Читать книгу "Рихильда"

Иоганн Карл Август Музеус
Рихильда. Сказка

Перевод Сергея Склярова

Печатается по изданию

«Richilde» Johann Karl August Musäus.

Maerchen und Sagen. Buch verlag «Der Morgen» Berlin. 1985

© Скляров С. В., перевод, 2024

© Зорин В.Н., иллюстрации, 2024

Граф Брабанта Гундерих по прозвищу «Друг попов» жил во времена крестовых походов. Он отличался примерной благочестивостью и смирением, так что вполне мог быть причислен к лику святых, как некогда кайзер Генрих Хромой. Замок его был больше похож на монастырь – там не слышно было звона шпор, шпаг, бокалов, ржанья коней и бряцанья оружия, зато проходили богослужения, зато беспрерывно звучали набожные причитания благоговейных монахов и перезвон серебряных колоколов по всем залам дворца.

Граф не пропускал ни одной мессы, прилежно участвовал во всех религиозных процессиях и шествиях, не расставаясь с освящённой восковой свечой, а также совершал паломничества по всем святым местам, что находились на расстоянии трёх дней пути от его двора, где ему, как и всем смертным, отпускались грехи.

В награду за это совесть его сияла ослепительной чистотой, никакой налёт мирских грехов не мог её запятнать. И тем не менее при полном отсутствии малейших угрызений совести в его сердце так и не поселились удовлетворённость и довольство, хоть обладал он большим состоянием и завидными доходами, – у них с супругой не было детей.

Бездетность он принимал как небесную кару за то, что его супруга легко поддавалась мирским соблазнам. Уделом же графини было скорбеть, переживать в душе, но не перечить святой простоте, какой был её муж. Хотя ханжество не было её любимым занятием, она не могла взять в толк, за что и почему наказанием ей стало бесплодие. Ведь не является же детородность наградой за скромность и женскую добродетель.

Между тем она не упускала случая постами и самобичеванием умилостивить всё же небеса, если вдруг подозрения мужа имели основания. Но смиренная покорность при самом строгом воздержании приводила только к тому, что её талия становилась всё тоньше и изящнее.

Случилось так, что Альбертус Магнус, учёный, богослов и философ, прослывший магом и чернокнижником, по приказу Папы Грегора X направлялся на консилиум из Кёльна в Лион, и путь его пролегал через Брабант, и он остановился у графа, чьё радушие и гостеприимство к представителям духовенства не знали границ. Граф оказал гостю приём, соответствующий чину и званию, и заказал в его честь мессу, за которую заплатил добрую сотню золотых.

Графиня не захотела уступать супругу в великодушии и щедрости и потому тоже заказала мессу и заплатила за неё сотню золотых гульденов. Пожелала она также, чтобы достопочтенный доминиканец её исповедовал, ему она и излила все свои заветные желания и жалобы на бездетное супружество и умиротворённо предалась ожиданиям. Альбертус наложил запрет для опечаленной грешницы на все покаяния и прочие самобичевания, и умерщвление плоти, предписал ей и её супругу обильный стол и пообещал с остроумием провидца, что графиня, прежде чем он вернётся с консилиума, будет исцелена от бесплодия и свершится благословенное зачатие.

Пророчество свершилось: при возвращении из Лиона Альбертус обнаружил на руках безмятежной и счастливой графини нежное дитя, точную копию милой матушки, которая благодарила всех святых за избавление от позорной доли.

Папаша Гундерих хотел, конечно, видеть наследником более подходящего представителя мужской половины человечества, но малышка была так хороша и ласкова и так невинно ему улыбалась, что счастливый отец не мог нарадоваться на дочку и часто носил её на руках.

Поскольку граф был уверен, что Альбертус Благочестивый вымолил у небес супружеское благословление, он отблагодарил великого доминиканца благодеяниями, а при отъезде удостоил таким бесподобным гардеробом, о каком не мог мечтать сам архиепископ Толедо в своих апартаментах.

Графиня попросила учителя благословить дочку, и Святой Альбертус отпустил благословление с таким энтузиазмом, фанатичностью и участием, что злые языки при дворе не преминули посудачить о том, что могло ввести в заблуждение летописца в тонкостях происхождения фройляйн. Папаша Гундерих не принимал разговоры близко к сердцу и добродушно положился на волю Провидения.

Альбертус Магнус был своеобразный человек, его современники имели о нём двоякое представление: одни считали его святым, которого можно найти в календарях, другие о нём отзывались как о снискавшем дурную славу чернокнижнике и заклинателе. Третьи говорили, что он не кто иной, как учёный муж и философ, чья скрупулёзность в постижении законов природы раскрыла ему секреты мироздания. Он творил чудеса совершенно невероятные. Как-то в январе пригласил он кайзера Фридриха Второго, пожелавшего лицезреть его искусство, в монастырский сад в Кёльн-на-Рейне на завтрак и разыграл спектакль, побивший все рекорды. Перед взором кайзера предстали гиацинты и тюльпаны в полном великолепии поры цветения, одни фруктовые деревья расцветали, другие были уже увешаны спелыми плодами. В кустах раздавались трели соловьёв, а неугомонные ласточки носились высоко в воздухе вокруг монастырской башни. Альбертус повёл восхищенного кайзера вместе с придворными к виноградникам, дал гостям по ножу в руки, чтобы каждый мог срезать для себя спелую виноградную кисть, но предупредил, что делать это надо строго по его знаку. Все так и сделали. Но тут искусная иллюзия рассеялась и оказалось, что каждый гость держался за свой нос, а нож приставил, чтобы его отрезать! Гости остались с носом! Эта шутка повергла Фридриха в такой хохот, что он долго держался за свой кайзеровский живот.

Если здесь обошлось без нечистой силы, то это, право, было явление, которое ни великий иллюзионист профессор Пинетти, ни всем известный бродячий фокусник еврей Филадельфия дер Джод не смогли бы повторить после искусника Альбертуса.

Когда маленькая Рихильда молитвами достопочтенного доминиканца была благословлена и он уже собрался в дорогу, графиня попросила у него что-нибудь на память для дочки, какую-нибудь реликвию, амулет с ликом святых или заговор от эпилепсии и мигрени. Альбертус хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– О, вы мне напомнили, милостивая государыня, чуть не забыл вручить подарок вашей фройляйн! Подскажите-ка, в котором часу в этих стенах впервые раздался голосок малышки, и оставьте меня одного.

После этого он заперся на девять дней в одинокой келье и ушёл с головой в работу. Чудо-подарок должен был напоминать маленькой Рихильде о нём.

Как только мастер завершил своё творение и нашёл, что оно предел совершенства, пронёс он его тайком графине и поведал о благотворном предназначении и скрытом таинственном свойстве безделушки, а также преподал урок в обращении, чтобы вышел толк, и наставил, как должна графиня, когда дочь подрастёт, ввести её в святая святых и обучить употреблению подарка с пользой. После чего сердечно распрощался и ускакал прочь.

Графиня, рада-радёшенька преподнесённому дару, спрятала магическое сокровище в выдвижном ящике секретера, где хранила свои драгоценности. Гундерих Пфафепфройнд, друг священников, ещё несколько лет прожил вдали от мирской суеты, уединившись в своём прибежище, делал пожертвования на строительство монастырей и капелл и откладывал тем не менее большую часть своих доходов на приданое любимой дочери, так как ленное поместье – земельное владение – было отписано агнату, родственнику по отцовской линии.

Когда почувствовал он, что дни его сочтены, облачился в монашеские одежды и почил в них, преисполненный надежды, что в вечной жизни с полным правом может принять любое облачение.

Графиня перебралась в женский монастырь для вдов на полный пансион с жильём и довольствием и всю душу отдала воспитанию дочери, которую по достижении совершеннолетия хотела сама вывести в свет. Но прежде чем она успела воплотить в жизнь задуманное, настигла её безвременная кончина на бренном пути, как раз в пору, когда фройляйн на пятнадцатом году жизни вступила в возраст буйного расцвета всех прелестей женской натуры. Добрая мать сначала противилась жестокой разлуке с прекрасной Рихильдой, в которой она желала увидеть себя в молодости, однако, когда почувствовала, что час пробил, подчинилась смиренно закону Ветхого Завета и приготовилась в последний путь. Она подозвала к себе дочь, утёрла её слёзки и сказала на прощание:

– Я покидаю вас, дорогая Рихильда, в тот час, когда материнское присутствие вам как никогда необходимо, но не кручиньтесь: утрата доброй матери возместится вам обретением верного друга и советчика, который, если вы будете мудры и благоразумны, направит ваши стопы по верному пути. Вон там, в выдвижном ящике, где лежат мои драгоценности, хранится великая тайна, которую после моего ухода будете хранить вы. Один очень просвещённый философ по имени Альбертус Магнус, который доставил нам радость вашего появления на свет, сотворил её при верном положении звёзд и мне доверил посвятить вас в Волшебный мир и вручить ключ к секрету. Это произведение искусства, металлическое зеркальце, обрамлённое в рамку из чистого золота, для всех, кто в него смотрится, – обычное зеркало со свойством образ отражать таким, каким оно его и должно отражать. Но для вас, кроме этой задачи, есть в нём ещё особое предназначение – представить вам полную картину в мельчайших подробностях обо всём, о чём вы его спросите, как только вы произнесёте изречение, которое вам памятка, та, что вы найдёте, предоставит. Остерегайтесь задавать ему нескромные вопросы или неосмотрительно расспрашивать из праздного любопытства о том, как повернётся к вам судьба в грядущем. Созерцайте это удивительное зеркало, как если бы вы созерцали верного, достойного уважения друга, которого боишься утомить ненужными расспросами, но в котором в решающий момент в жизни находишь незаменимого наперсника. Потому будьте мудрой и осмотрительной при обращении с ним и следуйте по пути добродетели, чтобы лучезарное зеркало не поблекло перед вашим ликом, овеянное тлетворным дыханием порока.

Затем умирающая мать завершила свою лебединую песню, обняла убитую горем Рихильду, приняла елей и, судорожно борясь за последний вздох, в предсмертной агонии испустила дух.

Потеря милой матушки отозвалась глубокой печалью в сердце фройляйн. Она закуталась в траур и выплакала глаза в затворничестве, проведя один год цветущей жизни в стенах монастыря, общаясь только с почтенной настоятельницей и кроткими послушницами, ни разу не проверив доход от наследства и не посмотревшись в таинственное зеркало.

Но время лечит, и с каждым днём смягчалось чувство детской скорби, слёзы иссякали, а так как сердце фройляйн ничем, кроме горя, не было занято, обуяла её сердечная тоска, скука. И она стала чаще посещать покои для бесед и постепенно вошла во вкус, услаждая себя задушевными разговорами с тётками, кузенами и родственниками послушниц. Последние же так вдохновлялись ожиданием своих набожных кузин, что толпами льнули к решёткам, когда прекрасная Рихильда находилась в беседке. Здесь появлялось много статных рыцарей, которые говорили много лестных слов находящейся на довольствии послушнице, с трудом скрывавшей свою красоту. И в угодливости пробился первый росток тщеславия, который попал на благодатную почву, а вскоре пустил корни и дал всходы. Рихильда всё чаще задумывалась, что за стенами, на свободе, лучше, чем здесь, в клетке за железной решёткой. В конце концов она оставила монастырь, назначила придворный штат в своём замке, наняла приличествующую благочестию бонну и блистательно вступила в большой свет.

Слава о её красоте и незапятнанной репутации разлетелась по всему подлунному миру. Из самых отдалённых мест съезжались принцы, графы, чтобы добиться внимания фройляйн. Таго, Сена, По, Темза, отец-Рейн слали своих доблестных сынов в Брабант присягнуть прекрасной Рихильде на верность. Её дворец напоминал скорее замок феи. Незнакомцев здесь ожидал радушный приём, а они отвечали красноречивым подобострастием очаровательной хозяйке. Не проходило и дня, чтобы на главной арене не собирались облачённые в стальные доспехи рыцари, которые через своих герольдов на городских базарах и перекрёстках зазывали народ на турнир. Условия извещали, что, кто не согласен с тем, что графиня Брабанта из всех прекрасных дам самая прекрасная и несравненная, или осмелится утверждать обратное, должен выйти к барьеру и с мечом в руках открыть своё лицо Верному Паладину очаровательной Рихильды.

Обычно никто не выражал своего несогласия. Если же на придворном празднике всё же находился рыцарь, которому не терпелось похвалиться удалью, и он давал себя уговорить принять вызов паладина и красоте дамы его сердца воздавал должное, происходило это только для видимости. Деликатность рыцарей никогда не позволяла им выбить фаворита графини из седла: они ломали копья, признавали себя побеждёнными, а юная графиня, которой доставался приз за красоту, имела обыкновение принимать такие жертвоприношения кавалеров с девственной скромностью.

До сих пор ей ни разу не пришло в голову магическое зеркало о чём-нибудь спросить. Она его использовала как обычный предмет обихода, глядя в него, проверяла, идёт ли ей головное убранство и тот фасон, над которым старались служанки. То ли потому, что обстоятельства ещё не вынуждали прибегнуть к мудрым советам талисмана, то ли потому, что была она слишком боязлива, застенчива и опасалась, вдруг её вопрос окажется нескромным или неуместным и блеск зеркала из-за этого поблекнет.

Между тем многоголосие лести и услужливости всё больше возбуждало в ней кокетство и стремление нравиться и вызывало в её сердце желание в действительности стать таковой, каковой её изо дня в день до рези в ушах славили на каждом шагу, ведь она обладала редким среди великих мира сего здравомыслием к речам своих придворных питать недоверие. Каждой расцветающей девушке, какого бы сословия и положения она ни была, вопрос о её достоинствах и недостатках внешности так же важен, как для теолога вопрос о четырёх последних вещах: смерти, Страшном суде, аде и рае. Поэтому неудивительно, что прекрасная Рихильда решила пойти на поводу у своего любопытства и восполнить пробелы в познании вещей, которые для её любопытства были так актуальны и о которых никто не мог дать достоверные и неоспоримые сведения, кроме неподкупного её товарища – зеркала.

После недолгих раздумий выбрала она вопрос правомерный и уместный и уже больше не сомневалась в решении отправить его зеркалу на рассмотрение. Итак, в один прекрасный день фройляйн заперлась в своей светлице, подошла к волшебному зеркалу, спрятанному за шторкой, и обратилась к нему с такими словами: «Светик-зеркальце, скажи и всю правду покажи. Кто в Брабанте всех милее, всех прекрасней и белее?» Быстро раздвинула она шёлковый занавес и увидела с большим удовлетворением своё собственное отражение, которое ей зеркало часто и без этих слов показывало. Этим Рихильда была обрадована до глубины души, щёчки её зарумянились нежнее, глаза засверкали ярче, но сердце наполнилось высокомерием, как сердце королевы Басти, жены персидского царя, гордой и непокорной. Хвалебные речи про незаурядную внешность, к которым прежде она относилась с невзыскательностью и скромностью и при этом краснела, теперь принимались ею как неотъемлемая дань её красоте на законных основаниях. На всех юных девушек в стране смотрела она свысока, надменно и презрительно, а разговоры о заморских и иноземных княжнах, прославившихся несравненной красотой, ранили сердце красавицы, она надувала губки и приходила в дурное настроение.

Придворные скоро заметили слабости повелительницы и с ещё большим усердием льстили и лицемерили, бессовестно и беззастенчиво клеветали на всех представительниц прекрасной половины, уверяя, что никакую другую даму ни намёком не удостоят чести, если та посягнёт на лавры несравненной Рихильды.

Самые известные красавицы прошедших эпох, которые превратились в тлен ещё многие сотни лет назад, были беспощадно унижены и лишены ореола. Прекрасная Юдифь стала слишком неуклюжей, по крайней мере, судя по полотнам художников, которые с незапамятных времён безуспешно облагораживали её плечистую фигуру мясника в юбке в момент, когда она кудрявую голову капитана Олоферна сносит с плеч. Прекрасная Эсфирь, несомненно, слишком мстительна, потому что велела повесить десять ни в чём не повинных красавцев-отроков экс-министра Амана. А прекрасная Елена уж тем не угодила, что не только рыжая, но и вся в веснушках. Достоинством царицы Клеопатры был маленький рот, но толстые выпирающие надутые губы и высоко поставленные египетские уши, какие профессор Блюменбах недавно на мумии заметил, ставились ей в упрёк. Царица Талестрис из-за удалённой, по обыкновению амазонок, правой груди при удобном случае становилась объектом насмешек, а её широкая талия, которая при всей непривлекательности ничем не прикрывалась, не оставляла надежды на успех, поскольку искусственная броня в виде мягкого корсета, скрывающего женские слабости, ещё не была изобретена.

Великолепная Рихильда по праву считалась при дворе высшим и единственным идеалом женской красоты. И поскольку она, согласно вердикту магического зеркала, на самом деле являлась самой прекрасной дамой во всём Брабанте и к тому же обладала большим богатством, наряду с многочисленными городами и замками, то недостатка в изысканных претендентах на руку и сердце у неё не было, их насчитывалось больше, чем некогда у дамы Пенелопы, и обманчивыми манерами она никого не лишала слабой, но всё-таки надежды, как в более поздние времена и королева Елизавета.

Все те же желания, которые дочери древнегерманских тевтонов имеют обыкновение в наши дни лелеять в своих грёзах – быть предметом восхищения, чествований, обожествления, выделяться из окружения своих подруг, блеснуть над всеми, как ласковая луна на фоне мелких звёзд, в нимбе почитателей и поклонников, которые готовы ради своей дамы, как в старые добрые времена, пожертвовать жизнью на ристалище и по её приказанию пуститься на авантюры, одолеть великанов, изловить гномов для неё или, по нынешним обычаям, поплакаться, поворковать, похныкать, печально уставясь на луну, потерять голову в любовном экстазе, отравиться ядом, свернуть себе шею, утопиться, повеситься, задушиться или лучше пустить себе пулю в лоб, – все те мечты взбалмошных девушек были у графини Рихильды осуществлены.

Её прелести иному юному рыцарю уже стоили жизни, иного несчастного принца возвышенные чувства затаённых любовных страданий довели до истощения, именуемого «кожа да кости». Безжалостная красавица получала тайное удовольствие от ежедневных жертвоприношений на алтарь своего тщеславия, и мучения несчастных поклонников доставляли ей куда большую усладу, чем нежные чувства блаженной любви.

Её сердце до сих пор испытывало лишь лёгкое преходящее увлечение, она сама ещё не знала, кому оно принадлежит, и было открыто каждому озабоченному воздыхателю, но в силу правил гостеприимства обычно не дольше, чем сроком на три дня.

Если какой-то очередной кавалер приходился ей по сердцу, то предшественник бесцеремонно вычёркивался из числа фаворитов.

Граф Артуа, граф Фландрии, графы Брабанта, Геннегау, Намюра, Гелдерна, Гронингена, короче, все семнадцать нидерландских графов, за исключением тех немногих, что уже были связаны семейными узами или побелены сединами, волочились за юбкой прекрасной Рихильды и желали заиметь её в жёны.

Мудрая бонна нашла, что кокетство юной госпожи к добру не приведёт, она почувствовала, что безупречной репутации фройляйн коснулся дурной налёт и есть опасность, что отверженные женихи за своё бесчестье вздумают отомстить неприступной красавице. Поэтому она благосклонно поставила на вид госпоже её неосмотрительность и принудила к обещанию в течение трёх дней выбрать себе кандидата в мужья. Этим решением, которое публично было оглашено при дворе, были весьма обрадованы все мечтающие посвататься, каждый претендент надеялся, что любовь на его стороне. Они были все едины в том, что выбор будет к ним благожелателен, если это судьба, и этот выбор одобрить и единодушно оставить в силе.

Строгая воспитательница благорасположенной навязчивостью принесла пользы не больше, чем три бессонные ночи для прекрасной Рихильды, и когда забрезжила третья заря, дело с выбором жениха не продвинулось ни на полмизинца. Бесчисленное число раз просматривала фройляйн списки соискателей её руки и сердца, проверяла, сравнивала, сортировала, выбирала, отвергала, снова выбирала, снова отвергала, и десять раз выбирала, и десять раз отвергала, и в итоге все помыслы и желания не увенчались ничем, кроме бледного цвета лица и измождённых потухших глаз.

В амурных делах рассудок всегда был и есть всего лишь жалкий пустомеля, от холодных умозаключений которого на сердце так же зябко, как в жилище с остывшим камином. Сердце фройляйн не приняло участия в прениях и не выразило своего согласия ни с одним из предложений спикеров верхней палаты изящной головки, потому так трудно было сделать выбор.

С особым вниманием Рихильда рассматривала происхождение, заслуги, богатство и почёт претендентов, но эти похвальные качества не склоняли чашу весов в пользу какого-либо одного, и сердце молчало. Однако, как только Рихильда стала принимать в расчёт незаурядность внешности женихов, так это сразу нашло живой отклик. Человеческая природа на протяжении последних полдюжины столетий, что нас отделяют от времён Рихильды, не изменилось ни на йоту. Предложи современной девчонке мудрого, благоразумного, благонравного друга, словом Сократа, и красавцев – Адониса, Ганимеда, Эндимиона – на выбор в женихи, можно ставить сто очков против одного, что она равнодушно пройдёт мимо первого и выберет кого-то из троицы.

Точно так же красавица Рихильда! Среди её ухажёров было много разных Гераклов, и всё шло к тому, чтобы выбрать самого видного. Время шло. Пока суд да дело, двор уже собрался при полном параде, графы и благородные рыцари дополняли своим присутствием важность торжества, с замиранием сердца ожидая, что уготовила им судьба.

Фройляйн же пребывала не в лучшем расположении духа, сердце её отказывалось дать ответ, несмотря на доводы рассудка. Оставался, однако, ещё один, последний способ решить проблему. Она прыжком соскочила с софы и бросилась к зеркалу, ища совета:

 
«Светик, зеркало, скажи и всю правду покажи!
Кто в Брабанте самый красивый мужчина?»
 

Итак, это не был вопрос о лучшем, то есть самом благонравном, самом верном, самом нежном муже, но только лишь о самом красивом.

Зеркало ответило лаконично на лаконичный вопрос: когда раздвинулся шёлковый занавес, словно за поволокой водной глади, на металлической поверхности появилось изображение статного рыцаря при полном облачении в латы, но без шлема на голове, прекрасного, как юный Адонис, когда тот покорил сердце прелестной Цитеры. Его волосы спадали пылающими каштановым отливом кудрями на броню, узкие и густые брови напоминали по форме радугу, в его жарком взоре сверкали отвага и доблесть, мужская смуглость переходила на щеках в здоровый румянец, от которого веяло теплом, чувственно приподнятая верхняя губа пламенных уст, казалось, устремлена навстречу нежному поцелую, мощные икры говорили о выносливости и мужской силе.

Фройляйн только взглянула на великолепного рыцаря – и в её сердце проснулось до сих пор неведомое чувство любви, она упивалась от его взгляда блаженством и восхищением и клялась никому на свете больше не подавать руки, кроме него.

Только вот что очень удивительно – облик рыцаря-красавца ей был совсем незнакомым, и казалось странным, что она никогда не видела его при своём дворе, хотя трудно в Брабанте найти молодого честолюбца, который ни разу не посетил её двор. Поэтому она тщательно вглядывалась в облик суженого в Зазеркалье, во все марки и регалии его доспехов и ливреи, битый час стояла перед зеркалом, не отрывая глаз от привлекательных черт лица; каждый жест, вся выправка, до мельчайших подробностей, – всё, что она увидела, трогало её до глубины души.

Между тем в прихожей послышалось оживление, бонна и прислуга заждались того момента, когда же их госпожа наконец предстанет перед взорами. Фройляйн нехотя задёрнула завесу, открыла дверь, бросилась на шею достопочтенной даме и в любовном порыве вымолвила:

– Я нашла его, мужчину моего сердца, радуйтесь, мои дорогие, первый красавец Брабанта – мой! Святейший Епископ Медардус, мой ангел-хранитель, сегодня ночью явился мне во сне и представил наречённого небесами супруга, и в присутствии Пресвятой Девы Марии – Богородицы и её небесной свиты нас обвенчал.

Эту святую ложь хитрая Рихильда выдумала на лету, потому что тайну магического зеркала, в которую из всех смертных она одна была посвящена, не хотела разглашать. Гофмейстерша, весьма обрадованная, что юная госпожа отыскала решение вопроса, с пристрастием поинтересовалась, кто же он, этот счастливчик, наречённый небесами, который красавицу-невесту поведёт на брачную постель.

Все знатные придворные дамы навострили ушки и прикидывали в уме с присущей проницательностью то одного, то другого славного малого, каждая думая, что попала в точку, и одна другой нашёптывали имя предполагаемого избранника на ушко, забыв об этикете. Но прекрасная Рихильда, после того как немного пришла в себя, нарушила тягостное молчание и заявила:

– Сообщить вам имя моего супруга и где он обитает не в моей власти, его нет среди князей и знати моего двора, и я никогда не видела его воочию, как всех вас. Но его образ не даёт моей душе покоя, и когда он придёт, чтобы забрать меня отсюда, я в нём не ошибусь.

Весьма этой речью озадаченные бонна и дамское общество предположили, что фройляйн придумала такую фабулу, чтобы увильнуть от небеспристрастного и назойливого выбора спутника жизни, но она непоколебимо не желала уступать своих привилегий и никакого другого кавалера не позволяла себе навязать, кроме того, с которым её обручил во сне благоверный епископ Медардус.

Рыцари всё это время пережидали, когда улягутся страсти в гостевых покоях, и наконец и они были допущены для оглашения приговора. Прекрасная Рихильда вышла им навстречу с великолепной, приличествующей её сану и званию речью, которую закончила так:

– Не подумайте, господа, что я неискренна, говорю вам от чистого сердца и хочу донести приметы как внешнего облика, так и доспехов и вооружения неизвестного рыцаря. Может, здесь есть кто-то, кто сообщит, кто он и где его найти.

Она описала внешность увиденного в магическом зеркале рыцаря с головы до пят и ещё добавила:

– Его броня и латы отливают лазурью и златом, на его щите – готовый к прыжку чёрный лев на серебристом, усыпанном алыми сердцами поле, а портупея и походный шарф – цвета утренней зари в оранжевой вуали персикового цвета.

Когда она закончила, слово взял граф фон Брабант, наследник престола, и сказал:

– Мы здесь собрались, милая кузина, не для того, чтобы обсуждать ваш выбор, вы имеете полную власть и вольны творить что вам заблагорассудится, что вам нравится, и мы рады чтить ваше мнение. Если вы нас сейчас с честью выпроваживаете и не тешите впредь несбыточными надеждами, то мы вам будем премного признательны. Что же касается почтенного и достойнейшего рыцаря, которого вы видели во сне и о котором себе вообразили, что он небесами предназначен вам для законного бракосочетания, то не хочу утаивать, он мне давно знаком, по вашим описаниям и особенностям доспехов – это мой вассал и не кто иной, как граф Гомбальд фон Лёвен. Вот только он уже женат и не может стать вашим суженым.

При этих словах лицо графини побледнело и она чуть было не лишилась чувств. Она не могла и подумать, что зеркало сыграло с ней такую злую шутку и подставило мужчину, чьей полноправной возлюбленной она не может быть, и была подавлена, что первый красавец Брабанта связан брачными узами, но не с ней. При таком положении дел святейший Медардус оказался в роли козла отпущения, который вводит юную паству в заблуждение и позволяет вкусить запретный плод.

Графиня, однако, пожелала уберечь честь своего ангела-хранителя и уверяла, что сновидение, наверное, имеет скрытый смысл, наверное, оно предостерегает, чтобы она не попала в сети Амура.

Женихи после этого один за другим удалились кто куда, и двор стал опустевшим и удручённым.

Тем временем весть о чудном сне фройляйн народная молва разнесла по всему княжеству и резанула слух самого графа Гомбальда. Этот граф был сыном Теобальда – Братского Сердца, так его звали потому, что он к своему младшему брату Бото пылал преданной любовью, жил с ним душа в душу и наделил последыша всеми привилегиями первородства.

Оба брата жили в одном замке, их супруги любили друг друга, как сёстры, и поскольку старший брат имел только сына, а младший – только дочь, порешили родители укрепить узы дружбы и обручили детей ещё в колыбели. Юная пара подрастала неразлучно, когда же пробил час и преждевременная смерть оборвала наследственное побратимство со стороны родителей, детям не оставалось другого выбора, кроме как выполнить последнюю волю родителей и пожениться.

Уже на протяжении трёх лет они состояли в браке и жили по примеру своих умиротворённых родителей в счастливом союзе, когда граф Гомбальд узнал об удивительном сновидении прекрасной Рихильды.

Слухи, которые имеют обыкновение разрастаться, донесли, что она так сильно в него влюблена, что дала обет уйти в монастырь, если избранник не разделит её любовь.

Граф Гомбальд до сих пор пребывал в уютном лоне семейного очага в объятиях нежной супруги и знал лишь тихие радости домашнего благоденствия – злой шутник Купидон ещё не разбудил в нём пыла страстей. Но тут проснулось в нём непреодолимое влечение, мир и покой покинули свою обитель, и безумные желания охватили графа, питаемого постыдной надеждой, что, может быть, смерть супруги-сестры расторгнет брак и вернёт ему свободу.

Короче, образ прекрасной Рихильды растлил сердце прежде добропорядочного и благочестивого человека и сделал его способным на любую гнусность. Где бы он ни находился, куда бы ни направились его стопы, мысли о графине не покидали его ни на минуту.

К тому же гордыню его распаляло то, что он единственный представитель мужской половины человечества, кто покорил красавицу с каменным сердцем. Разгорячённая фантазия рисовала графу близость с ней в таких ярких красках, что тень легла на его отношения с законной супругой, от любви и привязанности не осталось и следа, и добрый супруг желал лишь одного – расстаться с ней.