Читать книгу "А. М. Горький «На дне». Основное содержание. Анализ текста. Литературная критика. Сочинения"
Критика о творчестве М. Горького и пьесе «На дне»
И. Ф. Анненский, «Три драмы»
После Достоевского Горький, по-моему, самый резко выраженный русский символист. Его реалистичность совсем не та, что была у Гончарова, Писемского или Островского.
Горький менее всего имел в виду дразнить душу своего читателя реальным изображением нищеты, падения и надрыва. Вообще он не относится к тем бытописателям, которые стараются сблизить читателя с обстановкой изображаемых им лиц.
Шулер, побитый за нечистую игру и одурманенный водкой, страстно, хотя и с надрывом, говорит об истинах, которые волнуют лучшие умы человечества. Старик, которого в жизни только мяли, выносит из своих тисков незлобивость и свежесть. Двадцатилетняя девушка, которая не видела в жизни ничего, кроме грязи и ужаса, сберегает сердце каким-то лилейно-чистым и детски свободным. А Пепел, этот профессиональный вор, дитя острога и в то же время такой нервный, как женщина, стыдливый и даже мечтательный? Это внутреннее несоответствие людей их положению, эта жизнь, мыслимая поэтом как грязный налет на свободной человеческой душе, придает реализму Горького особо фантастический, а с другой стороны удивительно русский колорит. Недаром в наших старых сказках носителем истины и силы является какой-нибудь хромой Потанюшка, а алмаз царевны отыскивают на осмеянном дураке, где-то на черной печке, завернутым в грязные тряпицы. Но Горький уже не Достоевский, для которого алмаз был Бог, а человек мог быть случайным и скудельным сосудом божества; у Горького, по крайней мере для вида, – все для человека и все в человеке, там и царевнин алмаз. И если для Достоевского девизом было – смирись и дай говорить Богу, то для Горького он звучит гордым: борись, и ты одолеешь мертвую стихию, если умеешь желать…
На дне» – настоящая драма, только не совсем обычная, и Горький более скромно, чем правильно, назвал пьесу свою сценами. Перед нами развертывается нечто цельное и строго объединенное мыслью и настроением поэта.
В ночлежку, где скучилась подневольно сплоченная и странная семья, приходит человек из другого мира. Его совершенно особая обаятельность вносит в медленное умирание «бывших людей» будто бы и живительную струю, но оглядываться на себя обитателям подполья опасно.
В результате приход Луки только на минуту ускоряет пульс замирающей жизни, но ни спасти, ни поднять он никого не может. Поддонное царство нагло торжествует: взамен двух убитых людей оно берет себе двух новых: Татарина и Клеща, которые дотоле еще крепились, не порывая связи с прошлым. Драма Горького имеет чисто социальный характер, – романтическая история Пепла с Наташей только эпизод, искусно включенный автором в общую цепь…
Самое Дно Горького, как элемент трагедии, не представляет никакой новости. Это старинная судьба… которая когда-то вырвала глаза Эдипу и задушила Дездемону…
Прежде судьба выбирала себе царственные жертвы: ей нужны были то седина Лира, то лилии Корделии. Теперь она разглядела, что игра может быть не лишена пикантности и с экземплярами менее редкими, и ей стало довольно каких-нибудь Клещей или Сатиных. Теперь она не брезгает для своего маленького дела даже самой будничной обстановкой, но зато теперь, совершенно оставив романтические эффекты и мир сверхчеловеческих страстей, она умеет прекрасно пользоваться для своих целей данными психопатологии и уголовной статистики.
Вместе с этой переменой в личине судьбы и самая драма потеряла у нас свой индивидуально-психологический характер. Подобно роману, она ищет почвы социальной…
Так, драгоценный остаток мифического периода – герой, человек божественной природы, избранник, любимая жертва рока, заменяется теперь типической группой, классовой разновидностью.
Драматургия пьесы «На дне» имеет несколько характерных черт. В пьесе три главных элемента:
1) сила судьбы, 2) душа бывшего человека и 3) человек иного порядка, который своим появлением вызывает болезненное для бывших людей столкновение двух первых стихий и сильную реакцию со стороны судьбы. Центр действия не остается все время один и тот же, как в старых драмах, а постоянно перемещается: точнее, внимание наше последовательно захватывается минутным героем: сначала это Анна и Клещ, потом Лука, Пепел, Василиса, Настя, Барон, Наташа, Сатин, Бубнов и наконец Актер. Личные драмы то тлеют, то вспыхивают из-под пепла, а по временам огни их очень затейливо сплетаются друг с другом.
Строго говоря, в драме Горького нет ни обычного начала, ни традиционной развязки. Пьеса похожа на степную реку, которая незаметно рождается где-то в болоте, чтобы замереть в песке. Но вчитайтесь внимательно в первую и последнюю сцену, и вы увидите, что «На дне» вовсе не какая-то серая полоса с блестками, которую бог знает зачем выкроили из действительности и расцветили, а что это настоящее художественное произведение…
Индивидуальность Горького представляет интереснейшую комбинацию чувства красоты с глубоким скептицизмом.
Горький сам не знает, может быть, как он любит красоту; а между тем ему доступна высшая форма этого чувства, та, когда человек понимает и любит красоту мысли…
Скептицизм у Горького тоже особенный. Это не есть мрачное отчаяние и не болезнь печени или позвоночника. Это скептицизм бодрый, вечно ищущий и жадный, а при этом в нем две характерные черты. Во-первых, Горький, кажется, никогда не любит, во-вторых, он ничего не боится… Горький приоткрывает нам завесу совсем иного миропорядка – будущего безлюбия людей, т. е. их истинной свободы и чистой идейности.
Слушаю я Горького-Сатина и говорю себе: да, все это, и в самом деле, великолепно звучит. Идея одного человека, вместившего в себя всех, человека-бога (не фетиша ли?) очень красива. Но отчего же, скажите, сейчас из этих самых волн перегара, из клеток надорванных грудей полетит и взовьется куда-то выше, на сверхчеловеческий простор дикая острожная песня? Ох, гляди, Сатин-Горький, не страшно ли уж будет человеку-то, а главное, не безмерно ли скучно ему будет сознавать, что он – все и что все для него и только для него?.. Лука – бегун. Он провел жизнь, полную всего: его мяли до того, что сделали мягким, трепался он по всем краям, где только говорят по-русски, работал, вероятно, вроде того как мел ночлежку, невзначай, пил, когда люди подносили, гулял с бабами, укрывался, утешал, подтрунивал, жалел, а больше всего приятно врал, сказки рассказывал.
Для него все люди в конце концов стали хороши, но этот тот же Горький; он никого не любит и не полюбит. Он безлюбый. Даже не самые люди его и интересуют. С их личными делами он долго не возится, потому что его дело сторона, как Сократ в Афинах. Да и зачем возиться долго с одним и тем же людом, если земля широка и всякого человека на ней много.
Лука любит не людей, а то, что таится за людьми, любит загадки жизни, фокусы приспособлений, фантастические секты, причудливые комбинации существований. Ему Сатин нравится… Лука утешает и врет, но он нисколько не филантроп и не моралист. Кроме горя и жертвы, у Горького «На дне» Лука ничего за собой и не оставил.
В. Ф. Ходасевич, «Некрополь» (статья «Горький»)
… Первоначальное литературное воспитание он получил среди людей, для которых смысл литературы исчерпывался ее бытовым и социальным содержанием. В глазах самого Горького его герой мог получить социальное значение и, следственно, литературное оправдание только на фоне действительности и как ее подлинная часть. Своих малореальных героев Горький стал показывать на фоне сугубо реалистических декораций. Перед публикой и перед самим собой он был вынужден притворяться бытописателем. В эту полу правду он и сам полу уверовал на всю жизнь.
Философствуя и резонируя за своих героев, Горький в сильнейшей степени наделял их мечтою о лучшей жизни, то есть об искомой нравственно-социальной правде, которая должна надо всем воссиять и все устроить ко благу человечества. В чем заключается эта правда, горьковские герои поначалу еще не знали, как не знал и он сам. Некогда он ее искал и не нашел в религии. В начале девятисотых годов он увидел (или его научили видеть) ее залог в социальном прогрессе, понимаемом по Марксу. Если ни тогда, ни впоследствии он не сумел себя сделать настоящим, дисциплинированным марксистом, то все же принял марксизм как свое официальное вероисповедание или как рабочую гипотезу, на которой старался базироваться в своей художественной работе.
Я пишу воспоминания о Горьком, а не статью о его творчестве. В дальнейшем я и вернусь к своей теме, но предварительно вынужден остановиться на одном его произведении, может быть – лучшем из всего, что им написано, и несомненно – центральном в его творчестве: я имею в виду пьесу «На дне».
Ее основная тема – правда и ложь. Ее главный герой – странник Лука, «старец лукавый». Он является, чтобы обольстить обитателей «дна» утешительной ложью о существующем где-то царстве добра. При нем легче не только жить, но и умирать. После его таинственного исчезновения жизнь опять становится злой и страшной.
Лука наделал хлопот марксистской критике, которая изо всех сил старается разъяснить читателям, что Лука – личность вредная, расслабляющая обездоленных мечтаниями, отвлекающая их от действительности и от классовой борьбы, которая одна может им обеспечить лучшее будущее. Марксисты по-своему правы: Лука, с его верою в просветление общества через просветление личности, с их точки зрения в самом деле вреден. Горький это предвидел и потому, в виде корректива, противопоставлял Луке некоего Сатина, олицетворяющего пробуждение пролетарского сознания. Сатин и есть, так сказать, официальный резонер пьесы. «Ложь – религия рабов и хозяев. Правда – бог свободного человека», провозглашает он. Но стоит вчитаться в пьесу, и мы тотчас заметим, что образ Сатина, по сравнению с образом Луки, написан бледно и – главное – нелюбовно.
Положительный герой менее удался Горькому, нежели отрицательный, потому что положительного он наделил своей официальной идеологией, а отрицательного – своим живым чувством любви и жалости к людям. Замечательно, что, в предвидении будущих обвинений против Луки, Горький именно Сатина делает его защитником. Когда другие персонажи пьесы ругают Луку, Сатин кричит на них: «Молчать! Вы все – скоты! Дубье… молчать о старике!.. Старик – не шарлатан… Я понимаю старика… да! Он врал… но – это из жалости к вам, черт вас возьми! Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему… Есть ложь утешительная, ложь примиряющая». Еще более примечательно, что свое собственное пробуждение Сатин приписывает влиянию Луки: «Старик? Он – умница! Он действовал на меня, как кислота на старую и грязную монету… Выпьем за его здоровье!»
Знаменитая фраза: «Человек – это великолепно! Это звучит гордо!» вложена также в уста Сатина. Но автор про себя знал, что, кроме того, это звучит очень горько. Вся его жизнь пронизана острой жалостью к человеку, судьба которого казалась ему безвыходной. Единственное спасение человека он видел в творческой энергии, которая немыслима без непрестанного преодоления действительности – надеждой. Способность человека осуществить надежду ценил он невысоко, но самая эта способность к мечте, дар мечты – приводили его в восторг и трепет. Создание какой бы то ни было мечты, способность увлечь человечество, считал истинным признаком гениальности, а поддержание этой мечты – делом великого человеколюбия.
Господа! Если к правде святой
Мир дорогу найти не сумеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой.
В этих довольно слабых, но весьма выразительных стихах, произносимых одним из персонажей «На дне», заключен как бы девиз Горького, определяющий всю его жизнь, писательскую, общественную, личную. Горькому довелось жить в эпоху, когда «сон золотой» заключался в мечте о социальной революции как панацее от всех человеческих страданий. Он поддерживал эту мечту, он сделался ее глашатаем – не потому, что так уж глубоко верил в спасительность самой мечты. В другую эпоху с такою же страстностью он отстаивал бы иные верования, иные надежды. Сквозь русское освободительное движение, а потом сквозь революцию он прошел возбудителем и укрепителем мечты, Лукою, лукавым странником… «Я искреннейше и неколебимо ненавижу правду», – писал он Е. Д. Кусковой в 1929 году. Мне так и кажется, что я вижу, как он, со злым лицом, ощетинившись, со вздутой на шее жилой, выводит эти слова…
В. В. Набоков Лекции по русской литературе (Максим Горький)
В Арзамасе… он написал пьесу «Мещане», изобразив скуку и затхлость, окружавшие его в детстве. Она не получила той известности, которая выпала на долю его следующей пьесы, «На дне». «Еще в Крыму, сидя как-то вечером в темноте на террасе, Горький мечтал вслух о будущей пьесе. Он рассказывал, что главным действующим лицом явится лакей из богатого дома, попавший в ночлежку и уже не выбравшийся оттуда. Больше всего он берег воротничок от фрачной рубашки – единственное, что связывало его с прежней жизнью. В ночлежке было тесно, обитатели ее ненавидели друг друга. Но в последнем акте наступала весна, сцена заполнялась солнечным светом, ночлежники выбирались из своего смрадного жилья, забывали о ненависти…» (А. Роскин, «Максим Горький»).
Когда пьеса «На дне» была окончена, успех ее превзошел ожидания автора. Каждый персонаж, выведенный в пьесе, – живое лицо и настоящее раздолье для хорошего актера. Постановку осуществил Московский Художественный театр, который разделил ее неимоверный успех: пьеса прославилась на весь мир…
Самый большой успех на сцене театра получили пьесы Чехова, «На дне» Горького и некоторые другие. Но чеховские пьесы и «На дне» никогда не исчезали из репертуара и, вероятно, будут навеки связаны с именем этого театра…
Художественный талант Горького не имеет большой ценности. Но он не лишен интереса как яркое явление русской общественной жизни.
Б. В. Михайловский, «Творчество Максима Горького и мировая литература»
Новаторство Горького заключалось не в новизне материала, не в теме, а в трактовке ее…
«На дне» – это потрясающая картина кладбища, где заживо похоронены ценные по своим задаткам люди. Мы видим ум Сатина, душевную чистоту Наташи, трудолюбие Клеща, жажду хорошей, здоровой жизни у Пепла, несокрушимую честность татарина Асана, неутоленную мечту о чистой, большой любви у Насти. Но в этой пьесе … нет той романтизации изгнанников, … как в некоторых из рассказов о босяках; все положительные человеческие качества показаны здесь лишь как возможности, извращенные, придавленные, нераскрывшиеся. … Однако в бездейственном мире «дна» в центре внимания оказывалась не столько проблема «действия», сколько проблема осознания собственного положения и вопрос о гуманном отношении к людям… Горький ставит вопрос с чрезвычайной остротой, выводит людей, находящихся в самых ужасающих условиях, лишенных надежд, дошедших до отчаяния, и спрашивает: будет ли для них целебным пассивно-сострадательный гуманизм, утешающая ложь?
Апостолом утешающих иллюзий, лжи, примиряющей с жизнью, выступает странник Лука. Он идет к жертвам жизни, к униженным и оскорбленным, бескорыстно пытается облегчить их страдания, помочь им; он внушает симпатию почти всем обитателям ночлежки. Лука по-своему гуманен. Сатин говорит о нем: «Человек – вот правда! Он это понимал…»
Но что собой представляет гуманизм Луки? Для него человек – мера всех вещей… Не Человек с большой буквы, как в монологе Сатина или в одноименной поэме Горького, а человек с маленькой буквы: каждый данный человек – особая мера. Лука – скептик, для него нет объективных истин и ценностей, а есть столько истин, сколько людей.
У Луки нет веры в человека; для него все люди равно ничтожны, слабы, жалки, нуждаются лишь в сострадании и утешении. Тайное убеждение Луки состоит в том, что реальное положение человека изменить нельзя; можно изменить лишь отношение человека к себе и к окружающему, изменить его сознание, самочувствие и примирить его с жизнью; этому и служит утешительная ложь, к которой он прибегает…
Некоторые критики истолковали образ Сатина в целом как положительный. На самом деле романтическая мечта Сатина находится в полном противоречии с реальностью его жизни и характера «бывшего человека»… В образах странника Луки и Сатина, имеющих между собой больше общего, чем кажется на первый взгляд, Горький развенчивал пассивные анархические формы протеста, которые были присущи «бродячему люду», отсталым слоям угнетенной массы…
В пьесе «На дне» выкристаллизовался один из своеобразных жанров горьковской драматургии – жанр социально-философской пьесы.
Большинство критиков дореволюционного времени рассматривало «На дне» как пьесу статическую, как серию зарисовок быта, внутренне не связанных сцен, как натуралистическую пьесу, лишенную действия, развития, драматических конфликтов.
В «На дне» Горький развивает, обостряет, делает особенно наглядным принцип, характерный для драматургии Чехова. … Когда … Горький писал: «Пьеса делается, как симфония: есть основной лейтмотив и различные вариации, изменения его», то он мог иметь в виду собственный драматургический опыт. В пьесе выступает несколько «тем», идейно-тематических комплексов, которые «вбирают в себя» известные идеи и настроения, черты характера действующих лиц, их стремления, идеалы и поступки, их взаимоотношения и судьбы, их отдельные столкновения. Ни одна судьба, ни один конфликт не прослеживаются целостно от начала до конца; они намечаются как бы пунктиром, прерывно, эпизодично, поскольку они должны войти в определенный тематический комплекс, участвуя в развитии «темы», в решении социально-философской проблемы. … В экспозиции представлены все основные проблемы, которые будут решаться в пьесе; в зародышевом виде выступают все ее основные темы. Как относиться к бесчеловечной жизни обездоленных, угнетенных? Терпеливо нести свой крест? Смягчить муку других состраданием? Отдаться утешающим иллюзиям? Протестовать? Искать каждому для себя активный выход, скажем, в труде? Различные ответы на эти вопросы разъединяют и так или иначе сводят героев пьесы, которые находятся как бы в состоянии ожидания. Появление Луки приводит все в движение. Он отстраняет одних, поддерживает других, направляет их, дает обоснование их устремлениям. Начинается практическая проверка различных жизненных установок.
Г. Д. Гачев, «Что есть истина? Прение о правде и лжи в «На дне» М. Горького»
Попробуем взглянуть на Горького в свете проблем, волнующих современное мировое искусство.
Их средоточие – проблема человека. Мы видим, как современный мир превращает человека в робота. Все, даже прекрасные вещи, создаваемые трудом человека, противостоят ему, как чуждая ему сила, сламывающая его душу и волю к счастью…
Столкновение человека и отчужденного от него мира вещей предстает у Горького в простоте и ясности, всегда присущих первичной постановке вопроса.
Всем очевидные факты жизни говорили, что роль человека в жизни становится все более мелка и незначительна, что за его счет крупнеют города и вещи.
«На дне» – это прение о правде. Здесь все (разные люди – разные миросозерцания) идут на штурм правды. Это слово чаще всего упоминается в пьесе – чаще даже, чем слово «человек».
Это – притча о правде, ее катехизис: пьеса строится как цепь вопросов и ответов. Одни в исступлении проклинают правду, другие с неменьшей остервенелостью и даже самоубийственным злорадством тычут себе и людям в лицо эту правду… Но кто знает, что она такое?
Тот революционный шаг в логике мышления, на который в пьесе «На дне» отважился Горький, состоял в том, что он прямо связал, перекинул мост между понятиями «Человек» и «Правда» (истина). В завершающих споры о правде и человеке монологах Сатина эта мысль формулируется четко: «Что такое – правда? Человек – вот правда». «Существует только человек, все остальное – дело его рук и его мозга». В «На дне» Горький и пытается уяснить и себе и людям: как рождается правда, на что она опирается?
Горький заостряет вопрос до предела: раз интерес Человека не находит себе выражения на языке «логики фактов», то, следовательно, на этом языке говорит чей-то другой интерес. Итак, бесчеловечные отношения привели к тому, что человек и правда встали в остро враждебные отношения друг к другу. <…> Но Горький в этом прозревает лживость и мнимость самой этой «правды», пустоту и бессодержательность «истин», добываемых «точной», от человека не зависящей логикой.
Таким образом, «дно» выступает, как такая сфера жизни, где может складываться способ мышления, противоположный «логике вещей».
Действие в «На дне» – это прежде всего движение понятий, и по жанру эта пьеса близка к философскому диалогу, в котором Сатин и Бубнов играют роль софистов, а Лука – роль Сократа. Сходство это не совсем внешнее. Как в эпоху Платона только начала складываться логика вещей и надо было устанавливать твердые, самостоятельные понятия, не зависящие от индивидуальности человека, так в эпоху Горького, когда развитие жизни стало взрывать мир отчуждения и его логику, потребовалась новая чистка человеческих понятий.
