Текст книги "Книга Дины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kniga-diny-3600.jpg)
Автор книги: Хербьёрг Вассму
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Книга вторая
Глава 1
Сердце знает горе души своей, и в радость его не вмешивается чужой.
Книга Притчей Соломоновых, 14:10
В тот год когда Иакова опустили в могилу, Рождество в Рейнснесе было тихое.
Никто не решился навестить вдов. Лед на дороге как на заказ служил оправданием для тех, кто пожелал уклониться.
Олине жаловалась, что холодные рыдания стен отдаются у нее в суставах и не дают ей покоя.
До середины января дороги оставались непроезжими. Жизнь в усадьбе замерла.
Фома старался лишний раз пройти мимо окон залы. Его глаза – голубой и карий – смотрели вверх. Он и сам не знал, что он молится.
Если ему приказывали отнести наверх дрова, у него так дрожали руки, что он ронял поленья на лестницу.
Дина всегда сидела к нему спиной, пока он складывал дрова в короб, что стоял за ширмой с Ледой и лебедем.
Он благословлял ее спину, говорил: «Храни тебя Бог!» – и уходил.
Никто не знал, когда Дина спит. Ее каблуки, подбитые железками, стучали по полу и днем и ночью.
Тонкие страницы Библии Ертрюд дрожали на сквозняке.
Матушка Карен напоминала заморскую перелетную птицу, которая по непонятной причине осталась зимовать на севере.
От горя она сделалась совсем прозрачной, как хрупкое стекло. Темное время положило свои тени на его мягкий узор.
Она тосковала по Иакову. По его вьющимся волосам и веселым глазам. По Иакову, каким он был, пока в Рейнснесе все не разладилось.
Старость облегчала матушке Карен переход за черту, за которой обретались умершие. Прислуга думала, что она слегка помешалась. Она ходила, прихрамывая, по дому и разговаривала сама с собой.
На самом же деле она страдала от беспросветного одиночества и безнадежной тоски по прошлому.
Люди и животные. Хлев. Надворные постройки, лавка – все несло на себе печать этого одиночества.
Усадьба затаила дыхание и ждала, чтобы кто-нибудь заполнил пустоту, оставшуюся после Иакова.
Рейнснес – большое судно – плыл без кормчего и без команды.
И то, что Дина не спускалась, а ходила по ночам взад и вперед по зале в своих подкованных башмаках, только ухудшало положение.
И в ее молчании всем чудилось что-то недоброе.
Андерс вырвался из этой обители скорби и готовился к лову на Лофотенах.
Матушка Карен написала Юхану, что он лишился отца, но дом у него есть. У нее ушла целая неделя на то, чтобы найти нужные слова. И избавить его от подробностей.
Было сделано все, чтобы спасти отца, писала она. И все-таки Бог призвал его к Себе. Может, Господь в Своей неизреченной милости понял, что для Иакова было бы невыносимо остаться одноногим калекой… Господь в Своей мудрости понял, что не по Иакову такая жизнь…
Когда письмо с печальным известием было отправлено, матушка Карен с трудом поднялась на второй этаж и постучалась к Дине.
Дина стояла посреди комнаты.
Она уже хотела отойти к окну и повернуться спиной, но матушка Карен мягко сказала:
– Ты все ходишь и ходишь по зале, а ведь от этого ничего не изменится.
Может, на Дину произвели впечатление белые дрожавшие ноздри матушки Карен. А может, ее беспокойные пальцы, которые в отчаянии теребили бахрому шали. Так или иначе, но Дина вышла из своей оболочки и неожиданно проявила внимание.
– Жизнь продолжается, милая Дина. Тебе надо спуститься вниз, взять дело в свои руки. И…
Дина жестом пригласила матушку Карен сесть за овальный стол, что стоял посреди комнаты. Он был накрыт золотистой плюшевой скатертью, отделанной по краю кистями, которые шевелились от сквозняка, тянувшего в открытую дверь.
Хрупкое тело матушки Карен тяжело опустилось на стул с овальной спинкой.
Этот стол и четыре стула к нему были привезены из Бергена в первый год, что матушка Карен жила в Рейнснесе. Она сама следила, чтобы дорогую мебель осторожно доставили на берег.
И вдруг старая женщина обо всем забыла. Словно она поднялась к Дине не потому, что уже не могла выносить одиночества и огорчения.
Она не сводила глаз с изогнутых ножек стола. Точно перед ней было что-то диковинное. Потом медленно, без всякого вступления начала рассказывать историю этой мебели.
Дина прошла через комнату, закрыла дверь в коридор. И, взяв грифель и доску, села рядом с матушкой Карен. Сперва она, словно щитом, прикрывалась своей усмешкой. Потом усмешка исчезла. Дина слушала. Как будто всю жизнь хотела услышать именно эту историю.
Матушка Карен рассказывала о светлой мебели с изысканной обивкой на стульях. Иакову казалось, будто эти стулья похожи на женское тело с изящной талией и пышными бедрами.
Палец матушки Карен скользнул в небольшое отверстие в верхней части спинки. Оно было вырезано в форме сердца. Старая прозрачная рука погладила скатерть на столе и грустно задержалась на пятне, прожженном сигарой.
– Это память о тяжелых днях. Иаков очень страдал, когда остался вдовцом, – вздохнула она.
Без всякого перехода она стала рассказывать о своей сказочной жизни с отцом Иакова. О годах, прожитых в Париже и Бремене. О бесконечных плаваниях с горячо любимым мужем.
В конце концов она оказалась в Трондхейме и ждала его возвращения из Копенгагена. Но не дождалась.
Его судно потерпело крушение на юге Норвегии. Двенадцатилетний Иаков остался сиротой. Он заявил, что начнет плавать, как только вырастет.
Но больше всего матушка Карен рассказывала о полированных столах в больших праздничных залах. О зеркалах-рококо и знаменитых книжных шкафах. О многоярусных сундуках с потайным дном. Она говорила бессвязно и монотонно.
И постоянно возвращалась к той мебели, что привезла с собой в Рейнснес.
Эти стулья были обтянуты плюшем к свадьбе Дины и Иакова.
По распоряжению Иакова их перенесли из гостиной сюда, в залу. Чтобы Дина могла сидеть посреди комнаты и в хорошую погоду любоваться фьордом. Ему хотелось, чтобы она всегда и отовсюду видела прекрасные берега Рейнснеса.
Дина слушала, не меняя выражения лица. Часы в большой гостиной внизу пробили три раза. Матушка Карен очнулась. Она нежно посмотрела на Дину, очевидно уже забыв о рассказанных только что историях. Одиночество и заботы о будущем опять навалились на нее.
– Ты должна заняться чем-нибудь полезным, милая Дина! Нельзя только ходить по зале день и ночь. Усадьба требует забот. Люди не знают, что им делать. Время идет…
Дина подняла взгляд на потолочные балки. Казалось, будто кто-то начал рисовать улыбку на ее лице, но бросил, потому что она не получилась.
«Почему я должна этим заниматься?» – написала Дина на черной доске.
Матушка Карен растерялась:
– Но ведь все это принадлежит тебе! – В глазах у нее было отчаяние.
«Где это записано?» – написала Дина.
Пальцы, державшие грифель, побелели.
Однажды после полудня Дина надела штаны для верховой езды. Как девчонка, съехала по перилам лестницы. Никем не замеченная, вошла в конюшню.
Опустив голову, Вороной прислушивался к ее шагам. Как только она вошла в стойло, он вскинул голову и начал перебирать ногами, потом губами схватил Дину за плечо и добродушно обнажил большие зубы.
Конь и женщина. Через минуту они были уже единым целым.
Их заметили не сразу. Они вылетели на дорогу, идущую вдоль берега, и скрылись за морскими пакгаузами и холмами.
Те же, кто успел их заметить, всплеснули руками. Уж не почудилось ли им? Неужели Дина и впрямь вышла из дому? Неужели это она промчалась сейчас на Вороном?
Сперва их охватила надежда. Потом тревога. Ведь они уже привыкли, что Дина не выходит из залы.
Фому тут же нарядили следить за ней. Он оседлал лошадь быстрее, чем когда бы то ни было. На его счастье, Дина уехала не в горы. Она скакала по черному берегу. Фома догнал ее, но приближаться не хотел. Не предостерег ее, когда она пустила Вороного в галоп. Это было бы ошибкой. Он держался на изрядном расстоянии.
Так они и скакали, словно гонимые собственной тенью.
Наконец Дине это наскучило. Вороной был весь в мыле. У конюшни она осадила его так резко, что из-под копыт у него взметнулись осколки льда. Один угодил Фоме в ногу, он вскрикнул.
Не говоря ни слова, он поставил лошадей в конюшню. Обтер их, принес воды, бросил сена.
Некоторое время Дина наблюдала за его работой. Из-за этого руки его двигались как деревянные.
Ее взгляд скользил по его узким бедрам. Сильным рукам. Рыжим нестриженым волосам. Большому рту.
Наконец она встретила его взгляд. Один глаз голубой, другой – карий. Обеими руками Дина подняла над головой волосы. Опустила. Волосы рассыпались по плечам. Потом она повернулась и быстро вышла из конюшни.
Хозяин постоялого двора, шкипер Иаков Грёнэльв написал что-то вроде завещания. Он не рассчитывал, что оно понадобится так скоро, и поэтому не заверил его гербовой печатью и подписями свидетелей. И не оставил у нотариуса копии.
Но он говорил ленсману об этом документе. Потому что тот был не только его тестем, но и другом, и товарищем по охоте.
Мысль о том, что в Рейнснесе лежит какое-то завещание, пусть даже и не заверенное, тревожила ленсмана. Ведь у Иакова был один родной сын и двое приемных.
Конечно, Дина ему дочь, но прежде всего он – ленсман. И его долг состоит в том, чтобы все делалось по закону.
Когда непогода улеглась, ленсман отправился в Рейнснес. Он хотел поговорить с Диной наедине. О последней воле Иакова, которая хранится где-то здесь. Скорее всего в его конторе.
Дина слушала ленсмана с непроницаемым лицом. Она ничего не знала о последней воле Иакова и не видела никакого документа. Они с Иаковом не говорили о таких вещах, написала она грифелем на черной доске.
Ленсман кивнул, он считал, что действовать надо быстро. Следует достичь согласия со всеми сторонами. Прежде чем будет принято какое-нибудь другое решение. Иначе вспыхнет вражда. Он достаточно навидался такого за свою жизнь.
Когда ленсман уехал, Дина пришла в контору. Ее приход обескуражил Нильса. Он сидел за дубовым письменным столом. Выражение губ свидетельствовало об удивлении и неприязни. По его лицу с темными клочками бороды и торчащими усами можно было читать как по книге.
Дина остановилась перед столом и долго смотрела на Нильса. Он даже не шевельнулся, чтобы помочь ей. Тогда она написала на грифельной доске, что ей нужны ключи от большого сейфа.
Нильс неохотно встал и пошел к шкафу, стоявшему в простенке между окнами. Там хранились ключи.
Обернувшись, он увидел, что Дина заняла его место в крутящемся кресле за столом. Он оказался лишним.
Нильс положил ключи на стол, но не уходил, не спуская с Дины глаз. Кивком она показала ему на дверь.
Нильс не спеша вышел. Прошел мимо ящиков в лавке, не глядя на приказчика.
Потом он долго бродил по усадьбе – ему вдруг захотелось поговорить, и он донимал всех. Женщины-то у нас вдруг ожили и забегали, бросал он то одному, то другому. Думают, будто что-то смыслят в делах и документах. Мадам с важным видом сидит в конторе. Пожалуйста, он мешать не станет! Посмотрим, что из этого получится! Могла бы заранее попросить у него бухгалтерские книги, предупредила бы, что хочет проверить все накладные и контракты. Он бы все приготовил и выложил перед ней. Пожалуйста!
Нильс был темноволосый и замкнутый, Андерс – светловолосый и открытый. Если бы Андерс не был сейчас на Лофотенах, он мог бы дать Нильсу дельный совет. Но у Андерса свои заботы…
Дина искала тщательно и целеустремленно. В шкафу со старыми бухгалтерскими книгами, в железном сейфе, в ящиках и на полках. Час за часом.
Постепенно вокруг все стихло, лавка опустела. Приказчик заглянул в контору и спросил, гасить ли в лавке фонарь. Дина кивнула, не взглянув на него. И продолжала искать среди бумаг и папок. Иногда она распрямлялась и потирала спину рукой.
Вечером, уже собираясь отказаться от поисков, она взглянула на старый ящик с секретом, из светлой полированной березы, что стоял на одной из заваленных полок. Его почти не было видно из-за стопок накладных и пачек табака.
Дина вскочила и решительно подошла к ящику, словно Иаков сидел в конторе и говорил ей, где искать. Ящик был заперт. Однако она легко открыла его перочинным ножом.
Сверху лежали чертежи шхуны «Матушка Карен» и пачка старых писем от Юхана. Дина подняла эту пачку, и из нее выскользнул желтый конверт. Несколько мгновений он упрямо стоял на ребре, а потом покорно лег перед Диной на стол.
Дина никогда не видела его, но точно знала, что он содержит последнюю волю Иакова!
Она все убрала по местам. Заперла ящик с секретом и поставила его туда, где он стоял. Потом спрятала конверт под шалью, погасила лампу и ощупью вышла из лавки.
Небо заполонили луна и звезды. Северное сияние играло сполохами и размахивало светящимся платом, словно вместе с Диной радовалось ее находке.
Дина легко прошла по замерзшей, скользкой дороге. Вошла в прихожую, поднялась к себе. Никто не попался ей навстречу.
По дому полз шепот: Дина спустилась из своей комнаты. Молодая хозяйка пошла проверять лавку. Нильс думает, что она хочет проверить счета и накладные.
– Бог милостив! – радостно сказала матушка Карен Олине.
И Олине кивнула, прислушиваясь к Дининым шагам.
Дина забралась на кровать. Задернула со всех сторон полог и непослушными пальцами расправила последнюю волю Иакова.
Его голос тихо оторвался от стен и смешался с другими звуками. Она уже забыла, какой у него красивый голос. Приятный тенор, – правда, Иаков всегда немного фальшивил, когда пел.
Она улыбалась, пока он читал ей вслух свой документ.
На нем не было заверенной подписи и гербовой печати. Он содержал только последнюю волю человека, записанную им в одиночестве поздним вечером. Это пришло к нему как прозрение. Тринадцатого декабря 1842 года.
Однако, попадись эта последняя воля на глаза кому нужно, не посчитаться с ней было бы невозможно. Последняя воля Иакова Грёнэльва звучала так: жена Дина и сын Юхан от первого брака пользуются наследством, согласно закону, пока они живут вместе.
Иаков Грёнэльв хотел, чтобы его жена управляла имением и вела все дела, пока Юхан не закончит учение. Она наделялась правом нанимать всех людей, какие ей необходимы. Сын Юхан будет продолжать свои занятия богословием и получать содержание в виде аванса из своей доли наследства. Он может жить в Рейнснесе, пока не женится, сколько сам пожелает. По его желанию право на управление усадьбой передается ему.
Жена Дина вместе с матушкой Карен Грёнэльв должны взять на себя все повседневные заботы, которые касаются дома, животных и прислуги.
Матушка Карен должна иметь не только пансион, но и пользоваться всеми правами и удобствами до самой своей смерти.
Приемный сын Нильс должен управлять лавкой и всеми счетами, пока это отвечает интересам Рейнснеса и самого Нильса.
Приемный сын Андерс должен распоряжаться судами, отвечать за их снаряжение и торговлю.
Оба приемных сына должны получать десятую часть всех доходов, которые будут получены благодаря их вкладу в хозяйство.
Состояние людей, оставшихся должниками Иакова Грёнэльва, не должно пойти с молотка в уплату их долга. Была названа и большая сумма, предназначенная для бедных. Дина потратила остаток вечера на то, чтобы оказать честь последней воле Иакова. Она написала новое «завещание».
Она не фальсифицировала настоящее завещание, ее документ был не чем иным, как «пересказом устных пожеланий», которые она слышала от своего «покойного, горячо любимого мужа».
Вообще Динино завещание было очень похоже на последнюю волю Иакова, за исключением нескольких пунктов: десятую часть приемным сыновьям Дина опустила. Но зато они должны были сохранить свои посты, пока это отвечало интересам Рейнснеса и жена Дина находила это целесообразным.
Ничего не упомянула она и о том, что Юхан при желании может взять на себя управление усадьбой.
А в остальном она переписала документ красивым, витиеватым почерком пункт за пунктом. Не забыв и суммы, предназначенной для бедных.
Потом она растопила свою печку. И зажгла свечи, что стояли в серебряном семисвечнике перед зеркалом.
…Все время, пока последняя воля Иакова горела в чугунном чреве печки, Дина улыбалась.
Потом она положила написанную ею бумагу на полированную доску конторки из орехового дерева. Открыто, чтобы каждый зашедший мог ее видеть.
И наконец, не раздеваясь, легла навзничь на кровать.
Неожиданно она почувствовала на себе тяжесть Иакова. Его тело. Дыхание Иакова было незнакомым. Руки – грубыми. Она сердито оттолкнула его. И Иаков, подхватив брюки и шелковый жилет, ушел сквозь стену.
Я Дина. Я чувствую, как у меня под ребрами бьется рыба. Она играет со мной. Она еще принадлежит морю и звездам. Плавает во мне и пожирает меня. Я буду носить ее в себе, пока могу. Все равно она не так тяжела и не так легка, как Ертрюд.
Важно не что и как происходит на самом деле, а что и как происходит в представлении людей.
Дина встала и заглянула в печку. Подкинула дров. Она стояла и следила, чтобы огонь ничего не оставил от последней воли Иакова.
В ту ночь никто не слышал, чтобы железные подковки Дины стучали по полу.
В следующий раз ленсман привез с собой писца и двух свидетелей.
За овальным столом в зале вместе с мужчинами сидели и обе вдовы, старая и молодая.
Динина бумага с воспоминаниями о последней воле Иакова была доведена до сведения всех, кого она касалась, в присутствии свидетелей.
Юхан был в Копенгагене, но матушка Карен представляла его интересы.
Дина была одета подобающим случаю образом. В черном платье, сшитом к похоронам Иакова. Позвали всех обитателей дома.
Стоя с опущенными головами вокруг стола, люди выслушали последнюю волю Иакова, которую рокочущим голосом им сообщил ленсман. Все было очень чинно. И торжественно.
Завещания никто не требовал. Ведь произошел просто несчастный случай, предусмотреть который было невозможно. Царство небесное покойному хозяину. Благодетелю.
Все так или иначе получили признание. И люди благословляли Иакова, позаботившегося обо всех.
Ленсман считал, что нет необходимости записывать в документ, что Юхан будет получать содержание из своей доли наследства, пока не закончит занятий, ибо долг всех родителей заботиться о том, чтобы обеспечить своим детям условия, подобающие их положению. Не следует считать это авансом из наследства.
Но Дина, улыбаясь, покачала головой.
«Мы не имеем права забывать, что его отец умер», – написала она на доске.
Ленсман смутился и с уважением посмотрел на дочь. Потом продиктовал писцу желание Дины. Матушка Карен кивнула, выражая свое согласие. И все скрепила гербовая печать.
Ленсман произнес речь в память о своем покойном зяте и друге, а также в честь своей дочери и призвал всех честно трудиться. Хозяйство нуждается в твердой руке.
Матушка Карен вздохнула с облегчением. Жизнь продолжалась. Дина спустилась из залы.
С каждым днем солнце поднималось все выше. Вскоре оно уже не сходило с северных небес даже в полночь.
Морские птицы на свой лад помогали ему, куропатки клали яйца. Цвела черемуха.
Матушка Карен получила письмо от Юхана.
Он выражал свое соболезнование и был настроен на печально-торжественный лад. Он не собирался приезжать домой, пока не сдаст самый главный экзамен. А на похороны отца он все равно опоздал бы.
Между строк матушка Карен прочла то, что знала и так. Юхан ничего не понимает ни в хозяйстве, ни в торговле. Он не хочет заниматься лавкой и мало что смыслит в бухгалтерии. Он хочет получать содержание в счет будущего наследства, пока учится, чтобы стать пастором.
Если он и скорбел по отцу, то, во всяком случае, это не выразилось в желании взять на себя отцовские дела.
Матушка Карен прочла Дине письмо вслух.
«Мое глубочайшее соболезнование и поклон Дине в эти тяжелые дни» – так Юхан закончил свое письмо.
Глава Z
И поставил Иаков памятник на месте, на котором говорил ему Бог, памятник каменный; и возлил на него возлияние, и возлил на него елей. И нарек Иаков имя месту, на котором Бог говорил ему: Вефиль.
И отправилися из Вефиля. И когда еще оставалось некоторое расстояние земли до Ефрафы, Рахиль родила, и роды ее были трудны. Когда же она страдала в родах, повивальная бабка сказала ей: не бойся; ибо и это тебе сын. И когда выходила из нее душа, ибо она умирала, то нарекла ему имя: Бенони. Но отец его назвал его Вениамином.
Бытие, 35:14–18
Однажды матушка Карен зашла в залу не постучавшись. Дина одевалась, стоя посреди комнаты.
Ничто не скрывало ее беременности. Солнце светило в высокие окна, и мудрые глаза матушки Карен сразу увидели все. Дина вдовела пять месяцев.
Матушка Карен была маленькая и хрупкая. Рядом с крупной и высокой Диной она скорее была похожа на редкую фарфоровую куклу, простоявшую всю жизнь за стеклом шкафа, нежели на живого человека из плоти и крови.
Тонкая паутина морщин дрогнула в лучах солнца, когда матушка Карен подошла к окну, чтобы почувствовать себя ближе к Богу, к Которому она вознесла свою благодарность.
Она протянула к Дине обе руки. Но взгляд Дины был холоден, как вода, берущая начало из ледника.
– Благослови тебя Бог, милая Дина, у тебя будет ребенок! – растроганно прошептала она.
Дина быстро натянула юбку и, словно защищаясь, загородилась блузкой.
Но матушка Карен не собиралась уходить, и тогда Дина выразительно шагнула вперед. Один небольшой, но решительный шажок.
Матушка Карен не успела опомниться, как уже стояла в темном коридоре перед закрытой дверью.
Взгляд Дины преследовал матушку Карен. Не только днем, но и ночью, во сне. Она не знала, как ей приблизиться к этому замкнутому созданию.
На третий день после безрезультатных попыток поговорить с Диной она пришла на кухню к Олине, чтобы найти у нее утешение и добрый совет.
Олине приняла ее, сидя у стола. На ней было два передника – один поверх другого.
Пышнотелая, полногрудая, никогда не вскормившая ни одного живого существа, Олине между тем держала себя так, словно была матерью всего сущего.
Она знала, даже не задумываясь об этом, что повелевает всеми благодаря одному своему присутствию. Своими опущенными уголками губ и морщинистым лбом, за которым скрывалась забота обо всех.
Олине считала, что молодой хозяйке прежде всего нужен покой. И хорошее питание. И теплые лопарские сапожки вместо этих ужасных башмаков, в которых она ходит по комнате, где вечно дует.
По мнению Олине, Дина, в ее положении, должна была чувствовать тревогу, потому что рядом с ней не было мужа.
– Женщину и не такие напасти способны выбить из колеи, – сказал она, закатив глаза к потолку. Словно знала десяток подобных случаев.
Нельзя ждать, чтобы такая молодая женщина после всех испытаний, выпавших на ее долю, видела благословение Божье в том, что ей дано продолжить род.
Таким образом, Олине все свела к вопросу о времени и заботе.
Ошиблись все, кто считал, будто в тот день, когда Дина наведалась в контору, она навсегда покинула залу и вернулась к обычной жизни.
Правда, Дина ходила в конюшню. И даже, к ужасу матушки Карен, ездила верхом. Это в ее-то положении! Но вообще все время она по-прежнему проводила в зале. Там ела. Там жила.
Когда матушка Карен пыталась уговорить ее спуститься в столовую, особенно если в доме были гости, Дина только улыбалась и отрицательно качала головой. Или делала вид, что не слышит.
Она вернулась к обычаям своего детства. Тогда она тоже ела в одиночестве. Потому что отец не переносил ее присутствия. Особенно за столом.
Фома пытался поймать взгляд Дины, когда она выводила коня, чтобы отправиться на прогулку. Он помогал ей сесть верхом, складывая руки, чтобы она могла поставить на них ногу, как на ступеньку. Это он начал делать, когда услыхал, что она ждет ребенка.
– Надо бы пока пользоваться седлом, – сказал он однажды, бросив робкий взгляд на Динин живот.
Ответа он не ждал. Ведь Дина была немая.
Люди открыто судачили о том, что фру Дина ждет ребенка, что она онемела и сторонится людей.
Все жалели старую матушку Карен, которая пыталась одна управлять такой большой усадьбой. Ведь ей за семьдесят и у нее больные ноги.
Люди рассказывали, будто Дина швырнула в доктора стулом, когда он нежданно-негаданно явился к ней, чтобы лечить ее от хандры и уныния.
Говорили, будто Дине пригрозили сумасшедшим домом, если она не возьмется за ум, но угроза оставила ее равнодушной. Правда, она так взглянула на доктора, что тот почел за лучшее удалиться, не осмотрев ее.
Матушка Карен угостила доктора пуншем и накормила куропаткой с вином, а после обеда предложила ему сигары, лишь бы загладить неучтивость молодой хозяйки.
Дина со злостью грохотала ящиками комода. Одежда больше не лезла на нее.
Живот и груди набухли, молодое тело разрослось до таких размеров, что могло бы вызвать жгучую зависть всех, кого судьба обделила этим. Но Дина не показывалась на людях.
Она только мерила шагами залу и никого не желала видеть.
В конце концов матушка Карен все-таки зашла к ней. И тут же отправила в Страндстедет гонца за портнихой.
День следовал за днем. Их сковывали воедино светлые ночи. Густые, как кислый дым из опасной шахты.
Я Дина, я читаю Книгу Ертрюд. Через ее же увеличительное стекло. Христос – несчастное создание, которое нуждается в моей помощи. Ему никогда не спасти себя самому. У него есть двенадцать присягнувших ему людей, все они неумело пытаются ему помочь. Но им это не удается. Они трусливы, робки и беспомощны. Иуда умеет хотя бы считать… И осмеливается высказывать свой гнев. Но он позволил им навязать ему некую роль. Точно у него не хватало ума сказать, что он не может быть предателем, лишь бы спасти всех остальных…
Из-за того что Дина не могла говорить, ее часто принимали и за глухую.
Люди судачили обо всем и в коридорах, и у нее за спиной. У них это вошло в привычку, потому что она всегда молчала и ничем не показывала, что слышит. Зато она всегда знала, что происходит в усадьбе и что по этому поводу думают люди.
Она писала свои просьбы и приказы. Грифелем на черной доске. Отправила в магазин Тромсё список необходимых ей книг.
Ящики с книгами прибыли с пароходом. Дина сама открыла их большим гвоздодером, что лежал у нее перед печью.
Служанке, которая выгребала золу и приносила дрова, этот инструмент казался зловещим.
Но когда этот тяжелый, наводящий ужас предмет в один прекрасный день вдруг исчез со своего места, это показалось ей еще более зловещим.
Книги были по бухгалтерии, руководства по ведению счетов и управлению хозяйством. Читая их, Дина порой так бушевала, что Олине казалось, будто у хозяйки вот-вот рухнет печь.
Было послано за опытным счетоводом. По несколько часов в день Дина просиживала в конторе при лавке. Счетовод основательно проверял все бухгалтерские документы.
Дина с Нильсом были весьма недовольны друг другом. Счетовод работал целый месяц. Он ходил между конторой и домом, словно сторожевой пес.
– А теперь мадам сунет свой нос в закупку товаров для лавки, – ворчал Нильс и искоса поглядывал на счетовода Петтера Ульсена, который не позволял себе поддаваться искушению и не подхватывал саркастический тон Нильса.
Ему никогда не жилось так хорошо, как в Рейнснесе. Он бы с удовольствием задержался здесь подольше.
По вечерам он сидел в курительной комнате и курил лучшую пенковую трубку Иакова, словно свою собственную.
Правда, Дининого общества он был лишен. Если не считать того времени, когда обучал ее бухгалтерскому делу. Она оставалась в зале и выходила оттуда, только чтобы отправиться на верховую прогулку или написать свои распоряжения и вопросы. Которые трудно было истолковать неверно.
Никто не назвал бы Дину приветливой. Но поскольку она не говорила, никто не слышал от нее дурного слова.
Матушка Карен сияла от счастья, что Дина так энергично взялась за дело. Но в то же время она впала у Дины в немилость, упрекнув ее за то, что Дина не считается со «своим положением».
Дина разразилась потоком таких страшных гортанных звуков, что, несмотря на тихую погоду, в доме зазвенели окна и зеркала.
Если в Рейнснесе чего и боялись, так прежде всего этих Дининых звуков, которые она изрыгала, свесившись через перила лестницы. У тех, кто их слышал, мороз продирал по коже.
Как говорила Олине, сразу ясно, с кем Дина в родстве.
Но в остальном в Рейнснесе царил мир. Матушка Карен часто дремала под своим ворсистым пледом в гостиной. Она по многу раз перечитывала сухие письма Юхана, которые приходили регулярно. Иногда она читала их Дине вслух. Она позволяла себе быть старой, потому что видела, что все более или менее в порядке.
Но комнаты для гостей уже несколько месяцев пустовали. Скорбь, немота и безумие хозяйки Рейнснеса отпугивали гостей.
Это богатое торговое местечко с постоялым двором как будто погрузилось в дремоту.
Зато поездка на Лофотены оказалась необыкновенно удачной. Благодаря Андерсу. Стало ясно, что заслуги, которые, как правило, приписывали Иакову, объяснялись просто хорошей работой Андерса.
Все говорили только о ребенке, с ним связывалось много надежд.
Сама Дина не могла говорить о нем. И не писала о нем на черной доске.
Служанки, Tea и Аннетте, в свободное время шили детское приданое, а Олине позаботилась, чтобы повитуха всегда была где-нибудь поблизости.
Душным, сулившим грозу днем случилось то, чего так опасалась матушка Карен.
Вороной сбросил Дину.
К счастью, Фома был на поле и все видел. Он мчался к ней так, что у него заломило в груди и во рту появился привкус свинца. Дина лежала у кочки, поросшей кустиками брусники. Руки и ноги у нее были раскинуты в стороны. Она была словно распята на земле. Лицо с широко открытыми глазами было обращено к небу.
Шишка на лбу и царапина на ноге от торчащей сосновой ветки – других повреждений у Дины как будто не было. Фома решил укрыть Дину в летнем хлеве – иного убежища поблизости не было. А Господь Бог в приступе злобы наслал грозу с сильным ливнем.
Вороной испугался первых раскатов грома и сбросил Дину, которая пыталась его усмирить.
Поддерживая, Фома довел Дину до щелястого хлева. Уложил на старое сено. Времени уже не оставалось. Роды начались мгновенно.
Фома однажды помогал своей матери при родах – они жили в стороне от соседних усадеб. Он знал, что ему делать.
Вороной не подпустил его к себе. И Фома пешком побежал в Рейнснес за помощью.
Там сразу стали собирать котлы для воды, дрова и белье. Служанки мыли руки и мгновенно исполняли приказы Олине.
Шапка в руках у Фомы вертелась как колесо, он считал, что перевезти Дину домой уже не удастся.
Олине вперевалку, но очень быстро побежала к летнему хлеву. Фома бежал за ней с тележкой, нагруженной всем необходимым.
Небеса обрушились на них, угрожая смыть все, что лежало на тележке под промасленным брезентом.
Олине, задыхаясь, кричала Всевышнему, что пора остановиться. Вряд ли Он желает, чтобы потоп и роды случились одновременно. Она хотела показать стихии, что взяла командование на себя.
Все свершилось за один час.
Сын Дины был плотный, но очень маленький. Он родился в летнем хлеве в тот миг, когда небеса низвергались на землю, насыщая водой все, что могло расти.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?