Текст книги "Проект Повелитель"
![](/books_files/covers/thumbs_240/proekt-povelitel-104563.jpg)
Автор книги: Игорь Денисенко
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Я замолк разом, как громом пораженный. А Хаймович тем временем, посмотрев бегло на карты, открыл зеленую замусоленную тетрадку, что была с картами, и, хмыкнув, побежал глазами по тексту, переворачивая ветхие, обтрепанные страницы:
Правительство готовилось к войне и, зная, что удары будут нанесены в первую очередь по крупным городам и населенным пунктам, постаралось эвакуировать население. Люди разъезжались на машинах, поездах, самолетах. Прочь из городов. Я знал, что после такой дозы радиации долго не живут, но я хотел умереть спокойно, зная, что мои жена и сын спаслись. Эпицентр взрыва находился где-то за городом, но чем ближе я подходил к вокзалу, тем больше видел разрушений. Это был ад!.. Дома пылали. Каждый дом как факел. Черный непроглядный дым застил небо. От вокзала ничего не осталось, лишь груды железобетонных конструкций. А когда я вышел на перрон, то увидел это… Вагоны, смятые, как консервные банки, и откинутые взрывом с путей. Полные вагоны людей… Они сочились, истекали кровью. Из разбитых окон вывалились изувеченные, спрессованные тела. Я плакал, плакал от горя и от бессилия, что ничего не смогу сделать, не могу ничего изменить, не могу даже найти своих среди тысячи спрессованных в вагонах тел. Мясо, из которого торчали обломки костей… Я дал себе слово, что никогда этого не забуду.
Тогда я еще думал, что умру… И лег умирать рядом с вагоном. Была страшная слабость, першило горло от гари, тошнило от запаха крови, запаха смерти… Я уснул, а может, и умер, не знаю, так мне было плохо. Потерял счет времени, приходил в себя и опять терял сознание. Потом я очнулся от нестерпимой вони. И ушел оттуда, чтобы вернуться через пару лет, собрать все кости и похоронить. Через год я понял, что, возможно, не умру никогда.
* * *
…Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…
Откашлялся, в горле першило, где-то в носоглотке застрял запах гари, запах горелой одежды и паленого мяса. Посреди комнаты лежал Штырь, точнее то, что от него осталось. Одежда в пепел, виднеются трусы, надо же – интеллигент, сроду бы не подумал.
Трусы ему вроде как не к лицу, всё равно что очки на носу и книга в руках. Я всё еще, бог знает зачем, держал пистолет в руках. Не пригодился. Одного патрона, правда, не хватало, ушел на пробный выстрел в подвале Хаймовича. Мать ее! Вот тебе и пелена!
Как объяснил Хаймович, увиденная мной пелена не что иное, как электромагнитное поле высокой частоты, что это такое, я так и не понял, но, как действует, убедился воочию.
Тридцать пять, тридцать шесть… Вот пля! Скоро включится! Надо срочно что-то предпринять. На счет сто она включается и проходит по комнатам здания от стенки до стенки за три секунды. Вне зоны покрытия только окна и дверные проемы. В дверном проеме я только что и выжил, но испытывать судьбу второй раз не хотелось. Пятьдесят четыре…
Побёг до окна, обогнул останки Штыря – и вот я на улице. Теперь можно перевести дух, глотнуть свежего воздуха с дождевой пылью. На улице мелко моросило.
Хорошо, что ни одного целого стекла в окнах не наблюдается. Н-да, навидался я смертушки всякой: ну зарезали, ну застрелили, ну разбился, ну зверье сожрало – обычное дело, кто-то кого-то всегда жрет. Но чтобы так… Раз – и нету, как будто час на вертеле жарился. Штырь лежал на животе, упав со стола, на который запрыгнул за миг до этого. Один ботинок остался на столе, второй валялся рядом. Ноги остались согнутыми в коленях, одно колено выгорело напрочь, выше коленного сустава торчала обгоревшая кость. Глаза лопнули и вытекли, губы стянуло жаром, обнажив зубы, от чего казалось, что он улыбается.
Ох и зря ты, Штырь, меня поджидал! Думал, поди, что за вторым пулеметом приду.
Пришел, в этом ты не ошибся, но совсем по другому поводу. Дело тут у меня.
Я сплюнул, освобождаясь от противной гари под нёбом. Первым делом, по плану Хаймовича, надо было обшарить здание на предмет документов, где, возможно, будет инструкция по отключению системы защиты. Сначала я, конечно, посчитал периодичность включения защиты. Стоял и, закрыв глаза, чтоб лучше чувствовать, считал про себя. Потом выяснить участки, где поле не проходит. И передвигаться от участка к участку, то есть от подоконника к подоконнику, по пути обследуя помещения на наличие документов, что и осуществлял на практике. За этим занятием меня и застал Штырь. Не сказать чтоб я не ощутил его приближение, но думал, успею. И остался ждать его с взведенным стволом в дверном проеме. Я успел, а вот он нет.
Документов не было, ни одного. Только остатки пепла в ящиках столов. Почему сами столы и прочая мебель не пошли прахом – загадка. Сдается мне, что ничего, кроме пепла, тут и не найду. Прошел почти весь первый этаж, результата ноль. Было, правда, еще одно обстоятельство, что не давало мне покоя. Посредине здания по всей высоте проходила безопасная зона, там поле не действовало вообще. Скорее всего, это шахта лифта. Добегу я до нее за два счета. Ну, допустим, не за два, а за тридцать. Это если отсюда бежать, в дверном проеме пока стоял, я его видел в конце коридора. Там откроется, не откроется – неизвестно. Хаймович утверждает, что, раз энергия есть, от кнопки открыться должен. При мне сами лифты никогда не открывались, если без монтировки или домкрата. Тридцать секунд туда, тридцать назад, сорок на взлом лифта… Многовато.
Стоп. А зачем назад? До ближайшего дверного проема десять шагов от силы, там и перекантуюсь, если что. Что-то я упустил в своих расчетах. Так, отмотаем картинку назад. Я в дверях, в окне радостным призраком появляется Штырь. Почему я не выстрелил?
Ждал, что он первый начнет? Нет. Не в моих это правилах – благородство проявлять.
Просто увидел, что ничего серьезней здоровенного тесака, кстати, кажется, нашего с Хаймовичем производства, у него нет. А тут время поджимало, должна была защита сработать. Решил увидеть невидимое в действии.
Матерясь и угрожая, Штырь прыгает на стол. Тут сработало. Он падает мешком на пол. Так? Вроде так. И зачем я об этом вспоминаю? А-а-а, вот она, мысль: где тесак? Тесак лежал в углу комнаты, целый и невредимый, в отличие от хозяина. Эк его откинуло! Тесак обнюхивала жирная серая крыса. Хм, а она тут как выжила? Да еще такое брюхо наела? Порывается подбежать к трупу, но чует, что не время. Шмыгнула в угол, нора там, видимо. Умница! Воздух поплыл волной. Есть! Можно спускаться в комнату, отсчет пошел. Пять. И я в дверях, и тесак при мне, от него ощутимо идет тепло. Побежали!
Тридцать. Я у лифта и жму кнопку, ничего не происходит. Ясен перец! Втыкаю тесак меж дверей, поворачиваю. Двери чуть разошлись, пропуская мои пальцы во чрево. Ну!
Ну чуть-чуть, ну еще немножко! Да что я его уговариваю, как женщину? Эх, был бы тесак подлинней! А еще говорят, размер не имеет значения. Оно, конечно, так – если в опытных руках, но по жизни, у кого длиннее, тот и пан. Шестьдесят четыре. Мало времени… Подложить бы чего, чтоб со второй попытки по новой не начинать. Оставил тесак в дверях, метнулся к ближайшему кабинету. Стул не влезет, спинку воткнуть и как рычагом. Восемьдесят два. Вставил! Девяносто. Всё! Бросаю. Пля! Дверной проем слишком узкий: или попу прижжет, или… Думать некогда. Здравствуй, подоконник!
За шиворот капало. Дождевые капли перемешивались с потом и ручейком сбегали к спасенной от погибели заднице. В сторону шарахнулся перепуганный голубь. Вот, значит, на чем крыса брюхо наела, – на глупой залетающей в окна птице. В спину дыхнуло почти ощутимым теплом. По древней машине из пластика и металла, стоявшей на столе, вроде как искорки пробежали, под столом тоже. Что это под столом было, сейчас и не поймешь – просто куски расплавленной пластмассы. Искрит – видать, железо не всё еще выгорело. Полное здание таких машин, вернее, их трупов. Не видел я этого, поскольку стоял спиной к окну, – чувствовал. Лужи из пластика, конечно, встречал, но вот искорки в них затылком увидел.
Это что-то новенькое в моем восприятии?
Чувствовал я еще, что бродит кто-то неподалеку, кажись, Дюбель напарника потерял. Мается бедный. Вроде и сволочь, как все, а жалко мне его, убивать жалко. Понятен он мне и прост, как фигура из трех пальцев. Ни хороший, ни плохой, что прикажут, то и делает, тряпка. Сам я его, конечно, искать не буду, а встретимся, там по обстановке и разберемся.
Вот Хаймович остался для меня загадкой, как я его в лоб спросил, так и закрылся от меня намертво – никаких картинок, общий эмоциональный фон улавливаю, не более того. Отшучивается, умеет он обойти острые углы. Научился к старости лет. Ему наверняка больше сорока, даже страшно подумать, насколько больше. У нас-то до сорока двое из десяти доживают. Да и я за половину срока перевалил, дело идет к старости. Так что жалеть себя надо, хватит горячку пороть, а то она, бедная, уже повизгивает. Присяду-ка я на окне да перекушу.
Вот мне дедушка и крысок жареных заботливо в газетку завернул и с собой дал, да и мяско сушеное надоело, правда, но, как говорят, голодный желудок и таракану рад. Разложив сверток на подоконнике и достав фляжку с чаем, я довольно комфортно расположился, наплевав на дождик, – и не в такой обстановке есть доводилось.
Однажды в незапамятные времена шли мы как-то с Косым в районе вокзала и услышали чей-то стон. Сначала подходить не хотели. Вдруг это лихоманка? Была такая тварь, что стонами человеческими людей подзывала. А как подойдет кто, так она плюнет ядом в глаза и, пока ты в судорогах корчишься, она подползет, воткнет жало и личинок в тебя отложит. Только повывелись лихоманки к тому времени. Тогда как раз торки развелись, и что-то они не поделили с лихоманками. Так те и пропали.
Подошли это мы с Косым так с опаской к подвалу разрушенного дома и видим: ноги торчат. Человек, значит. А привалило его козырьком бетонным, что над входом располагался. Козырек мы подняли и бедолагу вытащили. Он в бреду метался, говорил не пойми что. О каких-то ордах несметных, погибель всем сулил. Дали мы ему воды попить. Заткнул ему рот Косой своей фляжкой с водой. Тот аж зачмокал от удовольствия, словно к груди материнской присосался. А как прочухался чуток, я ему кусок вяленого мяса сунул. Сгрыз он его махом. Тут ему трындец и пришел. За живот схватился, скрючился весь, посинел лицом и помер. Хаймович потом мне объяснил, что нельзя человеку после долгого голода есть много. Кишки у него рвутся с непривычки. А когда кишка за кишкой в животе гоняются – хорошего мало.
Вот сижу это я, значит, трапезничаю… А тут трапезу мою прервал Дюбель, вырулив из-за угла с тесаком наперевес. Привязался же он к Штырю, уйти боится и зайти в дом боится. Оно и правильно, этот дом всегда гиблым считался. Угрожая ножом, Дюбель двинулся ко мне. Я в это время вгрызался в крысиную спинку. Умеет дед их готовить. Дюбель чуть тормознул, видя, что я его не боюсь. А чего бояться? От меня до земли метра три, тесаком он меня не достанет, а кидать его несподручно, и вряд ли он умеет. Чего не скажешь про меня. Ага, тормознул, вижу, он тоже в курсе.
– Хана тебе, Толстый, сейчас Штырь подойдет, и кончим тебя здесь. Штырь! – заорал в полную глотку Дюбель. – Я его нашел, Штырь!
Оторвавшись от косточки, я, наконец, поднял на него глаза.
– Я тоже рад тебя видеть, а вот Штыря ты вряд ли дозовешься, не может он тебе ответить, потому как жареный. Зажарил я его и ем. Хочешь, дам кусочек?
– Да ты гонишь, Толстый? – Уверенности в его голосе не было, и он протяжно и еще громче затянул: – Штырь! Я здесь! Я нашел его! Штырь!
Взгляд я с него не спускал и никак не мог пропустить момент, когда он переложил тесак в левую руку, а правую отправил за спину, нащупывая что-то. Метательные ножи мы тоже с дедом изготавливали. Так! Вытерев жирные руки о штаны, я достал валыну.
– Да ты, видать, глухой. Стоять, бояться!
Дюбель опешил, огнестрельного оружия не то чтобы совсем не было, кое у кого оно было, чтоб другие не забыли, как оно выглядит. Джокер, по слухам, весь им увешан, и никто не торопится проверять, какое оружие у него рабочее, а какое – он для понта таскает.
– А сейчас медленно вытаскивай свою железяку и кидай на землю. Да не тесак, дубина, а то, что за спиной держишь. Вот и умница!
Металл вяло звякнул по асфальту. Всё правильно, перья на маленькой рукоятке обеспечивают стабилизацию в полете.
– Жить хочешь? Вижу, что хочешь. Значит, так, я сейчас уйду, у меня тут дела, и настоятельно рекомендую не делать резких движений до моего ухода.
Дюбель стоял настороженно и искоса поглядывал по сторонам, не появился ли Штырь.
Видимо что-то решив, облизнул губы.
– Не стреляй, Толстый, я против тебя ничего не имею. Джокер сказал тебя убрать, мы со Штырем слово дали, что ты покойник. Нехорошо получится, если он вдруг узнает, что ты живой.
– Ты знаешь, я тоже против тебя ничего не имею, – сказал я, прицеливаясь. – Но огорчение Джокера по этому поводу, я думаю, ты как-нибудь переживешь, а пулю вряд ли…
Дюбель кивнул и сорвался в истерику:
– Не стреляй, гадом буду! Не пойду за тобой!
В спину толкнуло воздухом, пора уходить. Я перекинул ногу через подоконник.
– Живи, но помни, что я сказал… Мне пора уходить.
– Это… Толстый, ты правда Штыря того?
– Если такой любопытный, загляни вон в то окно, у которого бак к стене прислонен, там мяса еще много осталось, тебе хватит.
Десять. Я на пороге комнаты. Нехорошо как-то оставлять за спиной врага, не в моих это правилах. Покачал головой. Теперь понятно, что дед имел в виду, когда говорил, что обладание более совершенным и мощным оружием дает чувство превосходства.
Наступил ногами на спинку кресла, и двери разошлись вполне достаточно, чтоб я пролез. Темно как всегда, только сверху чуть свет пробивается. Надо подождать, пока глаза привыкнут. Семьдесят. Поди разберись в темноте, где тросы должны проходить.
Ага! Вроде сбоку. Или это ремонтный лаз? Что-то мне глубина шахты не нравится, такое чувство, что она бездонная. Несет оттуда чем-то, возня там какая-то нездоровая. Восемьдесят. Крыс, наверное, немерено. Ну да мне не вниз, а наверх. Вот вроде скоба подходящая. Надо прыгать. Девяносто. Повиснув на поручне ремонтной лестницы, я услышал громыхание бака и улыбнулся. Судя по царящему в голове Дюбеля ужасу, поверил-таки!
* * *
Хаймович барабанил костяшками пальцев по столу. Ничего доброго это не предвещало, впрочем, плохого тоже. Манера это у него была размышлять. Если барабанит, думает.
Как придет к какому-нибудь решению, начнет нос теребить. Я иногда думаю, что привычка эта у него с детства, вот и вытянул себе нос к старости.
– Так-так… Значит, никаких бумаг, компьютеры, само собой, лужицами, чтоб никакой информации никому. О такой степени секретности я даже не предполагал. Наверху, соответственно, делать нечего.
Старик потер нос.
– А как ты полагаешь, насколько глубока шахта? Меня передернуло, так и знал, чем дело кончится. А там темно, как в правом глазу Хаймовича. Я развел руками.
– Ну метров десять, как минимум, не видно же ни фига.
– Это дело поправимое, есть у меня для такого дела шахтерский фонарик, зарядить бы его, цены б ему не было, но, увы. А так он совершенно не пользованный и сухой. Если только каустик? Да, да, именно развести и залить щелочь, сколько-то он протянет.
– С этим фонариком, что ли, по шахтам лазили? Как-то мне не улыбалось лезть бог знает куда с фонарем, который может потухнуть в любую минуту.
– Именно что по шахтам, но эти шахты, Максим, ты вряд ли себе представляешь…
– А с керосинкой нашей не проще?
Керосинка наша была единственным источником света в подвальной кузне.
– Не бередите мне душу, молодой человек, вы знаете, что стекло одно, и я не хочу потерять две дорогие моему сердцу вещи разом – вашу бестолковую голову и керосиновую лампу. Хотя, к моему глубочайшему сожалению, бестолковую голову таки жальче…
Хаймович прошелся пальцами по столу и потер мочку уха. О! Еще один знак: что-то придумал, в чем сам не уверен.
– А рядом с кнопкой лифта больше ничего не было?
– Было.
– Что?
– Другая кнопка с другой стороны дверей, – ответил я (люблю иногда дурачком прикинуться).
– Тьфу! Да не о том я спрашиваю! Прорези рядом никакой не было? Ну как бы тебе объяснить? Коробочка такая, а в ней прорезь? – Хаймович чертил пальцем по столу.
– Кажется, была коробочка, я на всякий случай и на нее надавил, но безрезультатно.
– Хм, ключа у нас всё равно нет. Лифт, может, и рабочий, но без надлежащего допуска просто не сработает…
Старик откровенно заскучал.
– Придется, видимо, довольствоваться фонариком. Думаю, для разведки этого хватит, а там думать будем.
От дальнейших размышлений нас отвлек шум в гостевой комнате, в той, где Хаймович занимался обменом и приемом хабара. Кто-то настойчиво водил палкой по решетке на окне. Хаймович поспешил на шум.
– Здорово, дед! – донеслось из-под окна.
– И вам не хворать, с чем пожаловали?
– Дед, ты Толстого давно видел?
– Да уж дней семь как не заходил, а вы имеете к нему дело? Может, что передать?
– Вот именно что имею… – дальше неразборчиво. – Передавать ему ничего не нужно, а вот сообщить нам, если появится, можно и даже нужно. Соображаешь?
– Разумеется, только дел у меня много, могу и позабыть. Старость не радость. Записать бы для памяти, да чернила кончились. Вы знаете, как делать чернила? Берешь гудрон обыкновенный и разводишь его керосином либо соляркой. А у меня, как на грех, всё кончилось.
За окном усмехнулись.
– Будет тебе, дед, и гудрон, и солярка для чернил.
– А когда, позвольте узнать?
– Сегодня к вечеру, пацана пришлю. Только учти, старый, если записать забудешь, тебе эти чернила в окно влетят и загорятся…
– Извините, любезный, а можно узнать, как вас кличут?
– Ну Котом, а что?
– Уважаемый Кот, это, конечно, на тот случай, если Толстый появится. Надо знать, кому весточку передать.
Кот расплылся в улыбке, этого я, конечно, не видел, подпирая стенку смежной комнаты, но почувствовал. Меж тем, выдержав паузу, дед продолжил:
– И совсем не для того случая, если чернила загорятся, и людям Косого придется вас побеспокоить.
Улыбку как ветром сдуло. Зато я расплылся в улыбке. Умеет Хаймович с людьми разговаривать. Душевно. Кот – лох явный, если не знал, что мы под защитой Косого.
– Ладно, дед, договорились, после обеда жди гонца… Хаймович вернулся, сияя как начищенный самовар, и подмигнул.
– Вечером, Максим, мы соорудим тебе отличные факелы.
* * *
Не знаю, сколько я протяну, стабилизирующий раствор, может, и работает, но биотики после такой дозы электромагнитного излучения, скорее всего, мертвы.
Однако задачу свою они выполнили – я всё еще жив, значит, исправили сегменты ДНК, заменили «битые» гены, может быть часть хромосом, если не все. Оборудование погибло безвозвратно, как обстоят мои дела на самом деле, уже не узнать никогда…
Никогда. Как часто я употребляю это слово. Многое осталось в прошлом, многое, если не всё, что я знал, любил, чем дорожил. Ни родных, ни близких, всё в прошлой жизни. Работа, моя работа, которой я был фанатично предан, тоже… В последний день, бросив своих, я бежал на работу. Нет, не работать, а лишь украсть пару ампул для жены и сына. Я всё еще наивно надеялся прожить с семьей долго и счастливо. Раствор помог бы организму бороться с неизбежными последствиями радиоактивного заражения. Я истово верил в его силу и испытал его на себе. Однако существовал огромный риск побочных эффектов. И я долго колебался перед выбором между смертью и неизвестностью, таившей в себе, возможно, еще более мучительную смерть или жизнь в измененном непривычном состоянии. Нерешительность меня и погубила. Поздно, поздно принял решение, поздно его воплотил. Две ампулы в защитном чехле в нагрудном кармане. Но тех, кому я их нес, уже нет. У меня никого и ничего не осталось. Осталось здание, в которое я теперь не могу зайти, мертвое здание. Система безопасности сработала по уровню «А» и работает до сих пор, выжигая всё живое и неживое тоже. Уровень угрозы «А» – это «Антибиотик». Сотрудники говорили, что, если «Антибиотик» сработает, живого не останется ничего, даже на уровне микроорганизмов. Система была разработана и установлена на случай нападения на объект и его захвата, а также на случай, если подопытные вырвутся из лабораторий. Лаборатории занимали пять этажей в подземной части здания…
* * *
Старик бинтовал палку пропитанной в смоле и солярке тряпицей.
– Кошки, пожалуй, единственные животные, к которым у меня сохранилась привязанность.
Гордые, независимые, грациозные, отличные охотники, несмотря на свой нрав, они по-прежнему жмутся к человеческому жилью. Собаки были еще более зависимы от человека в свое время, но посмотри, что с ними стало. Объединились в стаи безжалостных убийц. Стадность, так присущая некоторым животным, часто выдает не слишком хорошие качества, и у человека в том числе.
Кошка – ярый индивидуалист и коллектива не терпит. Вот, посмотри на него, – Дед кивнул в сторону серого дымчатого кота, сидящего на спинке кресла и безучастно наблюдающего за процедурой изготовления факела.
– Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Пропитание добывает себе сам и от меня не зависит. И тем не менее ни за что не ляжет спать, пока я не лягу. Почитать не даст вечером, собака такая, лезет на руки, мурлычет, утаптывает лапками, может даже укусить, если я не иду спать. И он не успокоится, пока я не прилягу, и он не умостится на моей груди. Я искренне люблю этого проказника, но я совершенно не уверен, любит ли он меня или просто нуждается в моей любви. Впрочем, однажды, когда обломком плиты завалило мою дверь, и я думал, что помру тут с голоду, он таскал мне крыс. Представляешь, Максим, утром просыпаюсь, а у кровати рядком аккуратно разложены пять крыс. Я взял этого бродягу на руки и плакал… – Старик промокнул уголком рукава глаз и продолжил: – К счастью, долго мое заточение не продлилось, старый знакомец нашел меня и вызволил из заточения. Как давно это было… Лет двадцать назад.
Я покачал головой, выходило, что коту по кличке Душман более двадцати лет. Не знаю, сколько они живут, но склоняюсь к мысли, что Душман – ровесник Хаймовича. Может, долголетие заразно? Может, это мне надо спать на груди Хаймовича, и я еще лет тридцать протяну? Ну уж нет, лучше я посплю на груди Розы, она, конечно, не молоденькая девчушка с круглой попкой, она старая, почти моя ровесница. Но и на таких охотники еще находятся. И я в том числе.
Тут я проглотил взявшийся из ниоткуда комок в горле. Молодые девушки – они все в кланах и стоят немерено. В клане Джокера, говорят, такие красотки есть – посмотришь, и уже оргазм наступил. Со мной, кстати, помимо еды, красоткой рассчитаться должны были. Ох, не к добру я это вспомнил на ночь глядя, неудержимая сила повлекла меня к Розе. «Да не такая уж она старая и страшная, – подумалось мне, – ну чуть за двадцать, так и мне уже не двадцать».
Забилось сердце, и сидеть как-то стало неуютно. Кто-то подошел к тайному входу.
Что-то знакомое в образе мелькнуло. Скрипнула отпираемая дверь. Ну понятно, кто так по-хозяйски без стука приперся.
– Вечер добрый, Хаймович! И ты, Толстый, здесь? В дверях, криво улыбаясь, стоял Косой.
– Добрый вечер! – обернулся на звук Хаймович.
– А где мне еще быть? – С некоторых пор мы с Косым друг друга недолюбливали, что, впрочем, не мешало нам оставаться друзьями.
– Ну, к примеру, ты мог сейчас Розу валять или пулеметы для Джокера свинчивать.
– Во как! И про пулеметы уже знаешь.
– Слухами земля полнится. Вернулся к Джокеру один полоумный, без подельников, но с пулеметом. Говорит, что съел ты обоих и с хабаром невиданным свалил. Да уж понятно куда. Вот я и не ошибся. Ну хвастайся, где второй пулемет, для лучшего друга, поди, припас, а?
Странно смотрел Косой, вроде на тебя смотрит, а глаза в угол таращатся.
– К-хм, – откашлялся старик. – Что вы всё о делах, давайте, мальчики, я вам чаю налью и поговорим неспешно.
– Чаю – это можно, не водка, но сойдет. Я и гостинец вам прихватил – сахар.
– Иди ты! – Дед оживился и подался носом вперед. – Срочно ставим чайник. Там дровишки у буржуйки еще есть?
Дровишки у печки лежали, и дед принялся колдовать над чайником. Косой же занял дедовское кресло, взглянув мельком на готовые факелы, вытянул ноги.
– Ну колись, дружбан, чего притаранил?
Мне было уже понятно, чем дело кончится, – дело кончится походом и снятием второго пулемета. Объяснять Косому – что пулемет ремонтировать, что Штыря реанимировать – бесполезно. Пока сам не увидит, да пока ему старый десять раз не подтвердит, не поверит. Была у Косого еще какая-то тайная мысль, засевшая занозой в его голове, но выдавать ее он не собирался, и я не стал с ним шибко откровенничать. Обрисовал в общих чертах наш поход. Подкинул ему ржавый АК и ПМ, которые он с любопытством осмотрел.
– Значит, этим, – держа ржавый пистолет в руках, спросил Косой, – ты на понт Дюбеля и взял? Да он, правда, без мозгов – на такую железяку повелся.
Косой хохотнул. Что-то удержало меня похвастаться – вытащить из-за спины рабочий ствол, и я криво, не хуже Косого, улыбнулся. Про здание и наши с дедом планы по этому поводу речи и быть не могло, как и про гибель подельников. Эти вопросы я обошел стороной.
– Значит, этот дурачок тебе поверил?
– По крайней мере он не рискнул боеспособность проверять.
Чайник, гундося, засвистел. Хаймович сполоснул чашки, терпеть не могу эту его расточительность. За водой идти бог знает куда, а он чистоту соблюдает.
Разговор переходил в завершающую фазу:
– Косой, эти двое с тобой?
– Где? – напрягся Косой и подтянул под себя ноги.
– На крыше над нами торчат.
– А, это мои, на шухере остались, – отмахнулся Косой. – Тебе теперь от Джокера гостей ждать надо.
Сказал Косой – и понимай как хочешь: то ли нас охранять собрался, то ли сам Джокера опасается.
– Как ты узнал, что двое и что на крыше? – опомнился Косой, с интересом поглядывая на меня.
– Услышал. Возятся они чего-то.
– Странно, я ни звука не слышал. У тебя, Толстый, слух, как у летучей мыши.
Я опять сдержался, чтоб не ляпнуть, что охрана наша в карты режется, и один из них сейчас паек проиграет, потому как две шестерки с козырной десяткой трех тузов не бьют.
– Был такой герой в старые времена – человек – летучая мышь, – вступил в разговор Хаймович, размешивая ложечкой сахар.
– Ну вот, старый, а ты говорил, что раньше мутантов не было.
– А их и не было, вымышленный был герой, не было его по правде.
– Тебя, старый, и вправду не поймешь: был, но не был, – вмешался я. – Ты уж определись, кто был, а кого не было. Мухи тоже не было? Лапшу нам на уши в детстве вешал?
– И ничего я не вешал, – надулся Хаймович. – А с Мухой, молодые люди, я пил чай, как с вами сейчас!
Вот это номер! Мы с Косым аж замерли. А я уловил на мгновение образ пожилого мужика лет сорока с иссиня-черными волосами, он сидел на моем месте и держал в руках чашку с чаем. Не врет старик!
* * *
Договорившись, что за пулеметом пойдем с утра, мы улеглись спать, как раньше в детстве. Дед на своей кровати, а мы с Косым на диване.
– Косой, а у тебя девок новых не появилось?
– Нет. И ваще, Толстый, давай перекладывайся валетом, а то я тебя побаиваюсь…
– Да не боись, Косой, больно не будет!
– Иди ты на хрен! Забирай свою подушку и вали с дивана.
– Ладно, всё, молчу, больше не буду, но валетом не лягу. Твои носки нюхать – не большое удовольствие.
– Вот, пля! Можно подумать, твои чистые!
– Ты че, сдурел? Ты за кого меня принимаешь? Я же не Хаймович. Об угол грязь отстучу и дальше ношу. (На тряпичных развалах такого добра, как носки, было навалом).
– Эй, детвора! Давайте спать, а то встану и не посмотрю, что большие, выпорю, – подал голос старый.
– Спокойной ночи, Моисей Хаймович! – отозвался Косой.
– Спокойной ночи.
Я завозился и, приняв удобную позу, уже шепотом спросил Косого:
– Косой, ты что, первое имя деда вспомнил? А я уже забыл давно, как он раньше нам представлялся.
– Да как-то само на ум пришло.
– Как дела-то, рассказывай?
– Нормально всё. На сносях моя, и одна общаковая баба тоже. Одна баба свободная осталась, но к ней не пойду, моя психует.
– Так ты че, давно без бабы?
– Да уже месяц.
– Ладно, спим, завтра день тяжелый.
* * *
Умирающая Сара говорит Абраму:
– Не живи один. Месяц погорюй, но обязательно найди себе женщину.
– Сарочка, проси все что хочешь, но только не это. Лучше тебя я все равно не найду, а такая, как ты, мне и на фиг не нужна.
Не знаю, почему мне пришел в голову этот анекдот Хаймовича, вроде и случай не располагал (болтался я, башкой вниз скручивая пулемет, с неба капало, с меня тоже, не то чтобы я обмочился, хотя позывы были), но рассказал я именно его. Косой хмыкнул. Он уже раза два обшарил кабину вертолета, а теперь от нечего делать сидел и пялился на мою работу. Оставался последний болт, с которым я бился уже час. Он прокручивался, грани были сорваны.
Газовый ключ за сбитую шляпку не цеплялся, а если цеплялся, то норовил сорваться при малейшем неточном движении. А где им быть точными, коли ты висишь на трех конечностях и лишь одной прилагаешь усилия. Разозлился я всерьез.
– Ну его! Косой, подай ножовку.
– Что, никак?
– А ты не видишь?
При помощи ножовки и чьей-то матери болт сдался через двадцать минут.
Освобожденный пулемет повис на веревке. Всё! Я утер пот со лба.
Только теперь я почувствовал, как устал и продрог. Предстояло еще спустится вниз, – и бегом домой. Там тепло и сухо. Хаймович, поди, печку растопил. Но почему-то предвкушение тепла не радовало. Неясная тревога поселилась в сердце. Надо поторопиться.
– Толстый, ты обратил внимание на дыры в вертолете?
– Угу, их трудно не заметить…
– Я тоже их заметил. Как ты думаешь, откуда стреляли?
– Может, с такого же вертолета, может, с земли. Какая теперь разница?
– А такая, что большинство дыр пришлось на дно и лишь небольшая часть в лобовое стекло…
– Слушай, Косой, хорош умничать, лучше помоги пулемет опустить, он тебе нужен, а не мне.
– Просто мне не дают покоя вон те башенки на крыше, одна из них – это выход на чердак, а вторая… вроде такая же, но двери на ней не наблюдается, и дырки в полу вертолета.
– Ты хочешь сказать, что стреляли оттуда? Ладно, сейчас спустимся и проверим. Веревку держи, я отдохну пока.
Наградив Косого веревкой, по которой спускался пулемет, я присел отдохнуть.
Меня всегда поражала одна привычка Косого: любил он, чтоб окружающие приходили к тем же умозаключениям, что и он. Для этого он начинал выдавать всю последовательность своих рассуждений. Как будто проще сказать нельзя. Одним словом, зануда.
Правда, говорил он так не со всеми, а лишь с теми, кого почти принимал за равного, т. е. со мной. С остальными он был куда проще, подай – принеси, пошел на фиг – не мешай.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?