Читать книгу "Сон синей совы"

Очнулся у костра

Лежу, дрожу, внутренности просятся наружу. Друзья окружили – смотрят на меня круглыми глазами. Сева крестится. Дрон занимается костром. Женька в ступоре. – Что с лицом? Ты где был? – спрашивают. – Тебя не было два часа. – Какие два часа? Максимум, десять минут, – говорю, а сам щупаю лицо. Кожа горит. Под ногтями – земля. На куртке – ветки, мох, какая-то дрянь, похожая на гнилую листву. Дрон протягивает флягу. Я пью. Водка горчит. Или это кровь с губ натекла. – Ты кого-то звал, – говорит Дрон.

– Это обычные воры-бродяги, – говорит Сева, – они от тебя удрали, я видел тени. Я смотрю в темноту.

– Никого я не звал, – говорю. – Вам показалось.

Вру. И они знают, что вру. Но никто больше не спрашивает. Потому что в лесу не задают лишних вопросов. Особенно, когда ответ может прийти сам. И не один. Лицо горит огнем. Царапины пульсируют. А за спиной Севы, в двух шагах от костра, снова шевелится куст.

Я не оборачиваюсь.

Я больше никогда не оборачиваюсь.

А тогда мы вспомнили, что сидел гость странно, будто закрываясь от всех, глаза не запомнились. Он, вроде бы спал, и глаза его были закрыты. Правда, Дрон сказал, что глаза у него без зрачков. Но мой приятель, как опытный походник, любит лесные байки. Потом до нас дошло, – гость имел в виду наш заход прошлой ночью на хутор. А так – больше ничего примечательного.

Меня отпоили чаем, и я рассказал ребятам одну историю.

История моей покойной бабки Ольги, произошедшая с ней в девичестве, в начале прошлого века

Да, появление Лешака вызвало в моей памяти одну историю, ее рассказала моя прабабка. Муж ее, Василий, служил в царской конной полиции Казани. Был при звании младшего унтер-офицера. Жену Ольгу взял из бедной деревни. Грянула революция. Семья без куска хлеба. Впереди деда ждали арест, допросы и ссылка. Вместо Бабочкина дед стал Яковлевым, сгреб семью в охапку, посадил на бричку, запряженную двумя лошаденками, и в леса. Четверо маленьких детишек и жена на сносях, – таков был дедов отряд для далекого пути в Сибирь. И не подался в бега, но обратно он уже никогда не вернется…Путь на долгие месяцы до зимы. Дорогой все чаще приходилось ночевать в лесах, добывать харчи, греться у костра.

…Сидят они ночью у костра, Ольга варит похлебку для семьи, да чай травяной для младшего, тот дюже хворый, горит весь, как вон та головешка в огне. Вдруг человек на бревно присаживается. Откуда? Да и пес не учуял, не лает. Откуда в лесу среди ночи? Босой. Без ружья, без торбы, – ни охотник, ни бродяга. Муж и дети притихли, а гость и разговор не ведет, молчит. Одежда из светлого сукна, будто спал человек где-то в городе, и пришел во сне. Страха от пришельца никакого. Но в глаза несчастной женщины бросилось другое. От ночного гостя исходил какой-то свет, ибо человек был светлый, и светлее сразу стало на пристанище. Молчит, чаю не просит. Поглядит на кого и легонько поклон головой сделает, глаза как насквозь видят, а борода белющая, застыла в воздухе. Каждому поклон сделал. Долго смотрел на бричку, где лежал болеющий сын Василия. Выходит, на кого взгляд положил, с тем у него состоялся свой разговор. Ольга на мужа: «Решай, мол, Василий, что за гость такой». Василий недвижим, как изваяние. На себя не похож. Ольга чай наливает, бежит к бричке. Оглянулась – гостя уже нет. – Василий?

– Не спрашивай. Я почем знаю?

– А я знаю. Но не скажу, чтоб вам спалось крепче.

Утром они узнают, что гость ночью ушел не один, – забрал он жизнь младшего сына. Ольга верила: на небеса. Лежал ребенок в бричке, а жизни в нем не было. Вот Бог и прибрал.

Покой мертвых не рубят топором

Ночевали мы… Жестко и зябко, – тяжело, короче. В первую ночь уснули быстро. Я ворочался, хотя Дрон вроде спал и похрапывал. Все мне казалось, что кто-то в палатку сейчас заберется, что кто-то стучит по палатке теми граблями, как у гостя. Не ночь, а пытка и тревожное ожидание утра. А потом еще журчание добавилось! Тихое-тихое, с постепенным усилением. Откуда ручей? Мы его не видели. Воду притащили из деревни. Однако! Журчание ручья обычно успокаивает, расслабляет, но тут наоборот, даже показалось, что вдоль ручья кто-то идет и не бурчит, не шепчет, а разговаривает в полный голос! Может, радио у того «прохожего»? Да нет, голос то удаляется, то приближается. Причем женский голос, такой певучий, в самый раз для старинных заунывных песен. Мы, как солдатики, повыпрыгивали из спальных мешков, – светим в темноту нашим проектором – мощнейшим фонарем (не зря прихватили), – ни-че-го! Всем-то не могло показаться… ну ладно одному, но всем?

Для снятия напряжения каждый высказался. – Ребята, а помните, мы ночевали под заброшенной деревней на реке Сухоне, под Устюгом? – Да. Там тоже заговоренные места.

– Да вообще! Страху натерпелись. Все конечности онемели, я уже смирился с тем, что призраки нас просто придушат, – и ничего, до рассвета продержались. И здесь продержимся. – Ладно, что не почудится: звуков в лесу уйма! А скоро утро, давайте спать. Лежим, как партизаны в тылу врага. Слышим разговор в полный голос, да слов не разобрать. Да это ручей так чудит, кто не знает. Мы журчание воспринимаем за голос. Бывает голос женским – значит, более спокойный, ровный и поласковее. С мужским посложнее – там ветки, камни, глубокие повороты у корней, вода бьется, и звук изменчив. Наш ручей оказался мужским. Но час от часу не легче. Вот к его звуку добавилось лакание, хлюпанье и тяжелое дыхание. В воду кто-то залез? «Мишак!» – точно. Он если не воровать заявился, то его будет слышно. Звуков от него море: топочет, пыхтит, ухтит, бухтит, чмокает, и блаженно урчит, а то и хрюкает, как поросенок. Вот же скотина лесная. Охотники порох поджигают, чтобы зверь не залез. Запах держится не одну ночь. Может, поорем маленько… вспугнем? Начали орать со всей дури. Когда голосовую атаку закончили, – лесные звуки повторились. Рано-рано все вскочили. Ночь-то веселая была. Все вещи на месте. Рюкзаки приткнуты у палаток. Куртка на сучке. Пакет с мусором у бревна. Стало быть, не медведь тут гулял. А где топор? Топор вроде ночевал в одной из палаток. – Ну и рожа у тебя, Шарапов, – Сева присмотрелся к моей физиономии и вспомнил фразу Высоцкого из фильма.

К ручью. А его еще найти надо. Искали, прислушивались, нет, никак он себя не обнаруживал. Оказался под сваленными ветками. Но следов никаких. Много старой листвы. А кабы медведь, – без отпечатка на дне ручья или с краю не обошлось бы. След мы все-таки нашли, но это был след парнокопытного животного, скорее козла. Выходит, ночью козел гулял тут. Больше всего нас смутило другое. Среди веток заметили обломок чернеющего деревянного креста, как с могилы. Осмотрелись: бугры вокруг, – поняли: могильные холмы вокруг. Какие мы дураки, – спали на могилах. Вот где угораздило ночью разбить лагерь!

Деревня «Черная Грязь»

Утром шли, как в воду опущенные. Дрон вспомнил Жанну, нашу красавицу и спутницу по студенческим походам. Она говорила так: «Пять лет плотно промышляли по «заброшкам», чего только не случалось, все равно я осталась трусихой». А ведь так мог сказать каждый из нас, Жанна оказалась честнее других. Дошли до отрогов какой-то бывшей деревни, про которую в Духово никто не упоминал. По дальним зарослям борщевика торчали перекошенные столбы, трубы, бревна. Мы бы дом не заметили, если бы не труба – черная кирпичная печная труба торчит среди сорняка, хотя сторожка наполовину ушла в землю, и крыша завалилась. А вот стекла на окнах держались, потрескались, затуманились, но держались, еще рама повисла на ржавых петлях – все застыло, как во сне. Было два резных наличника, да пересохли, мало-мальски сохраняются очертания работы мастера, а дунешь – осыплются. Обнаружили грабли у входа. Может не те, что были у ночного гостя, а может, те самые, и, стало быть, здесь он обитает.

Пробрались через колкий сушняк. Зашли в сенцы. Одна дверь в избушку, другая в чулан, еще не отвалились кованые засовы. В сенцах встречает кресло, тканевое, с перьевой подушкой. Кресло порезали мародеры – искали, видимо, «брыльянты». Подушка давно была белой, затем серой, теперь под черными лепестками пепла (от горения? Непонятно), разорвана, и пух повсюду, аж на стенах, не знавших никогда краски. Хозяйка набивала эти подушки пухом, на что-то надеялась, чего-то ждала. Зашли в избу… Время замерло и будто плавает облаками над раскиданной, переломанной утварью. Запах той, старой жизни, советские коротенькие занавески в цветочек, зеркало треснувшее и сервант с облупившимся лаком, да обломками пластинок и фарфоровой посуды. Рассохшиеся половицы поскрипывают – оглядываешься, не здесь ли бывший хозяин? Подкрадется старый, мохнатый дед – застигнет тебя врасплох. Посреди комнаты – круглый стол, стоит еще, а вот стульям не повезло: безногие уже, да «безсидушные». Слева объемная старая печь и завалинка. С виду печь такая, что можно растопить, – пару дыр глиной залатать – и растопить. В дальнем углу комнаты полка с разбитыми окладами от икон, салфеткой с расшитыми вишенками, когда-то бережно положенной хозяйкой. В деревнях иконы-то были дешевенькие, но кто-то их унес в надежде на наживу. Скромная утварь кочевала по избе. Видно, что лихоимцы ничего найти не могли, а потому долго и нудно перекидывали вещи с места на место, как капусту на огороде, начали разбирать русскую печь, спускались в подпол… Но их что-то спугнуло. Вот здесь, на драный коврик, они высыпали на пол монеты, ручные часики, железные пуговицы. Окурки набросаны у входной двери – будто сидели за ней и выглядывали во двор. На столе фотографии бывших жильцов, письма, конверты, почтовые открытки, несколько облигаций госзайма, справки, пенсионные удостоверения членов колхоза. Искатели легкой наживы вытряхнули все из старенького фанерного чемодана. Сам чемодан здорово пострадал: его зачем-то рубили вместе с тумбочкой – очевидно, искали второе дно. Есть засохшие черные пятна – кто-то от усердия поисков клада поранился. Фотографии черно-белые, пожелтевшие, потрескавшиеся, поломанные. Вот из пансионата в Гаграх – видимо, с этим чемоданом ездили. Фотки в основном пятидесятых-шестидесятых, более поздние не попадаются. А встречаются такие, от которых аккуратно, бережно оторваны фрагменты, будто не должен был тот человек оставаться на фотографии. Жители умерли, а фотографии, кажется, еще пытаются сохранить дом. Особенно вон тот одинокий портрет хозяина без хозяйки на стене за стеклом, в рамке 40 на 30. Вандалы портрет не тронули – удержались, чтобы не поглумиться, не разбить.

Наши восемь глаз все еще лежат на портрете мужчины. Что-то в нем есть, что-то завораживает. Ну конечно, это тот самый человек, что приходил ночью к костру. Пиджак серый, рубашка старомодная, и прическа… волосы зачесаны назад, и наверняка для фиксации смазаны сахарным раствором – ведь бриолином в лесу не разживешься. Лицо, прическа и одежда совпадают. Немного мешает отражение света из окна, но никто не сомневается: перед нами один и тот же тип. Выходит, он здесь живет. Снимаем портрет, сохраняем на нем «столетнюю» пыль, на обоях остается светлое пятно (давно портрет не снимали). На заднике надпись: «Касьян Кудим. Д. Черная Грязь. 1956 год». Человек, который на снимке, имеет возраст лет 50–55… Сейчас ему бы стукнуло за 110, не меньше. У костра мог быть его сын или внук. Сыну его, в лучшем случае, 70, а скорее всего, 80 лет. Ночному гостю можно дать, как и человеку на снимке, 50–55. Ночной человек мог быть просто похож на хозяина на портрете – что здесь такого? Вот и деревянные грабли: с такими же он вышел из леса. Держатель из ствола тонкого дерева, на конце выглядит как рогатка. Схватили их, будто они сейчас все расскажут. А слой пыли на граблях в 2–3 миллиметра, ровненько покрыто так. Выходит, не с этими граблями явился гость. Наконец, самая реальная версия. Какой-то псих лазит по заброшкам. Напялил старую одежду. Назвался давно умершим Касьяном, таскает ночью с собой грабли, а может, и вилы припрятал, и топор, чтобы стращать походников. Скажем, оберегает места от чужаков. Не важно, Касьян ему дед или вообще никто. Сходство может быть случайным. И прическу заделать под Касьяна тоже много ума не надо. Значит, живет он где-то поблизости, прячется сейчас вон в том ельнике. И здесь был недавно: на столе пыли меньше, чем на утвари. А чего он с нами не разговаривал – тоже есть объяснение: зло переполняет человека, вот он и бесится. По всему выходит, мы имеем дело с сумасшедшим.

Смятенный дух Касьяна блуждает по лесу

Чего от него ожидать, если он следит за нами? Беремся изучать письма, может, что-то прояснится. Начали с открыток. Касьяна и Марию поздравляли с Новым годом. О детях ни звука. Письма были от какой-то Нины, да еще Евдокии. В письмах сложно было разобрать почерк, но опять же: ни в начале письма, ни в конце дети не упоминались… Выходило так, что супруги были бездетные. Резонно предположить, что у Касьяна был второй брак, и остались дети, – так нет же, он рано женился на Марье. А письма самые первые – с пожеланиями первого ребенка, и вот оно! Кто-то поддерживал Марию, видимо, она до этого признавалась, что беременна. Дальше ни слова об этом. Правда, попалось одно странное письмо, в пятнах, помятое, с размытыми кое-где чернилами от той же Евдокии. В нем было сказано, что Касьяну надо сходить в церковь, что грех взял на себя, что до слез жалко Марию, такая беда с ней, а ниже, после слов прощания, был приписан адрес важного врачевателя в городе, в котором жила Евдокия. Дополнительно указывалось, что Мария обязательно должна тому лекарю написать и показаться, и Евдокия встретит ее на вокзале и сопроводит. Из скупых слов все складывалось так, будто Мария потеряла то ценное, что берегла, да не уберегла. На что надеялась, да напрасно. Вот почему не висит рядом с Касьяном портрет Марии, и среди фоток нет ни одной, где они вместе. Оторвала она себя от него на всех фотках, не простила ему чего-то. Надпись на обороте «Касьян и Мария Кудим», но половинка фотки с Марией оторвана. По всему выходило: ночью нас навестил сам Касьян. Ну бред же! Он давно покойник. Но душа-то его мечется. Мы сделали попытку узнать, а дата сегодняшняя, 3 августа, – может, она как-то связана с Касьяном? Нет, никак. День рождения у него зимой, хоронили его тоже зимой, а потом, через несколько зим, не стало и Марии. Оставались дни поминовения. Вспомнили, что 3 мая – Радоница; 11 июня – Троицкая вселенская родительская суббота; 5 ноября – Дмитриевская родительская суббота. А память работает отменно, когда нет надежды на интернет. Дрон выходил во двор, искать колодец, и сейчас вернулся. Он обнаружил колодец, но утверждал, когда заглянул в него, на него смотрело лицо Женьки. – Пошли отсюда, – призывает Сева, так и не нашедший своей гитары. – Жуть какая-то, – говорю я.

– А сколько времени? – вдруг очнулся Женя.

– Е-мое! Мы здесь уже четыре часа, – отвечает ему Дрон.

«Не может быть, – думаю я. – Ну как не может? Зашли – двух не было, а сейчас почти шесть часов. Скоро начнет темнеть. Третью ночь в палатках… да мы с ума сойдем». В сенях мы встали и ни с места. Со двора слышались звуки песни, да что там слышались, – разливались звуки тонкого женского голоса, исполнявшего тоскливую песню, как на поминках, а вокруг ни одной живой души. Прислушались – да это ж колыбельная. «О, баю, баю, баю, Не ложися на краю, Придет серенький волчок, Он укусит за бочок, И потащит во лесок. О, баю, баю, баю, Потерял мужик дугу, Шарил-шарил, не нашел, Сам заплакал и пошел».

Дверь из сеней на улицу была прикрыта, мы припали к щелям, но ничего не разглядели. Дикость какая-то. Откуда? Вышли. Смотрим, – из трубы сарая идет дым. Да нет, скорее за сарай мы приняли баню, низенькую баньку, и ее кто-то топит. Хорошо топит. Но к строению прохода нет: дверь заколочена, прижата каркасом перевернутой телеги, заставлена бочками, бидонами, ведрами. Будто там тоже прятались. И вокруг бани заросли в два метра, выше, чем перед избой. Окошко настолько мизерное, что снаружи проникнуть может только кошка. Она и затопила баньку, – смеемся мы от растерянности. Начинаем дружно мяукать, лаять, хрюкать, подражая домашним животным. И лишь отрезвляющий голос Дрона нас останавливает – Осторожно, смотрите под ноги! Тут с крыльцом не ладно. Гнилое, это понятно. Провалиться можно, ясно. С крыльцом ничего, да усыпано все крупой. Не заметили ее, когда сюда шли, или ее не было. Насыпано недавно. Кто-то намекает, может, нам? Стоп, стоп, нам пора раскинуть мозгами. Дым, крупа, что еще? Полотенца намотаны на углах. Когда входили, всего этого не было. Куда мы вляпались? Дым из бани в обрядах имел свое значение. Так звали мыться покойника. Ставили ему тазик и клали березовый веник. А крупой покойника заманивали за стол обеденный, крупу сыпали в гроб. Вот и полотенца, намотанные в сенях у входа и на заваленном заборе: на них опускали гроб в могилу, а потом наматывали у калитки и дверей – приглашали покойника вернуться.

– А-а-а! – сказал один из нас. – Тот человек ночью сказал: «мёртвый». Да! Мы просто охренели. И без труда собрали фразу: «Мертвый у угла не стоит, а свое возьмет». Вот что он сказал. По всему выходило, что он придет, вернется сюда. А что или кого он возьмет? И кто он? Я уже начал сомневаться в лешем. Возможно, речь идет о блуждающем духе. Покойник обижен на людей. Страх мы прочли в глазах друг друга. И не знали, откуда ждать опасности. По поверьям, если покойник не получал приношений, наступала месть духов. Но что это за месть? Не будет она нас доставать, когда мы уберемся отсюда? Допустим. А как это связано с тем шутником, что насыпал тут свежую крупу, на вид пшенку? «Весело, где-то прячется местный идиот», – подумала одна половинка нашей команды. «Или чертовщина?» – подумала другая. Но все молчали. Деревню надо было покинуть, пока не стемнело. Причем без ущерба здоровью, если кроме шуток. Вышли, услышали из леса крики, напоминающие, что человек заблудился, но уже все понимали, что это могут быть проделки Лесного духа, в каком бы виде он ни существовал. А из леса все сильнее раздавались душераздирающие крики. Оглянулись, – последним шел Женька, а его-то с нами уже не было. – Женька! – крикнул я.

– Да не ори ты! – осек меня Сева.

– Ты ж в лешего не веришь? – упрекнул я.

– Да, б…ть, помолчите вы, – вежливо попросил Дрон.

Через пару минут, как ни в чем не бывало, из-за деревьев показался Женька. Четыре пришельца скорым шагом направились к ближайшим кустам смородины, а там на север по компасу, в направлении Духово. Поначалу вздохнули, рюкзаки уже не показались такими тяжелыми. Но холод прошел по позвоночнику, и волосы зашевелились на затылке, когда мы поняли, что нас опять осталось только трое. – А где Женька? – спросили мы сами себя. И увидели потерянность в глазах друг друга. Мы сразу поняли, почему его с нами нет. И Дрон признался, что это ему Женька сказал про глаза ночного пришельца: сам он не видел, что у того глаза без зрачков. – К чему ты это вспомнил? – спросил я. – Ну как? Женька все приглядывался к нему… тот его и забрал. – Что значит – забрал? Ты что, прикалываешься? – стал упрекать Дрона Сева. И тут Дрон сказал неожиданную версию. Мысль его была такая. Женька сейчас в заброшенной деревне. Вот почему его отражение было в колодце. Его как бы Нечистая сила туда заманила, чтобы и мы вернулись. Но если вернемся – не выйдем. Лучше не поддаваться – дождаться Женьку в лесу. Вскоре он указал дрожащей рукой на землю. На влажной траве, прямо перед нами, тянулась цепочка следов. Но не наших. Босых. Слишком широких для человека. И вели они в деревню. Мы стали ставить зарубки на деревьях, привязывать лоскутки, чтобы Женька нас нашел. Мы ступили в густой темный ельник. Прошли его насквозь. За ельником тянулся редкий хилый березняк. Ноги уже были не такие свежие, но надо было сделать круг и дождаться Женьку. Попали в смешанный лес, а дальше увидели подлесок. Свалились на перевал. Ни линий электропередач, ни одной тропинки. Наоборот, пошли болотистые места. И их минули. Снова вышли к той же деревне. Дрон и Сева вошли в дом – никаких следов Женьки. Завалились во дворе, смотрим на небо. В таких случаях начинается паника, споры, ругань – да оно и понятно, но все выдохлись и молчат. Понятно и другое: дом не отпускает тех, кто в него пробрался. Те, кто был здесь перед нами, тоже испытали тревожные минуты и явно удрали, все побросав. И не важно, с какой целью они тут оказались. Седьмым чувством мы улавливали: Женька не вернется. Нужен какой-то обряд, чтобы вырваться отсюда вместе с ним. Уже никто в этом не сомневался.