Читать книгу "Обломки непрожитой жизни"

За полчаса вагон опустел.

Стало просторно – даже непривычно. Можно было ходить по коридору, не протискиваясь боком. Окна открылись – раньше их загораживали тюки. Свет ворвался внутрь, и вагон преобразился. Из тёмной давящей норы превратился в обычное пространство.

Казахские пограничники провели формальную процедуру. Проверили документы – бегло, не вчитываясь. Заглянули под полки – для виду. Абрикосы из ниши Сашки исчезли вместе с остальным грузом.

– Вот и всё. – Рустам вытер пот со лба рукавом. – Теперь доедем спокойно. Без геморроя.

– А груз? – спросил Сашка.

– Груз поедет в объезд. – Рустам закурил – «Мальборо», импортные. – Через несколько дней получим в Новосибирске. Минус расходы на транспортировку, плюс взятки, но зато без проблем с таможней. Схема отработанная.

Дальше ехали спокойно.

За окном тянулась казахская степь – бесконечная, однообразная, гипнотизирующая своей пустотой. Жёлтая трава по пояс, редкие кусты, ещё более редкие деревья. Иногда мелькали станции с непроизносимыми названиями – Шу, Тюлькубас, Арысь. Крошечные – пара домов, водонапорная башня, покосившийся забор. В вагоне установился привычный ритм – чай, разговоры, карты, сон.

Сашка зашёл в третий вагон к одноклассникам.

Там было шумно – человек десять играли в карты, кто-то пил пиво, кто-то курил. Дым висел под потолком сизым облаком. Витька и Серёга сидели у окна, раскладывали дурака на интерес. Правила простые – проигравший рассказывает самую позорную историю из своей жизни.

– О, Ткаченко! – Витька обрадовался. – Присаживайся, сдаём.

Играли долго. Смеялись, травили байки, вспоминали школу. Витька рассказал, как его поймали на списывании в девятом классе – Мария Ивановна устроила скандал на весь коридор. Серёга признался, что первый раз напился в восьмом, блевал всю ночь, мать думала, что отравился. Обычные истории обычных пацанов.

Сашка молчал о своих провалах. О Марине не говорил – слишком свежо, слишком больно. Просто сидел, играл в карты, старался не думать. На время забывалось, зачем едут, от чего бегут, к чему стремятся.

Вечером второго дня Андрей-дембель разговорился.

Сидели в купе вчетвером, пили чай с коньяком – Рустам достал бутылку, сказал: «Давайте отметим дорогу». Разговор тёк медленно, неспешно. Андрей рассказывал про армию.

Оказалось, что он служил в Забайкалье, в строительном батальоне. Два года ада – так он сам сказал. Дедовщина, холод, бесконечные наряды. Старослужащие гоняли «духов» – так называли молодых – как рабов.

– Думал, не выживу. – Андрей смотрел в окно, на ночную степь. Там ничего не было видно – только своё отражение в стекле. – Особенно в первую зиму. Минус сорок, а мы месим бетон в летней форме. Руки примерзают к лопате. Отдираешь – кожа остаётся.

– И как же ты выжил? – Гуля смотрела на него с любопытством и жалостью.

– А куда деваться? – Он потёр шрам на руке – машинально, не глядя. – Терпел. Знал, что дома мать ждёт. Младший брат. Ради них и терпел. Отметил дни на календаре – семьсот тридцать. Каждый день вычёркивал. Вот повидался с ними, теперь в Новосибирск. Сослуживец работу обещал в охране. Начну с нуля.

Сашка слушал и вспоминал свою мать. Как она плакала дома вчера, обнимала его. «Береги себя, сынок. Возвращайся здоровым». Голос дрожал, руки тряслись. Она старалась не показывать, как страшно, но он видел. Всегда видел.

А он уезжает. Бежит от воспоминаний, от призраков Марины и Артёма, от самого себя. Оставляет мать одну с её болью.

«Эгоист», – подумал он и выпил коньяк залпом. Горький, обжигающий, с привкусом дешёвого спирта и запахом клопов.

Из Новосибирска до Томска добрался быстро.

Поезд шёл чуть больше четырёх часов. Сидел у окна, смотрел на пролетающие мимо города – Болотное, Тайга, Яшкино. Названия провинциальные, забытые богом места. Деревянные дома, грязные улицы, редкие прохожие.

Город встретил дождём.

Мелким, противным, осенним. Не ливень, а изморось – холодная, пробирающая до костей. Сашка стоял на перроне с чемоданом и смотрел на серое небо. Низкое, давящее, без единого просвета. Вот и приехал. Новая жизнь, чистый лист, начало с нуля.

Если получится.

– Племяша! Сашенька!

Обернулся. К нему спешили две женщины – тётя Зина и тётя Лариса. Сёстры отца, которых он видел в последний раз лет десять назад на каких-то похоронах. Изменились, конечно, но узнать можно.

– Ой, какой вырос! – Тётя Зина обнимала его, не давая вставить ни слова. От неё пахло ванилью и выпечкой. – Копия Коли в молодости! Те же глаза, тот же нос!

– Какой худой! – Тётя Лора тянула чемодан за собой. Сильная женщина. – Не кормили, что ли? Мать-то чем занимается? Пойдём скорее, дома тебя ждёт обед!

Ехали на трамвае – старом, скрипучем, с деревянными сиденьями. Трамвай грохотал по рельсам, раскачивался на поворотах. Тётки щебетали без умолку – как отец поживает (ушёл, оказывается, слышали), как мать справляется (бедная Людочка, одна осталась), почему приехал один (а мы думали, со Светой приедешь).

Сашка отвечал односложно. Больше смотрел в окно. Томск казался серым, чужим, неприветливым. Типовые дома – панельки, пятиэтажки, девятиэтажки. Грязные улицы, лужи на тротуарах, редкие прохожие под зонтами. Дождь моросил не переставая.

Тётя Зина жила в частном доме на окраине.

Типичный сибирский дом – бревенчатый, с резными наличниками, побеленный когда-то, но краска облупилась. С огородом позади – грядки с капустой, яблони, покосившийся сарай. Внутри тепло – печка натоплена. Деревянный пол скрипит под ногами. Окна маленькие, свет тусклый. Но уютно – ковры на стенах, вышитые салфетки, иконы в углу.

– Раздевайся, мой руки и за стол! – скомандовала тётя Лора. Голос строгий, армейский почти.

За обедом обсуждали житейские вопросы.

Стол накрыт богато – щи, пельмени, пироги с капустой, компот из смородины. Тётя Зина подкладывала, подливала, причитала: «Ешь, ешь, такой худой». Тётя Лариса рассказывала про город, про институт, про общежитие.

Где будет жить Сашка? Как оформлять документы? Что взять с собой в общежитие?

– Может у меня останешься? Есть свободная комната, – предложила тётя Зина. – Сыновья разъехались, места полно. Живи сколько хочешь.

– И ко мне можешь, – добавила тётя Лариса. – У нас, правда, тесновато, но зато в центре. До института пешком двадцать минут.

– Спасибо, но я хочу в общежитие. – Сашка доедал пельмени. – Там ближе к ребятам, к учёбе. Быстрее адаптируюсь.

Тётки переглянулись. Поджали губы.

– Ну, смотри. – Тётя Зина вздохнула. – Но если что – приходи. И на обеды обязательно приходи! Нечего тебе питаться сухомяткой в столовке.

После обеда поехали в институт.

Огромное серое здание – сталинский ампир, колонны, лепнина. Подавляло своим видом. Внутри – бесконечные коридоры с потрескавшимся линолеумом, аудитории с деревянными партами, лаборатории с древним оборудованием. Пахло мелом, старыми книгами, чем-то химическим из лабораторий.

В деканате оформили документы. Строгая женщина лет пятидесяти, в очках, смотрела на Сашку подозрительно:

– Диплом техникума есть? Медицинская справка? Фотографии?

Всё было. Тётя Лариса заранее позаботилась – собрала пакет документов, проверила дважды. Женщина полистала бумаги, поставила печати, выдала направление в общежитие.

– Третье общежитие, на Усова. Вот адрес. Заселяйтесь сегодня, завтра начинаются занятия. Опаздывать не советую.

Общежитие оказалось пятиэтажкой барачного типа.

Обшарпанная, но жилая. Штукатурка отваливалась кусками, обнажая кирпичную кладку. Окна кривые, некоторые заклеены скотчем – видимо, треснули. Крыльцо бетонное, ступени стёрты до ямок. На вахте – строгая бабушка-вахтёрша в толстых очках и вязаном платке.

– Ткаченко? – Она сверилась со списком. – Третий этаж, комната 312. Вот ключ, вот постельное бельё. – Сунула в руки простыни, пододеяльник, наволочку – серые, застиранные, но чистые. – Правила на стенде, нарушать не советую. Девушек после одиннадцати не водить, музыку громко не слушать, курить только на лестнице.

Поднялся по лестнице. Ступени скрипели, перила шатались. Стены грязно-зелёные, краска облупилась. Лампочки тусклые – экономят электричество. На втором этаже кто-то орал – ругались или веселились, непонятно.

Комната 312 оказалась на четверых.

Небольшая – метров двенадцать. Две двухъярусные кровати, два стола, один шкаф на всех. Окно выходит на стену соседнего дома – серую, уныло-кирпичную. Света мало, даже днём приходится включать лампу.

Двое соседей уже были.

Паша– парень плотный, коренастый, с квадратной челюстью. Волосы светлые, ёжиком. Улыбка широкая, открытая. Лежал на верхней полке, читал журнал «Техника – молодёжи».

Жора– худой, долговязый, в очках. Сидел за столом, что-то писал в тетради. Судя по формулам – задачи решал, готовился к занятиям.

– О, новенький! – Паша спрыгнул с кровати. – Меня Паша зовут. А это Жорка. Откуда?

– Александр. Из Киргизии, из Бишкека.

– Далеко забрался! – Жора оторвался от тетради. – У нас тут разношёрстная компания. Пашка из Барнаула, я из Кемерово, четвёртый ещё не заселился. Но должен сегодня-завтра.

Познакомились, разложили вещи.

Сашка взял нижнюю полку – удобнее, не надо лазить. Застелил постель, разложил учебники, повесил куртку в общий шкаф. Семейную фотографию поставил на тумбочку – мать, отец (ещё вместе тогда были), Света, он сам. Молодые, улыбающиеся, счастливые. Другая жизнь.

– Вечером сходим в магазин, – предложил Павел. – Отпразднуем заселение. Возьмём пива, чего-нибудь пожрать.

– Давай.

Вечером сходили. Купили пиво «Жигулёвское», копчёную рыбу, хлеб. Сидели в комнате, пили из горла – стаканов не было. Разговаривали о будущем – кем станут, сколько заработают, где будут жить. Обычные студенческие мечты. Наивные, светлые, далёкие от реальности.

Сашка пил и думал о другом. О том, что будет учиться, получит диплом, найдёт работу. Будет зарабатывать, помогать матери, навещать её. Построит новую жизнь – без Марины, без Артёма, без призраков прошлого.

Если получится.

Но радость от поступления закончилась быстро.

Учёба в вузе оказалась сложнее, чем в техникуме. Высшая математика – с интегралами, дифференциалами, пределами. Голова кипела после лекций. Теоретическая механика – силы, моменты, векторы. Сопротивление материалов – напряжения, деформации, расчёты на прочность. Преподаватели строгие, требовательные. Спрашивали жёстко, не прощали ошибок.

Но Сашка справлялся. База из техникума была хорошей. Он понимал логику, схватывал быстро. На первой же контрольной получил пятёрку – преподаватель удивлённо поднял брови: «Неплохо для новичка».

По вечерам писал письма домой.

Длинные, подробные – об учёбе, о соседях, о городе. Писал на тонкой бумаге – в тетрадном листе, сложенном пополам. Старался писать весело, оптимистично. Не жаловался, не ныл. Мать и так волнуется, зачем добавлять?

«Дорогая мама! У меня всё хорошо. Учёба идёт нормально, преподаватели хорошие. Соседи по комнате ребята простые, дружные. Город красивый, особенно центр. Тётя Зина кормит меня каждое воскресенье – приходи, говорит, а то совсем отощаешь. Не волнуйся за меня. Я в порядке. Целую крепко. Твой Саша».

Мать отвечала регулярно. В каждом письме – беспокойство и любовь. «Сашенька, ты там хорошо питаешься? Одевайся теплее! Не простудись! Денег хватает? Напиши, если нужны, я вышлю. Скучаю очень. Светка тоже скучает. Пиши чаще, пожалуйста».

От тоски спасала подработка.

Местная дискотека в студенческом клубе искала диджея. Платили мало, но лучше, чем ничего. Сашка вызвался – опыта не было, но обещал быстро научиться.

И научился. Крутил пластинки – «Ласковый май», «Мираж», «Комбинация». Объявлял танцы в микрофон: «Медленный танец для влюблённых пар!» Иногда травил шутки – народ смеялся. Атмосфера была весёлая, беззаботная. Студенты отрывались после тяжёлой недели – танцевали, знакомились, целовались в углах.

Сашка смотрел на них и чувствовал себя чужим. Они были счастливы, беззаботны. А он – нет. Внутри всё ещё жила боль. Марина, Артём, вина. Музыка, танцы, смех – всё это было где-то снаружи, за невидимой стеной.

Ещё записался в КВН.

Университетская команда готовилась к сезону, искала новых людей. На кастинге Сашка прочитал пару своих стихов – писал их ещё в школе, для себя. Про жизнь, про любовь, про боль. Не показывал никому, но тут решился.

Руководитель команды – Валерий Павлович, преподаватель с военной кафедры, седой полковник в отставке – слушал внимательно. Хмурился, кивал, что-то записывал.

– Нормально пишешь, – сказал наконец. – Глубоко. Не по годам. Будешь нашим поэтом. И ещё – у нас тут есть университетский ансамбль. Им нужны тексты для песен. Справишься?

– Попробую.

– Тогда добро пожаловать в команду.

Так и закрутилось. Днём – учёба, лекции, семинары. Вечером – то дискотека, то репетиции КВН, то сочинительство. Писал тексты для песен – про студенческую жизнь, про общагу, про любовь. Получалось неплохо – ребята из ансамбля хвалили.

Некогда было думать о прошлом. О Марине, которая исчезла неизвестно куда. О мёртвом Артёме, который так и не дождался операции. О матери, которая осталась одна после ухода отца.

Но по ночам, когда соседи спали, а он лежал и смотрел в потолок, мысли возвращались. Крутились, как белка в колесе. Виноват ли он? Правильно ли поступил? Мог ли быть другой выбор?

Ответов не было. Только вопросы.

А потом организм решил за него.

Всё началось с лёгкого дискомфорта в желудке. Не боль даже – просто неприятное ощущение. Тяжесть после еды. Изжога иногда. «Наверное, съел что-то не то», – решил Сашка. В столовке кормили плохо – макароны недоваренные, мясо сомнительное, овощей почти нет.

Выпил но-шпу из аптечки, забыл. Прошло через час.

Но через неделю повторилось. Поел в столовке – щи с хлебом – и через полчаса скрутило. Не сильно, терпимо. Но неприятно. Жжение под рёбрами, кислота в горле.

Купил «Альмагель» в аптеке, пил после еды. Помогало. Ненадолго, но помогало.

Потом стало хуже. Резь по ночам – острая, внезапная. Просыпался от боли, лежал, сжавшись калачиком. Ждал, когда пройдёт. Проходило к утру. Но утром чувствовал себя разбитым, уставшим. Голова тяжёлая, во рту горечь.

– Ты чего такой бледный? – спросил однажды Павел. Они сидели на парах, преподаватель писал на доске формулы.

– Да живот побаливает. Наверное, из-за местной еды. Не привык ещё.

– Сходи в медпункт.

– Само пройдёт.

Но не прошло.

К ноябрю Сашка ел всё меньше. Не хотелось – знал, что после будет больно. Пил молоко, ел кисель, овсянку. Отказывался от жареного, острого, копчёного. Худел на глазах. Щёки впали, скулы выступили.

Тётя Зина забила тревогу:

– Сашенька, ты что, болен? Посмотри на себя! Одна кожа да кости!

– Всё нормально, тётя Зин. Просто много учусь, устаю.

– Какое «нормально!» Ты же умираешь! Пойдём к врачу!

– Не надо. Само пройдёт.

Не прошло.

В середине ноября так скрутило, что Сашка не смог встать с кровати. Боль была другой – не резь, а будто кто-то сжимал желудок в кулаке. Сжимал и не отпускал. Скрутило в три погибели. Холодный пот прошиб, голова закружилась.

– Жорка, – позвал он соседа хрипло. – Позови кого-нибудь.

Жора испугался – Сашка был белый как мел, губы синие.

– Паш! Быстро! Саше плохо!

Вызвали скорую. Приехала через сорок минут – врач, фельдшер, носилки. Осмотрели быстро, профессионально.

– Острый живот. Возможно, язва. Везём в больницу.

В больнице положили в хирургическое отделение. Обследовали – гастроскопия, анализы, рентген. Сашка лежал в палате на шестерых, смотрел в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу. Трещина похожа на молнию. Или на реку. Смотря как смотреть.

Врач пришёл на следующий день. Седой мужчина лет пятидесяти со складкой на лбу. Присел на край кровати, открыл карту.

– Язва желудка. Приличных размеров. Как ты до такого докатился?

– Думал, пройдёт само.

– Подумал он! – Врач покачал головой. – Язвы сами не проходят. Они только растут. Это же не один месяц развивалось!

– Что теперь?

– Лечить. Капельницы, лекарства, диета. Неделю полежишь, потом выпишем. Но главное – это нервы. В твоём возрасте язвы бывают от стресса. Сильный стресс был?

Сашка промолчал. Какой стресс? Развод в девятнадцать? Смерть ребёнка, которого он не спас? Переезд в чужой город? Всё вместе?

– Старайся не нервничать, – продолжил врач. – Питайся правильно. Никакого фастфуда, никакой жареной еды. Молочное, каши, кисели. И таблетки пей по расписанию. Понял?

– Понял.

Положили в стационар.

Палата на шестерых – все мужики за сорок. Циррозы, панкреатиты, холециститы. Сашка был самым молодым. Лежал у окна, смотрел на голые деревья за стеклом. Ноябрь, серое небо, редкие снежинки.

Неделю ставили капельницы, кололи лекарства. Кормили больничной едой – жидкой кашей, слизистым супом, киселем. Невкусно, но терпимо. Боль постепенно отступала.

По ночам не спалось.

Лежал, смотрел в потолок, слушал храп и стоны соседей. Дядя Вася в соседней кровати – алкоголик с циррозом – стонал во сне. Кто-то вставал в туалет каждый час – шаркал тапками по линолеуму. Кто-то кашлял надрывно, долго.

Сашка думал. О том, как всё пошло не так. О том, что мать там одна, волнуется. Если узнает о болезни – помчится сюда, бросит всё. А ей и так тяжело. Не надо ей знать.

О том, что если помрёт здесь, в чужом городе – даже похоронить будет некому. Тётки, конечно, постараются. Но это не то.

Думал о Марине. Интересно, где она сейчас? Жива ли? Нашла ли покой после смерти Артёма? Или мучается виной, как он?

Думал о том, что жизнь странная штука. Девятнадцать лет, а ощущение, будто прожил все сорок. Устал. От боли, от выборов, от необходимости быть сильным.

Через неделю выписали.

Врач был оптимистичен – улыбался, хлопал по плечу.

– Кризис миновал! Диета, режим, никаких стрессов – и будешь как новенький. Молодой организм, быстро восстанавливается.

Сашка кивал, получал рецепты, благодарил. Расписывался в документах. А внутри нарастала тревога. Необъяснимая, иррациональная. Что-то было не так. Организм посылал сигналы, которые он не мог расшифровать. Предчувствие беды.

Вернулся в общагу.

Соседи обрадовались – Пашка хлопнул по плечу, Жора полез обниматься.

– Думали, совсем загнулся! Ты чего такой худой? Надо откармливать!

Сашка попытался улыбнуться, но получилось кисло. Разложил вещи, переоделся. Сел за стол писать письмо домой. Нужно было успокоить мать, сказать, что всё хорошо.

Взял ручку, лист бумаги. Вывел:

«Дорогая мама! Не волнуйся, со мной всё в порядке. Был небольшой гастрит из-за местной воды, но уже прошёл. Врачи сказали, ничего серьёзного. Учусь хорошо, скоро сессия, готовлюсь…»

Дописать не успел.

Боль ударила внезапно – как нож под рёбра. Резкая, нестерпимая, ослепляющая. Сашка согнулся пополам, схватился за живот. Ручка скользнула по бумаге, оставив кривую чёрную линию. Письмо упало на пол.

– Жорик, – прохрипел он. Голос не слушался, язык онемел. – Отнеси… на почту…

– Ты чего? Сашка!

Но Сашка уже не слышал. Боль накрывала волнами – всё сильнее, всё глубже. Проваливался в темноту, где боль сливалась в один бесконечный крик. Последнее, что он помнил – холодный пол под щекой и крик Жоры: «Паша! Скорую вызывай! Быстро!»

А потом темнота.

Очнулся на каталке.

Потолок плыл над головой – белый, с лампами. Лампы мелькали – одна, две, три, четыре. Чьи-то голоса – громкие, далёкие, искажённые.

– Перфорация! Прободная язва! Быстрее!

– Давление падает! Восемьдесят на сорок!

– Срочно готовьте операционную! Немедленно!

Понял слово «перфорация». Знакомый с медицинского факультета рассказывал – смертельно опасно. Желудок прорвало, содержимое вылилось в брюшную полость. Перитонит через несколько часов. Сепсис. Летальный исход в восьмидесяти процентах случаев.

Летальный исход. Красивые слова для обозначения смерти.

И тут Сашка испугался по-настоящему.

Не романтическим страхом юности, когда смерть кажется чем-то далёким, абстрактным. А животным, первобытным ужасом – сейчас, здесь, на этой каталке, через несколько минут всё закончится.

«Не хочу умирать! Не сейчас! Не так!»

Мать. Она узнает по телефону. Какой-то незнакомый голос скажет: «Ваш сын скончался». Она сядет на пол прямо в прихожей. Будет сидеть, раскачиваться, пока не придёт Света. Похороны будут здесь, в Томске – везти тело дорого. Она приедет хоронить сына в чужом городе. Чужие люди, чужая земля.

Этого нельзя допустить. Она не переживёт.

«Не сейчас! Господи, если ты есть – не сейчас!»

Двери операционной распахнулись – металл, стекло, яркий свет. Его перекатили на операционный стол. Холодный, жёсткий. Лампы ослепляют. Маски вокруг – глаза без лиц.

– Считай в обратном порядке от десяти.

Укол в вену. Холод разливается по руке, по телу.

– Десять… девять… восемь…

Звуки операционной становились всё тише, словно кто-то крутил ручку громкости вниз. Яркий свет рассеивался, превращаясь в мягкое сияние. Боль отступала – не исчезала, а просто становилась далёкой, чужой, как будто это не его боль.

Сашка чувствовал, как его сознание отрывается от тела. Поднимается всё выше и выше, как воздушный шарик, который отпустили. Тело осталось внизу – маленькое, беспомощное, опутанное трубками.

Последнее, что он услышал – писк кардиомонитора. Ровный, методичный. А потом писк превратился в долгий монотонный гудок.

Смерть пришла тихо.

А потом тишина.

Абсолютная, звенящая, осязаемая тишина.