Читать книгу "Обломки непрожитой жизни"

– А давай поймаем?

– Ты что, сдурел?

Но Димка уже подкрадывался к птице. Пригнулся, двигался медленно, как охотник. Павлин заметил его и тревожно закричал – резко, пронзительно, как женщина. И тут из дома выскочил сторож с ружьём.

– А ну стоять, паразиты!

Бах! Над головами просвистела горсть соли. Листья яблони зашуршали. Сашка с Димкой бросились врассыпную. Ещё выстрел, ещё. Сторож матерился – громко, сочно, трехэтажным матом – и палил во всё, что двигалось. Эхо разносилось по саду.

Прыжок через забор – Сашка содрал ладонь о доску, острая боль, кровь. Бег по полю – земля неровная, кочки, норы, колючки репейника цеплялись за штаны. Лёгкие горели, сердце билось как бешеное. Спотыкания, падения, снова бег. Добежали до барака, ввалились внутрь – тяжело дышали, не могли говорить. Пацаны проснулись и сонно спросили, что случилось.

– Да так, за яблоками ходили…

И тут все увидели Димку. Он стоял посреди барака и прижимал к груди павлина. Живого. Птица была в шоке не меньше людей – глаза круглые, клюв приоткрыт.

– Что ты наделал? – Сашка не верил своим глазам.

– Я… я не специально! Он сам! Запутался в кустах, я хотел помочь, а он вцепился!

Два дня павлина прятали в бараке. Кормили хлебом – крошили, птица клевала жадно. Поили из консервной банки – макал клюв, запрокидывал голову. Павлин освоился и начал расхаживать между кроватями как хозяин. Важно так, с достоинством. Пацаны гладили его, фотографировались – у кого-то был «Зенит», щёлкали кадры. На третью ночь кто-то не закрыл дверь.

Утром весь лагерь проснулся от криков. Павлин важно вышагивал по плацу, где проходила утренняя линейка. Хвост распущен, перья сверкают на солнце. У начальника лагеря – полковника в отставке, с красным и вечно недовольным лицом – чуть не случился инфаркт.

– Кто?! Кто это сделал?!

Расследование было недолгим. Сторож опознал похитителей – приехал, ткнул пальцем: вот эти двое. Димка во всём сознался – не стал юлить, не стал вешать на других. Взял на себя. Отряд досрочно отправили домой – «за аморальное поведение и хищение социалистической собственности».

В личном деле так и написали – хищение. Павлин оценивался в триста рублей.

В поезде Димка философствовал:

– А знаете, пацаны, мы вошли в историю. Первые в СССР угонщики павлинов!

– Австралопитек, заткнись! – дружно завопили все.

Но настроение было весёлым. Молодость не знает уныния. Всё кажется приключением, даже провал. Особенно провал.

На втором курсе Сашке стало скучно.

Электроника давалась легко – преподаватель рассказывал о транзисторах, а Сашка уже понимал, как они работают. Практика проходила играючи – паял схемы, читал осциллограммы, настраивал приёмники. Всё получалось с первого раза.

А вот бизнес с жвачками начал буксовать. Конкуренция росла – на каждой остановке стояли торговцы. Цены падали – кто-то продавал по восемьдесят копеек, кто-то по семьдесят. Прибыль таяла. Рафик всё чаще хмурился при встречах – брови сдвигались, золотой зуб не блестел, не улыбался.

– Плохи дела, Саня. Рынок перенасыщен. Нужно искать что-то новое.

– А что?

– Ты же электронщик. Может, с техникой что-то? Магнитофоны, приёмники?

– Дорого. И по цене я не потяну.

– Тогда думай. Или иди ко мне грузчиком. Работа есть всегда.

Сашка отнекивался – какой из него грузчик? Он же учится, у него планы. Но к весне деньги совсем кончились. Жвачки не продавались, запас таял. Пришлось согласиться.

Первый день на складе запомнился адской усталостью.

Таскал мешки с сахаром – пятьдесят килограммов каждый, грубая ткань впивается в плечо, сахар пылит, сыплется в глаза. Ящики с консервами – тяжёлые, неудобные, углы врезаются в ладони. Коробки с китайским ширпотребом – лёгкие, но большие, загораживают обзор. К концу дня спина отваливалась – боль между лопатками, острая, жгучая. Руки дрожали – мышцы не держали. Пальцы не разгибались – затекли, окаменели. Пот заливал глаза, во рту сушь.

– Не ной, – говорил бригадир Ашот. Армянин, коренастый, с усами. – Неделю потерпишь – привыкнешь.

И правда – привык. Через месяц таскал мешки как пушинку. Спина окрепла, руки налились силой. Появились мозоли на ладонях – твёрдые, жёсткие. А главное – начал понимать, как устроен большой бизнес.

Откуда товар – Ашот рассказывал, иногда в курилке, иногда за обедом. Везут из Китая, из Турции, из Казахстана. Куда он идёт – на рынки, в ларьки, перекупщикам. Какие накрутки – оптовая цена, розничная, разница – прибыль. Какие схемы – кто кому сколько платит, кто кого крышует.

К осени Ашот ушёл – его переманили конкуренты, предложили больше денег. Рафик вызвал Сашку.

– Будешь старшим смены. Справишься?

– А почему я?

– Потому что ты не воруешь, не пьёшь и у тебя есть голова на плечах. Есть вопросы?

– Нет вопросов.

Рафик закурил, смотрел сквозь дым – оценивающе, выжидающе.

– Зарплату подниму. Плюс премия, если смена работает без косяков. Устраивает?

– Устраивает.

– Тогда с завтрашнего дня выходи. Покажу, что к чему.

Быть старшим смены было сложнее, чем казалось.

Нужно было организовать работу десяти мужиков – все они были старше Сашки. Самому молодому – двадцать пять, самому старшему – за сорок. Поначалу не слушались – какой-то сопляк командует, восемнадцать лет, мальчишка. Косились, огрызались, делали назло.

– Саня, это надо в третий ангар.

– Я сказал – в пятый.

– А я думаю, в третий лучше.

– Делай, как говорю.

– Да пошёл ты.

Пришлось доказывать свой авторитет. Не кулаками – Сашка понимал, что в драке проиграет. Другими способами. Умом. Справедливостью. Работой.

Помог случай.

Грузили партию телевизоров – большие коробки, хрупкие, ставить только вертикально. Один мужик – Серёга, лет тридцати, вечно пьяный – уронил ящик. Грохот. Звон разбитого стекла. Экран вдребезги. По правилам – вычет из зарплаты всей бригады. Телевизор стоил триста рублей. На десятерых – по тридцать. Серьёзные деньги.

Мужики начали наезжать на виновника – орали, толкали, дело шло к драке. Серёга стоял белый, губы дрожали.

– Стоп! – Сашка встал между ними. Сердце колотилось, но голос был твёрдым. – Никто ничего не платит. Скажем, что ящик был повреждён при транспортировке.

– А если Рафик узнает?

– Не узнает. Я отвечаю.

Мужики переглянулись. Кто-то хотел спорить, но промолчал.

– Ты уверен, пацан?

– Уверен.

Подделал документы – списал телевизор как брак при доставке. Рафик и правда не узнал – слишком много товара проходило, чтобы следить за каждым ящиком. А если узнал – промолчал. После этого бригада признала Сашку своим. Молодой, но правильный пацан. За своих стоит.

К концу второго курса Сашка уже был не просто старшим смены – был начальником склада.

Десять бригад под началом. График работы – кто когда приходит, кто что грузит. Отчёты – сколько товара пришло, сколько ушло, где что хранится. Зарплата – больше, чем у отца – научного работника с кандидатской степенью.

Николай смотрел на сына с плохо скрываемой завистью.

– Вот, – говорил он за ужином. Голос горький, обиженный. – Я всю жизнь науке посвятил. Защитил кандидатскую. Двадцать лет стаж. А мой сын – грузчик. И зарабатывает в три раза больше.

– Коля, ну что ты, – Людмила пыталась сгладить ситуацию. Голос тихий, примиряющий. – Сейчас везде так.

– Вот именно. Время торгашей и спекулянтов.

Сашка молчал. Что тут скажешь? Отец прав – времена изменились. Учёные бедствуют, зарплаты не платят месяцами, институты разваливаются. Торгаши жируют – деньги текут рекой, машины, квартиры, золото. Но он не виноват, что родился в это время. Не он эти правила придумал.

Но всё равно было неловко. Видеть, как отец – умный, образованный человек – завидует сыну. Как он сидит вечерами за столом, считает копейки, чтобы до зарплаты дотянуть. Как мать штопает его рубашки, потому что на новые денег нет.

Сашка давал им деньги. Просто оставлял на столе. Но Николай не брал. Гордость не позволяла. Брала Людмила – когда муж не видел.

Весной 93-го Рафик сделал предложение, от которого невозможно было отказаться.

Вызвал в кафе «Азия». Сашка пришёл после занятий – прогулял последнюю пару, физику. Внутри как всегда дым, запах кальяна, запах плова – рис с бараниной, шафран, зира. За столиком сидел Рафик, перед ним – турка с кофе, пепельница с окурками.

– Сядь, Сань. – Рафик кивнул на стул напротив.

Сашка сел. Сердце билось ровно – он уже привык к таким встречам. Рафик наливал кофе, придвинул чашку.

– Хочешь свою точку?

– В смысле?

– Магазин. Небольшой, но твой. Будешь торговать нашим товаром. Процент мне, остальное – твоё.

– А… а откуда магазин?

– Не твоя забота. – Рафик прикурил, дым пополз к потолку. – Бывший овощной магазин, на Московской. Сорок квадратов. Документы оформим, всё по закону. Ты как?

Сашка задумался. Свой магазин в восемнадцать лет – это серьёзно. Это другой уровень. Не грузчик, не торговец на остановке – владелец. Пусть номинальный, пусть под Мамедовыми, но всё равно.

С другой стороны, привязка к Рафику станет ещё крепче. Сейчас он работает по найму – в любой момент может уйти. А магазин – это уже ответственность. Это обязательства. Это крючок, с которого не соскочить.

– Подумай до завтра. – Рафик допил кофе, поставил чашку. – Но это хорошее предложение. Я редко кому такое делаю.

Вечером Сашка бродил по району. Голова шла кругом. Магазин – это деньги, настоящие деньги. Можно купить квартиру родителям, машину, съездить за границу. Жить нормально, не считая копейки.

Но цена какая? Быть на привязи у Мамедовых всю жизнь? Торговать их товаром, платить им процент, выполнять их приказы?

Зашёл в видеосалон – Петрович крутил очередной боевик с Ван Даммом. «Кровавый спорт», кажется. На экране бились в клетке, кровь брызгала. Петрович сидел в углу, дремал – видел этот фильм раз сто.

– О, наш электронщик! – очнулся, увидев Сашку. – Как учёба?

– Нормально. Петрович, можно вопрос?

– Валяй.

– Если бы тебе в восемнадцать предложили заняться своим делом, ты бы согласился?

Петрович выключил звук и повернулся к Сашке. Глаза за стёклами очков внимательные, серьёзные.

– А что предлагают?

– Магазин.

– Чей?

– Мамедовых.

Петрович присвистнул – тихо, протяжно.

– Серьёзные ребята. С одной стороны – шанс. С другой – попадёшь на крючок навсегда. Смотря чего ты хочешь.

– Денег хочу. – Сашка говорил честно, без прикрас. – Нормально жить. Чтобы мать не плакала, считая копейки. Чтобы отец не переживал за наше будущее. Чтобы Света перестала по барам официанткой подрабатывать.

– Тогда соглашайся. – Петрович включил звук обратно. На экране Ван Дамм нокаутировал противника. – Но помни: пути назад не будет.

Сашка кивнул. Он и так это понимал.

31 декабря 2024 года.

Александр лежал на полу в кухне. Кровь уже начала сворачиваться, становясь тёмной и липкой. Она тянулась нитями, когда он шевелил рукой.

Боль притупилась. Это было плохим знаком. Организм экономил силы, отключал лишние системы. Скоро отключит всё.

Голос в голове зазвучал мягче, почти ласково:

– Видишь? У тебя было счастливое детство. Счастливая юность.

– Счастливая? – мысленно усмехнулся Александр. Во рту вкус крови, металлический. – Отец завидовал. Мать волновалась. Я торговал жвачками и таскал мешки.

– Но ты был молод. У тебя были друзья. Был Димка со своими кенгуру. Были мечты.

Димка. Интересно, что с ним стало? После техникума они как-то потерялись. Вроде бы он уехал в Россию, куда-то на север? Память подводила – растворялась вместе с кровью на полу.

– А помнишь вермут? – продолжал голос.

Александр помнил. Дешёвый вермут, который они покупали вскладчину. Кто-то из пацанов не разобрал этикетку и прочитал «Бермуды». Так и назвали – пойдём в Бермуды нырнём. Сидели в общаге, пили эту сладкую гадость, спорили о будущем. О том, кем станут, чего добьются. О девчонках, о машинах, о том, что когда-нибудь уедут отсюда – в Москву, в Питер, в Америку.

Казалось, вся жизнь впереди. Казалось, всё возможно. Стоит только захотеть, протянуть руку – и всё твоё.

– Ты был тогда счастлив. Признай это.

Да, был. Когда веришь, что завтра будет лучше, чем вчера – это и есть счастье. Когда каждый день приносит что-то новое. Когда весь мир открыт перед тобой. Когда не знаешь ещё, что большинство дверей заперты. Что замки ржавые. Что ключей ни у кого нет.

– У тебя было всё для счастья. Семья. Друзья. И даже…

Голос сделал паузу. Александр знал, что сейчас произойдёт. Знал, куда ведёт этот разговор.

– Любовь. Первая любовь.

Точно. Как он мог забыть? Марина. Высокая, темноволосая, с грустными карими глазами. Старше его на четыре года – целая вечность в том возрасте. Она казалась женщиной, взрослой, недосягаемой. А он был пацаном с рынка, студентом техникума, мальчишкой.

Как она вообще обратила на него внимание?

Но она обратила. И это изменило всё.

Но это уже другая история. История о том, как восемнадцатилетний парень влюбился без памяти. Как он был готов на всё ради этой женщины. И как эта любовь определила всю его дальнейшую жизнь. Привела его туда, где он сейчас лежит.

– Пора вспомнить и об этом, – прошептал голос. – Пора вспомнить всё.

Александр закрыл глаза. Веки тяжёлые, как свинцовые. Где-то вдалеке выли собаки – протяжно, жалобно. Где-то в городе застряла скорая – сирена звучала всё дальше и дальше. А он всё глубже погружался в воспоминания. В ту жизнь, которая когда-то казалась такой трудной. А теперь, с расстояния в тридцать лет, она казалась почти раем.

Молодость. Она прощает всё – бедность, ошибки, неудачи. Потому что впереди целая жизнь, чтобы всё исправить. Потому что у тебя есть время. Море времени.

Если бы он знал тогда, как мало на самом деле времени. Если бы ценил каждый день, каждую встречу, каждый бокал дешёвого вермута в компании друзей. Каждая шутка Димки. Каждый обед с матерью. Каждый разговор с отцом.

Но молодость не знает цены времени. Она расточительна, как миллионер, которому кажется, что деньги никогда не кончатся. Она тратит дни и годы, не считая, уверенная, что запас бесконечен.

А потом ты лежишь в луже собственной крови и понимаешь – всё. Счётчик остановился. Лимит исчерпан. Больше не будет ни друзей, ни вермута, ни веры в светлое будущее.

Только память. И голос, который заставляет вспоминать. Который не даёт забыть.

– Не засыпай, – приказал голос. Теперь он звучал жёстче. – Ещё рано. Нам многое предстоит пройти.

Александр послушно открыл глаза. Потолок кухни расплывался, двоился. Трещина в углу – он собирался замазать её год назад. Не замазал. Теперь уже не замажет.

Но он держался. Должен был держаться. Потому что история ещё не окончена. Потому что самое важное – впереди.

История продолжается. Пока есть силы.

Глава 3: «Три месяца счастья»

Марину он впервые увидел в очереди в поликлинике.

Людмила записалась на приём к кардиологу – после всех переживаний у неё пошаливало сердце. Сашка взял выходной, чтобы сопроводить мать. Они сидели в коридоре среди бабушек с авоськами и мам с детьми и ждали своей очереди.

В коридоре стоял тяжёлый запах хлорки – едкий, колкий, он въедался в одежду и волосы. Сквозь него пробивался другой – слабый, но узнаваемый запах болезни, лекарств и страха. Потёртый линолеум местами истончился до бетона. Где-то капал кран – монотонно, раздражающе. Пластиковый стул холодил через джинсы. На стене висел плакат «Курение – медленное самоубийство» с почерневшим лёгким.

Сашка листал затёртый журнал «Техника молодёжи» – кто-то вырвал из него страницы, осталась только первая половина статьи про новые процессоры Intel. Бабушка рядом вязала и что-то бормотала себе под нос. Ребёнок в углу хныкал – тихо, устало.

И тут вошла она.

Она держала за руку мальчика лет шести. Высокая – почти вровень с Сашкой, а он был за метр девяносто. Темноволосая – волосы собраны в простой хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Простое серое пальто – советское, с потёртыми манжетами, воротник затёрт до блеска. Сапоги стоптанные, каблук на правом чуть скошен. Но было в ней что-то такое, что заставило Сашку замереть, забыть про журнал, про всё.

Может быть, дело было в том, как она держалась – прямо, с достоинством, несмотря на поношенное пальто и стоптанные сапоги. Спина ровная, подбородок приподнят. Движения плавные, несуетливые. Она шла медленно – под шаг мальчика, который едва переставлял ноги.

А может быть дело в её глазах – карих, с золотистыми искорками, когда она повернулась к свету. Глаза смотрели одновременно устало и решительно. Будто она была готова к бою, но бой этот длился уже слишком долго.

Или в том, как бережно она придерживала сына – рука на его плече, лёгкое прикосновение, но в нём чувствовалась готовность подхватить в любую секунду. Словно боялась, что он исчезнет, упадёт, сломается.

Мальчик был бледным и худеньким. Не просто худой – изможденный. Руки как веточки, запястья тоньше, чем должны быть у шестилетки. Шея длинная, хрупкая, на ней голова казалась слишком большой. Под глазами тени – синеватые, глубокие. Губы бескровные. Он медленно шёл, каждый шаг давался с усилием, опираясь на руку матери. Дышал часто, неглубоко – Сашка слышал это дыхание даже через шум коридора.

Они сели напротив. Женщина помогла мальчику устроиться на стуле, поправила на нём куртку – слишком большую, явно на вырост. Достала из сумки термос, налила в крышечку что-то – чай, наверное. Пар пошёл вверх, и мальчик жадно припал к крышечке губами. Пил маленькими глотками, руки дрожали.

Сашка украдкой разглядывал их поверх журнала. Не мог оторвать взгляд. Что-то в этой картине – усталая красивая женщина, больной ребёнок, термос с чаем – царапнуло что-то внутри. Сжало горло.

– Мам, я устал, – мальчик прислонился к плечу матери. Голос слабый, но Сашка расслышал.

– Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору.

Голос. Её голос. Низкий, глубокий – непривычный для женщины. С лёгкой хрипотцой, будто она когда-то много курила или плакала. Или кричала до хрипоты. Голос уставший, но в нём была сталь. Мягкая сталь – так бывает.

Сашка почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Не просто сжалось – перехватило дыхание. Дурацкое ощущение, будто он оступился на лестнице, падает, и земля уходит из-под ног. Сердце ёкнуло, пропустило удар. Ладони вспотели. Он сжал журнал так, что страницы смялись.

Это было неправильно. Он же даже не знал её. Он просто увидел красивую женщину с больным ребёнком. Мало ли их. Город полон красивых женщин.

Но он не мог оторвать взгляд. Смотрел, как она гладит сына по голове – осторожно, нежно, как гладят что-то очень хрупкое. Как поправляет ему воротник куртки. Как достаёт из сумки книжку – потрёпанную, с заломами на обложке.

– Почитаем? – спросила она мягко.

Мальчик кивнул. Она открыла книгу и начала читать вполголоса. «Незнайка на Луне» – Сашка разглядел обложку. Голос её был монотонным, убаюкивающим. Мальчик слушал, прикрыв глаза.

– Ткаченко, заходите! – медсестра выглянула из кабинета. Полная женщина лет пятидесяти, в мятом халате, с уставшим лицом.

Людмила поднялась, но пошатнулась – слегка. Сашка заметил. Он подхватил её под локоть.

– Иди, сынок. Я сама.

– Мам, я с тобой.

– Не надо. Посиди здесь. Я быстро.

Она исчезла за дверью кабинета. Сашка сел обратно. И понял, что теперь совсем нечем заняться. Журнал валялся рядом, но читать не хотелось. Он смотрел на женщину напротив.

Она читала сыну, склонив голову. Прядь волос упала на щёку – тёмная, блестящая. Она не поправляла её, увлечённая чтением. На шее – тонкая золотая цепочка, совсем простая, без подвески. Пальцы длинные, ухоженные, но ногти коротко обстрижены – руки женщины, которая работает. Над верхней губой – маленькая родинка, почти незаметная.

Сашка запоминал детали, не понимая зачем. Как будто знал, что они понадобятся.

Вышла Людмила – бледная, с рецептами в руках. Пальцы дрожали, когда она складывала бумажки в сумку.

– Мам, что сказали?

– Потом, дома. Пойдём.

Голос натянутый. Плохие новости, понял Сашка. Сердце совсем не в порядке.

У выхода он обернулся. Не мог не обернуться. Женщина как раз оторвала взгляд от книги – может, почувствовала, что на неё смотрят. Их взгляды встретились на секунду – не больше. Карие глаза с золотистыми искорками. Тёплые. Грустные. Но добрые.

Она слегка улыбнулась – вежливо, отстранённо. Уголки губ приподнялись, но глаза остались грустными. Дежурная улыбка незнакомцу.

Но этой секунды было достаточно.

Сашка шёл по коридору и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Как будто мир сдвинулся на миллиметр. Всё осталось на месте, но стало другим.

Дома Сашка не мог ни на чём сосредоточиться.

Открывал учебник по электронике – перед глазами возникали её карие глаза с золотистыми искорками. Буквы расплывались, схемы не складывались в единое целое. Он читал одну и ту же страницу три раза и не мог понять, о чём там написано.

Садился ужинать – мать поставила на стол гречку с котлетами, запах домашней еды заполнял кухню – но он не чувствовал вкуса. Вилка застывала на полпути ко рту. Он вспоминал, как она читала сыну, склонив голову. Как прядь волос падала ей на щёку. Как её длинные пальцы держали книгу.

Даже голос её не выходил из головы. Низкий, с лёгкой хрипотцой. Он прокручивал в памяти две фразы, которые успел услышать: «Потерпи, Артёмка. Скоро пойдём к доктору». Всего два предложения, но он слышал их снова и снова, как заевшую пластинку.

Ночью не мог уснуть. Лежал, смотрел в потолок – на знакомую трещину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши. За окном гудели редкие машины. Часы на стене тикали – громко, назойливо. Три часа ночи. Четыре. Пять.

Он пытался понять, что с ним. Это же глупо. Мало ли красивых женщин в городе. Он видел её всего несколько минут. Даже не разговаривал. Просто посмотрел.

Но что-то зацепило. Может, то, как она держалась – с достоинством, несмотря на потёртое пальто. Может, голос – такой необычный. Может, то, как она смотрела на сына – с такой отчаянной нежностью, будто он мог исчезнуть в любую секунду.

Или может, дело было в её глазах. В той секунде, когда их взгляды встретились. Он увидел в них что-то знакомое. Усталость. Одиночество. Решимость продолжать, несмотря ни на что.

Он узнал в ней себя.

Всю неделю Сашка не мог выбросить её из головы.

Даже на складе, таская мешки с сахаром, он думал о ней. Кто она? Где живёт? Замужем ли? Как зовут? Работает или сидит с больным ребёнком?

Мешок падал на пол с глухим стуком, и Сашка представлял, как спрашивает её имя. Как она отвечает. Как они разговаривают.

Глупо, конечно. Совершенно по-идиотски. Он даже не знал, увидит ли её снова.

Димка заметил:

– Ты чего такой задумчивый? Влюбился?

– Отстань.

– Точно влюбился! Вижу по роже. Кто она?

– Никто. Отвали, Австралопитек.

Но Димка не отваливал. Приставал с расспросами, строил теории, подкалывал. Сашка отмалчивался, но знал – все видно как на ладони.

Рафик тоже заметил:

– Саня, ты в порядке? Что-то не в себе.

– Всё нормально.

– Не похоже. Два мешка не туда отнёс. За всё время работы такого не было.

– Просто устал.

Рафик прищурился, но промолчал. Закурил, выпустил дым. Потом сказал:

– Если проблемы – говори. Я же вижу, что-то не так.

– Нет проблем. Честно.

– Ладно. Но если что – ты знаешь, где меня найти.

В следующий вторник Сашка отвёз маму в поликлинику раньше на полчаса.

Сердце колотилось всю дорогу в троллейбусе. Придёт или нет? Вдруг это была разовая консультация? Вдруг они больше не придут? Или придут, но в другой день?

Он сидел на том же месте, на том же холодном пластиковом стуле. Держал в руках тот же потрёпанный журнал. Но не читал. Смотрел на дверь.

И она пришла.

В том же сером пальто, с тем же бледным мальчиком. Когда они вошли, Сашка почувствовал, как сердце подпрыгнуло и ударилось о рёбра. Воздуха вдруг стало мало. Он сделал глубокий вдох – хлорка, болезнь, её духи.

Духи. Он не заметил их в прошлый раз. Лёгкие, цветочные. Ландыш, кажется. Или фиалка. Дешёвые советские духи, но от них кружилась голова.

Они сели на то же место. Женщина достала термос, налила чай. Мальчик пил маленькими глотками, руки дрожали так же, как неделю назад. Может, даже сильнее.

На этот раз Сашка решился.

Когда Людмила ушла к врачу, он подождал минуту – чтобы не выглядело слишком нарочито – и пересел поближе. Два стула между ними. Не рядом – это было бы слишком. Но достаточно близко, чтобы разговаривать.

Ладони вспотели. Во рту пересохло. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно по всему коридору.

– Извините… – Голос прозвучал хрипло. Сашка прокашлялся. – Извините. Можно узнать, как вас зовут?

Она подняла голову от книги – тот же «Незнайка», та же заломанная обложка – и удивлённо посмотрела на него. Вблизи она оказалась ещё красивее. Тонкие черты лица – высокие скулы, прямой нос, чёткая линия подбородка. Кожа бледная, но чистая. Родинка над губой. Ресницы длинные, без туши. Брови тёмные, с изломом.

– Марина. А что?

Голос тот же – низкий, хрипловатый. Вблизи он звучал ещё глубже. Обволакивал, как бархат.

– Просто… Я видел вас на прошлой неделе. Запомнил.

Боже, как это глупо прозвучало. Как школьник какой-то, который первый раз девчонке признаётся. Сашка почувствовал, как уши горят.

Марина слегка улыбнулась. Уголки губ приподнялись – всего чуть-чуть, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Удивление. И, может быть, лёгкая насмешка.

– Понятно. А вы?

– Александр. Можно просто Саша.

– Очень приятно, Александр.

Подчёркнуто официально. Не Саша, а Александр. Дистанция обозначена чётко, как мелом на асфальте. Вот граница – не переступай.

Но Сашка не сдавался. Не тогда, когда сердце колотилось так, что больно било в грудь.

– Вы часто сюда ходите? К врачу, я имею в виду.

– Раз в неделю. Артёму нужны процедуры.

Мальчик, услышав своё имя, открыл глаза и с любопытством посмотрел на Сашку. Взгляд был удивительно взрослым для шестилетки. Настороженный, оценивающий. Такие глаза бывают у детей, которые слишком рано узнали, что мир может причинять боль. Которые видели много врачей, больниц, процедур. Которые привыкли, что люди исчезают из их жизни – врачи меняются, знакомые сторонятся, даже отцы уходят.

В этом взгляде читалось осторожное любопытство, смешанное с недоверием. Кто ты? Зачем пришёл? Ты останешься или уйдёшь, как все?

– Привет, – улыбнулся Сашка. Попытался сделать улыбку тёплой, неопасной.

Артём не ответил. Просто смотрел. Потом медленно, устало прижался к матери. Она обняла его, погладила по голове.

– Он у меня стеснительный, – сказала Марина. В голосе звучала извиняющаяся нотка.

– А что с ним? Если не секрет.

Марина помолчала. Взгляд ушёл куда-то в сторону, на плакат с почерневшим лёгким. Она словно решала, говорить или нет. Пальцы сжали книгу сильнее – костяшки побелели.

– Врождённый порок сердца. Нужна операция.

Голос спокойный, ровный. Слишком спокойный. Так говорят о вещах, которые повторяют слишком часто. О проблемах, с которыми живут так долго, что эмоции притупились, остался только факт.

– Здесь не делают?

– Делают. Но… – Она взглянула на сына, и в её глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. – Шансов мало. Процентов десять, может, пятнадцать. Есть клиника в Германии, там другие технологии. Там восемьдесят процентов выживаемости. Но это деньги, которых нет. И виза. И многое другое.

Она говорила тихо, без надрыва. Без жалобы. Просто констатировала факты, как диктор в новостях. Но Сашка видел, как дрожат её пальцы на книге. Как напряглись плечи. Как она сглотнула, прежде чем продолжить.

– А муж? – вырвалось у Сашки. Потом он понял, что это бестактно, и хотел взять слова обратно. Но было поздно.

Марина повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза. Взгляд был твёрдым, открытым.

– Нет мужа. Сбежал, когда узнал о болезни ребёнка.

Прямо, без обиняков. Без попытки смягчить, приукрасить. Без слёз. Просто факт. Сашке понравилась эта прямота. Честность без прикрас.

– Мне жаль, – сказал он. И это было искренне.

– Не надо жалеть. Мы справляемся. Правда, Артёмка?

Мальчик кивнул. Обнял мать за шею – тоненькие руки, острые локти. Она прижала его к себе, поцеловала в макушку.

Вышла Людмила. Разговор прервался. Но когда они уходили, Сашка обернулся и сказал:

– До встречи в следующий вторник?

Марина кивнула. В её глазах мелькнуло что-то тёплое. Может быть, благодарность. Может быть, надежда. А может быть, просто признание того факта, что одиночество чуть-чуть отступило.

– До встречи, Александр.

Следующего вторника Сашка ждал как праздника.

Даже рубашку погладил – белую, единственную приличную. Хотя обычно ходил в чём придётся – джинсы, футболка, свитер. Достал из шкафа джинсы получше – турецкие, не те, что уже протёрлись на коленях. Побрился тщательно, хотя щетина была ещё не очень заметна. Плеснул на шею одеколон отца – «Шипр», резковатый, но лучше, чем ничего.

Рафик заметил, когда Сашка пришёл на работу:

– Ты чего вырядился? На свидание?

– Да так… К врачу с матерью.

Рафик расхохотался – громко, заразительно. Золотой зуб блеснул.

– Вырядился как жених к врачу! Во врачицу влюбился, что ли?

Сашка промолчал, но уши предательски покраснели. Горели, как маяки.

– Точно влюбился! – Рафик хлопнул его по плечу. – Молодец, пацан. Давно пора. Кто она?

– Никто. Просто знакомая.

– Знакомая! Из-за знакомой не наглаживают рубашку. Ладно, не хочешь говорить – не надо. Но совет дам: не тяни. Хороших быстро разбирают.

В поликлинике Марина уже ждала. Без сына.

Сашка замер на пороге. Она сидела на том же месте, но одна. В руках – не книжка, а какие-то бумаги. Читала, хмурилась. От неё пахло теми же духами – ландыш или фиалка, лёгкие, едва уловимые.

– Артём в больнице, – ответила она на немой вопрос, когда Сашка подошёл. Голос усталый. – Проходит обследование.

– Серьёзное?

– Как обычно. Уже привыкла.

Но Сашка видел – не привыкла. В глазах застыла тревога. Пальцы нервно теребили край бумаги – туда-сюда, туда-сюда. Под глазами залегли новые тени – не выспалась, наверное. Или плакала.

Людмила ушла к врачу. Они остались вдвоём.

Сидели рядом, разговаривали. Сначала неловко, с паузами. Потом легче. Марина рассказывала, Сашка слушал.

Она работает швеёй на дому – с больным ребёнком на обычную работу не устроишься. Сидит дома, шьёт на заказ. Платья, брюки, подрубить, ушить, перешить. Копейки платят, но хоть что-то. Живут с матерью-пенсионеркой – та помогает с Артёмом, сидит с ним, когда Марина бегает по больницам. Денег хватает на еду и лекарства. Больше ни на что. Артёму нужны постоянные препараты – дорогие, импортные. Иногда приходится выбирать: купить лекарство или мясо на неделю.

Она говорила просто, без жалоб. Но каждая фраза резала, как бритвой. Сашка слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Как хочется помочь. Дать денег. Решить проблему. Спасти.

– А вы? Учитесь? – спросила Марина, когда закончила.