матери, чей сын смыл свои таблетки в унитазе, а потом прыгнул в клетку со львами в зоопарке.
Опыт журналисткой работы помогает в жизни, но он же воспитывает в вас склонность к раздуванию сенсаций. Заголовок «Жертва рака убита любовником своей дочери» возник у меня в голове, пока я осторожно пятилась к подставке для ножей, стараясь загородить ее от Нэда. Сейчас мне меньше всего хотелось разбираться с накачанным, вернее – что куда хуже! – не накачанным лекарствами парнем Лидии.
Но, как оказалось, я беспокоилась зря. Нэд взял себя в руки, сел за стол и с тоской в глазах вцепился в чашку с кофе. Подобно двум престарелым кумушкам, мы принялись делиться историями о том, как нас расстроила бессердечная Лидия, которая до сих пор не потрудилась позвонить. При этом мы оба знали, что, вполне вероятно, ее самолет еще не приземлился или она не успела добраться до места, где ловит телефон. Но стыдно нам не было!
Итак, мы попили кофе, поговорили и условились, что тот, кому Лидия позвонит первому, сразу же сообщит об этом другому, после чего явно довольный Нэд ушел. Соперники стали союзниками. По крайней мере, на время.
В тот вечер я бросалась к телефону каждый раз, когда он начинал подавать признаки жизни. Нам позвонили Роб и Мэри, но Лидия молчала.
Шли дни, я стала пациентом «на полную ставку». Между разнообразными процедурами и анализами нам зачастую приходилось молниеносно принимать важные решения.
Например, моя хирург объявила, что уходит в отпуск, так что либо операция откладывается на месяц с лишним (и раковые клетки еще пять недель используют мое тело, как парк аттракционов), либо она передает меня другому врачу. Я выбрала второй вариант, хотя это и означало, что мне придется привыкать к снисходительной манере ее коллеги.
В то же время меня волновала перспектива реконструктивной хирургии. Хотя восьмилетняя разница в возрасте между мной и Филиппом с годами стала значить куда меньше, он продолжал оставаться «молодым мужем». И я не хотела шокировать его столь радикальными переменами в своей внешности – честно говоря, ради нашего общего спокойствия.
Проще всего было выбрать силиконовый имплантат. Но врач рассказала о возможности использовать для восстановления груди не силикон, а жир, уютно устроившийся у меня на бедрах. Конечно, эта операция будет куда сложнее, но перспектива превратить складку в сказку не может не радовать!
Пластический хирург показала нам фотографии своих пациенток. Она явно гордилась проделанной работой, хотя неискушенному взгляду результаты ее трудов навевали скорее мысли о докторе Франкенштейне и его монстре… Эта женщина могла сделать соски из чего угодно – из пальцев ног, из ушей. Она знала, как срезать мышцы со спины и прикрепить их на грудь – но ей больше нравилось работать с имплантатами.
Я же, в свою очередь, мечтала найти хирурга, который предпочитал бы превращать в грудь валики жира. К счастью, в нашем городе работал такой специалист. Грег участвовал во множестве международных конференций и специализировался как раз на варианте «складку в сказку». Фотографии его трудов выглядели не столь отталкивающими (правда, не исключено, что он просто лучше фотографировал).
Тем временем я стала настоящим экспертом в том, что касалось рук хирургов. Руки Грега с мягкими пальцами и веснушками на тыльной стороне внушали доверие. Этот невысокий и худощавый человек обладал каким-то мальчишеским обаянием и был очень общительным (для хирурга). Глядя на его светлую кожу и рыжие волосы, я невольно задумывалась, а не был ли он в прошлой жизни шотландским волынщиком. В общем, Грег располагал к себе с первой минуты знакомства.
Как мне сказали, для мастэктомии и последующей реконструкции груди потребуются три хирурга и несколько ассистентов; я проведу на операционном столе почти восемь часов, а восстановительный период займет три месяца (как я поняла потом, этот срок был рассчитан на двадцатилетнего победителя Олимпиады с невероятно высоким болевым порогом). Грег оставит у меня на животе шрам в форме улыбки и постарается расположить его как можно ниже, чтобы потом я смогла носить бикини. Как будто я до операции их носила.
В то же время он планировал слегка уменьшить мою левую грудь, чтобы она не слишком отличалась от правой. И конечно, он сделает все от него зависящее, чтобы художественно скрыть шрамы.
Я не торопилась проникаться его оптимизмом. То, что предлагал Грег, напоминало не обновление, а скорее полную перекройку тела. Для меня это было все равно что одновременно согласиться на прыжок с моста на резинке, подъем на Эверест и участие в мировом чемпионате по регби.
– Мы живем в обществе, одержимом грудью, – настаивал Грег.
«Что за чушь!» – подумала я. А по пути домой остановилась на светофоре и заметила скульптуру, на которую прежде не обращала внимания. Она целиком состояла из бетонных грудей.
На кухонном столе лежал DVD с фильмом о пластике груди. Меня почему-то не слишком тянуло вставлять его в проигрыватель. Судя по всему, на восстановление после этой операции уйдет больше времени, чем на то, чтобы прийти в себя после мастэктомии. И все же, пусть я никогда не была Памелой Андерсон, бегать остаток жизни амазонкой я тоже не собиралась.
DVD я смотрела вместе с мужем – и время от времени не могла удержаться от вскриков. Как эти женщины могут так легко говорить об операции, которая оставила на их теле такие шрамы?
Наверное, стоит вообще отказаться от этой затеи, подумала я. А потом вспомнила рассказ подруги о том, что она почувствовала, проснувшись после операции и увидев пустое место там, где раньше была грудь. Да, с пластикой придется помучиться, зато это поможет избавиться от психологической травмы.
Собрать трех хирургов у одного операционного стола – все равно что пригласить Леди Гагу, Анджелину Джоли и Елизавету II на один благотворительный вечер. Врачи хмурились и шелестели ежедневниками в поисках даты, которая подойдет всем троим. В результате операцию назначили через три недели. Мне казалось, что ждать придется целую вечность.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?