Читать книгу "Стрелец из будущего"

Ирен Софи
Стрелец из будущего

Глава

Вадим боярка.

Глава 1

Переход

Дождь в тот вечер шел косой, злой, с ветром, который бил в лобовое стекло с левой стороны, будто нарочно целясь в меня. Я ехал по объездной от раскопа – «Коломенское городище», как значилось в документах экспедиции, – и думал не о дороге, а о находке. Медный оклад, свернутый почти в трубку, с процарапанным по краю орнаментом, который не бился ни с одной знакомой мне традицией – ни с новгородской чернью, ни с московским литьем. Пролежал в земле лет четыреста, а то и все пятьсот. Археолог Серега сунул находку мне в руки перед отъездом со словами «сфоткай для описи», и вот теперь оклад лежал на пассажирском сиденье, в открытом файле, отсвечивая каждый раз, когда встречный транспорт окатывал машину светом.

На повороте перед мостом фура вышла на встречку. Я успел вывернуть руль – рефлекс, вбитый годами вождения по такому же скользкому, только куда более разбитому асфальту, – и не успел ничего больше. Удар пришелся в бок, и это, наверное, спасло бы мне жизнь при обычных обстоятельствах. Но обстоятельства таковыми не были. В момент удара оклад слетел с сиденья и врезался в приборную панель прямо перед моим лицом, и последнее, что я увидел, – вдруг вспыхнувший узор на меди, будто внутри включили лампу. Потом была темнота – плотная, без верха и низа, без времени. Я не мог бы сказать, сколько она длилась – смутное, растянутое ощущение падения.

Пробуждение пришло вместе с болью в затылке и запахом – прогорклым, дымным. Я открыл глаза. Потолок надо мной был бревенчатый, темный, проложенный мхом в пазах, низкий настолько, что, встань я в полный рост, задел бы макушкой. Свет шел сбоку, узкой полосой сквозь окно размером с тетрадный лист, затянутое чем-то мутным.

Первая мысль была рабочая: определи, где ты, оцени повреждения, не двигайся резко. Я прислушался к телу – и тело отозвалось болью, слишком легкой для того удара, что я помнил. Я поднял ладонь к лицу медленно, будто боялся, что она откажется слушаться, – она послушалась сразу. Просто это была чужая ладонь. Несколько секунд я лежал неподвижно, позволяя разуму принять очевидное раньше, чем это признают эмоции: тело было чужим. Другое.

Послышался скрип двери. Я увидел женщину лет пятидесяти, в темном сарафане с застиранным передником, с лицом, на котором время успело прочертить свои борозды.

– Очнулся, – сказала она в пространство. Подошла, тронула мой лоб тыльной стороной ладони – жест настолько материнский, что на секунду перебил весь ужас происходящего. – Жар спал. Слава те господи.

– Сколько я… – начал я и запнулся, услышав звук: моложе, чем привык, чуть выше тоном, но с той же интонационной окраской, какая закладывается не голосовыми связками, а характером. Узнать в чужом голосе собственные повадки было едва ли не страннее самого превращения.

– Лежал в горячке, не приходя в разум, – женщина отступила на шаг, вглядываясь в мое лицо с прищуром, будто искала в нем что-то, чего не находила. – Конь тебя сбросил на переправе, головой о камень приложило. Микула уж думал, не свидимся боле.

Конь. Переправа. Слова складывались в картину, чуждую всему, что составляло мою прежнюю жизнь, и я на мгновение допустил самую спасительную версию: кома. Бред. Посттравматическая галлюцинация после удара о приборную панель. Я вцепился в эту мысль – и она держала меня ровно до того момента, пока женщина не ушла, и я не заставил себя подняться на ноги.

Пол был земляной, плотно утоптанный. В углу, у печи, стояла деревянная бадья с водой, и я, пошатываясь, добрался до нее и заглянул в темную поверхность. Лицо, смотревшее на меня из воды, было не моим. Мужчина двадцати с небольшим лет: острые скулы, светлые, почти прозрачные глаза. Чужое лицо – но выражение в глазах было до боли узнаваемым: именно так я сам смотрел на себя в зеркало.

В дом ввалился мужик, – плотный, кряжистый, с проседью в окладистой бороде и рубцом через переносицу – застал меня за рассматриванием себя, и, судя по нахмуренным бровям, счел дурным знаком.

– Вадим, – произнес он, и я не сразу сообразил, что это не вопрос, а обращение по имени. Значит, звали меня тут так же, и в этом совпадении, случайном или нет, было что-то, от чего по спине прошел холодок. – Ты чего в воду уставился, как девка на смотринах? Спятил с горячки, что ли?

– Голова кружится, дядька Микула, – сказал я – и сам удивился, насколько легко язык произнес это обращение, будто оно давно лежало наготове где-то в глубине, куда сознание еще не успело заглянуть. Я тут же насторожился: значит, что-то от прежнего хозяина этого тела во мне осталось. Скорее рефлекс, привычка речи, готовое слово там, где новый разум еще не сориентировался. Микула хмыкнул, вглядываясь в меня с той же тревогой, что и женщина раньше.

– Голова у тебя, знать, не на месте с того удара. Который день зовешь меня дядькой, будто впервой видишь. – Пауза. – Может, оно и к лучшему, коли забыл кой-чего.

Последняя фраза повисла в воздухе с явным недосказанным продолжением, но Микула не стал развивать мысль, а вместо этого кивнул на лавку, где были сложены вещи: рубаха, порты, суконный полукафтан с петлицами на груди, шапка с меховой опушкой.

– Одевайся давай. Отлежался – будет. Сотник спрашивал уж, скоро ль на ноги встанешь.

Одеваясь – руки помнили, как затягивать пояс, как заправлять рубаху, будто проделывали это тысячу раз, хотя сознание видело подобную одежду разве что на музейных манекенах, – я лихорадочно перебирал все, что успел уловить за последние минуты. Стрелец. Дядька, судя по обращению – старший сослуживец или наставник, взявший надо мной что-то вроде опеки. Конь, переправа, падение – значит, была служба, было какое-то поручение, во время которого прежний хозяин тела получил травму. И этот недосказанный намек – «может, оно и к лучшему, коли забыл» – засел занозой сразу и надолго.

На воздух я вышел следом за Микулой, и вот тут прежняя, спасительная версия о коме окончательно рассыпалась. Двор был обнесен невысоким тыном из заостренных кольев, за которым тянулась немощеная улица с такими же дворами, курами, роющимися в грязи, и парой мужиков, чинивших телегу у соседних ворот. Дальше, за крышами, виднелась маковка деревянной церкви, потемневшей от времени и непогоды. Обжитое, грязное пространство, в котором люди рождались, старились и умирали, ничего не зная о том, что случится с их страной через несколько десятилетий. Я остановился посреди двора.

Все, что было моей жизнью: квартира в девятиэтажке, служба, потом увольнение в запас и годы кабинетной тоски по настоящему делу, раскопки по выходным как единственная отдушина, – все это исчезло одним ударом, как обрезанный кабель. Не осталось ни тела, в котором я прожил тридцать два года, ни единого человека, который знал бы меня настоящим. Осталась только память – и чужое тело, в которое эту память вселило неизвестно что и неизвестно зачем.

Паника подступала волнами. Что известно. Чего не известно. Известно: год, судя по обмолвкам Микулы про «государя Федора» и «Бориса Федоровича», – конец восьмидесятых годов шестнадцатого века. Место – где-то в Подмосковье, судя по говору и близости к Москве, о которой уже дважды упомянули за это утро. Статус – стрелец, не самый знатный, но и не последний человек в местной иерархии, раз при мне состоит наставник и раз моего выздоровления ждет сотник.

Неизвестно почти все остальное – кем был прежний хозяин тела до травмы, что за история заставляет Микулу недоговаривать, чего мне ждать от сослуживцев и начальства. Сделать прямо сейчас можно было одно: слушать, запоминать, не выдавать себя ни одним неверным словом, пока картина не сложится полностью.

– Обедать иди, – окликнул меня Микула от крыльца, и в голосе прозвучала тревога, которую он, видно, не привык показывать открыто. – Стоишь столбом, будто неживой. Люди зенки пялят уже.

Я обернулся – и действительно поймал на себе несколько взглядов через дворовый плетень: сосед с недочиненной телегой, женщина с коромыслом у колодца. Взгляды цепкие, оценивающие, свойственные небольшой общине, где каждый на виду и любая странность становится темой для разговоров.

Я заставил лицо принять выражение спокойной сосредоточенности – маску, которую когда-то давно научился надевать в куда более серьезных обстоятельствах, чем эта, – и пошел к крыльцу, впервые сознательно подстраивая под себя чужую походку, чужую осанку, чужую жизнь, в которую меня вписали без единого объяснения и без права отказаться.

За обедом, состоявшим из густой каши и хлеба, такого черного и плотного, что зубы прежнего хозяина тела, судя по ощущениям, были привычнее к нему, чем мои прошлые, я выяснил еще несколько опорных фактов. Звали меня действительно Вадимом – простое, не редкое для служилых людей имя, и в этом совпадении с собственным именем я все сильнее чувствовал какую-то намеренность, будто медный оклад выбрал не просто тело, а тело с созвучным именем. Родни у меня не осталось – отец сгинул в казанском походе, мать умерла от морового поветрия несколько лет назад, и с тех пор Микула, служивший с отцом, взял сироту под свою руку.

А еще – эту деталь хозяйка, назвавшаяся теткой Пелагеей, обронила почти шепотом, когда Микула вышел проверить лошадь, – недавно, перед той злополучной переправой, я повздорил с кем-то из сотни, крепко повздорил, чуть не до кулаков, и с тех пор половина стрельцов смотрела на меня косо.

– За что повздорил-то? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал буднично, просто от человека немного потерявшего память от удара.

Пелагея сжала губы, явно решая, стоит ли ворошить чужую беду.

– Не моего ума дело, – сказала она наконец. – Сам вспомнишь, коли надо будет. А не вспомнишь – оно, может, и к лучшему.

Второй раз за утро я слышал эту фразу – «к лучшему, коли забыл», – и второй раз она встала поперек горла тревожным комом. Что бы ни случилось с прежним хозяином этого тела, оно было достаточно серьезным, чтобы двое разных людей, не сговариваясь, предпочли, чтобы это осталось забытым.

Я доел кашу молча, взвешивая новый факт в общей и без того шаткой картине своего положения. Я не просто оказался в чужом теле в чужом веке. Я оказался в теле человека с неулаженным конфликтом, с репутацией, подпорченной чем-то, чего я не помнил и не мог объяснить, среди людей, которые ждали от меня определенного поведения, – а я не знал, какого именно.

К вечеру, когда Микула отправился проверять караул, а Пелагея гремела горшками у печи, я вышел за ворота, и встал у тына, глядя, как солнце садится за неровную линию крыш и куполов.

Я думал не о величии эпохи, в которую попал, не о царях и боярах, чьи имена помнил по учебникам и монографиям, а о куда более простых, куда более насущных вещах. О том, что мне предстоит снова притворяться человеком, которым я не являюсь, перед людьми, которые знали настоящего Вадима. О том, что где-то в этой сотне, возможно, ходит человек, с которым у меня – точнее, у прежнего владельца тела – есть незакрытый счет. О том, что единственный способ выжить здесь – это выучить правила новой жизни настолько быстро, насколько вообще возможно для человека, которому вчера еще было тридцать два года, а сегодня досталось тело двадцатилетнего чужака.

Небо над избами наливалось густым, тревожным багрянцем – таким, каким бывает перед переменой погоды. Я смотрел на него, пока темнота не стерла границу между ним и крышами, и думал о том, что где-то там, в глубине этого чужого, обжитого чужими бедами века, начинается моя новая жизнь – нравится мне это или нет. Другого выбора судьба мне не предложила.

Глава 2

Прошло дней десять. Тело за это время окрепло настолько, что Микула перестал коситься на меня с утра, проверяя, не шатает ли, а сотник – звали его Игнат Фомич, кряжистый мужик, вызвал меня на смотр и, оглядев с ног до головы придирчивым взглядом человека, которому не раз приходилось хоронить своих людей, буркнул одно слово: «Годен».

За эти дни я выучил больше, чем за иной год в прежней жизни. Не по книгам – ухом и памятью тела. Как держат бердыш на плече, чтобы не сбить строй. Какие молитвы бормочут перед едой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Как отвечать «здоров будешь» на приветствие и не путать «ты» с «вы» – здесь не было четкой границы между ними, была граница между «свой» и «чужой», и я старательно учился, к кому какая относится.

Про ссору свою я так ничего и не выяснил. Спрашивать напрямую было опасно – станет ясно, что спрашивающий не помнит того, что помнить обязан. Оставалось ждать, пока правда всплывет сама. На одиннадцатый день Игнат Фомич собрал десяток – так называлась команда из десяти стрельцов, куда, судя по всему, входил и я, – и объявил поручение: сопровождать обоз боярыни Волынской из подмосковного имения в Москву. Боярыня, как я понял из скупых объяснений сотника, вдова, ехала по каким-то своим делам – то ли к родне, то ли по тяжбе, никто из десятка не знал точно, да и не спрашивал. Дело служилых людей – довезти без потерь, а не любопытствовать.

– Дорога через лесной участок беспокойная последний месяц, – предупредил Игнат Фомич, оглядывая нас перед выходом. – Люди сказывают, шалят там. Не расслабляйтесь.

«Шалят» на языке шестнадцатого века, как я уже успел выучить, означало разбой, и не мелкий.

Выехали на рассвете. Обоз оказался скромнее, чем я представлял по слову «боярский»: три крытых повозки, десяток верховых охраны из людей самой боярыни и наш десяток стрельцов сверху. Я ехал в хвосте колонны, привыкая к седлу – тело помнило верховую езду лучше, чем я успевал осознать это умение, – и разглядывал лес, тянувшийся по обе стороны дороги.

Лес в этом веке был темный, с подлеском, в который не хотелось заглядывать взглядом дольше секунды. Я понимал теперь, откуда в сказках столько страха перед чащей: это было не суеверием, а трезвым расчетом. В такой чаще спрятать отряд из полусотни человек было проще простого.

Разбойники ударили на третий час пути, там, где дорога сужалась между двумя грядами оврагов и обоз растянулся в неудобную для обороны линию. Первым знаком был свист. Я, еще не успев понять, уже разворачивал коня к головной части колонны.

– К бою! – заорал кто-то впереди, и в следующую секунду из подлеска высыпали люди – человек пятнадцать, в разномастной одежде, кто с саблей, кто с рогатиной, кто с луком, – и бросились на передние повозки с той бесцеремонной уверенностью, с какой действуют люди, привыкшие, что жертвы не сопротивляются.

Дальше сознание сработало быстрее, чем страх успел вклиниться. Я направил коня наперерез человеку, тащившему возницу с передка повозки за шиворот, и ударил бердышом с разворота – без выучки настоящего рубаки, но достаточно, чтобы нападавший свалился в грязь и больше не поднялся.

Обоз превратился в мешанину криков, ржания и звона металла. Я потерял счет времени и действовал на голом рефлексе: блокируй, бей, двигайся, не стой на месте, стоящая мишень – мертвая мишень. Крик, донесшийся от средней повозки, был женским, коротким, оборванным на середине, будто рот зажали ладонью. Я развернул коня.

Двое разбойников стаскивали из повозки женщину – молодую, в дорожном плаще поверх богатого платья, с растрепавшимися из-под убруса темными волосами. Один держал ее за запястья, второй тянулся к чему-то на поясе – то ли за украшением, то ли за самой повозкой. Я не думал, что делаю. Пустил коня вскачь и на всем ходу врезался бердышом в плечо того, что держал ее за руки, – удар вышел смазанный, кривой, но достаточный, чтобы разбойник взвыл и отступил, схватившись за плечо. Второй развернулся ко мне с саблей, и следующие несколько секунд слились в чистую механику: уклон, блок древком бердыша, шаг в сторону – точь-в-точь как отрабатывал когда-то с ножевым боем в спортзале, только вместо макета в руках противника было настоящее железо, а вместо тренировочных матов – грязь пополам с кровью.

Разбойник оказался не мастером клинка – злым и отчаянным, но не обученным, – и я это почувствовал. Я поймал момент, когда его сабля ушла слишком широко, и достал его древком бердыша в висок. Он осел без звука.

Бой стих так же резко, как начался – то ли разбойники поняли, что обоз обороняется серьезнее, чем рассчитывали, то ли увидели тела своих и решили не рисковать остальными. Через минуту нападавшие растворились в подлеске.

Я развернулся к повозке, и только тогда как следует рассмотрел женщину, которую спас.т Она устойчиво стояла на ногах, приводя в порядок сбившийся плащ ровными, злыми движениями. Лет двадцать пять, не больше – темные брови вразлет, серые глаза, смотревшие на меня не с благодарностью, а с настороженной, почти враждебной оценкой, будто я представлял собой еще одну опасность.

– Ты цела? – спросил я, спешиваясь.

– Цела, – ответила она коротко, и в голосе не было ни намека на дрожь – ровный, властный тон человека, привыкшего, что вопросы задают ей, а не ей. – Кто таков?

– Стрелец из сопровождения. Вадим.

Она смерила меня взглядом с головы до ног – тем, каким оценивают лошадь на торгу.

– Боярыня Волынская, – сказала она наконец, будто это должно было все объяснить и одновременно поставить меня на место. – Ты бердышом машешь бойчее, чем прочие. Откуда такой?

Я мгновенно ощутил ту же настороженность, что мучила меня все эти десять дней с Микулой и Пелагеей: любое неверное слово могло выдать во мне не того человека, кем я должен был быть.

– Служба научила, – ответил я нейтрально.

Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня так, будто мой ответ ее не убедил, но и опровергать его прямо сейчас не входило в ее планы.

– Служба, – повторила она с интонацией, в которой звучало сомнение пополам с любопытством. – Ин ладно. Проводи меня до целой повозки, стрелец Вадим. Неровен час, еще кто из леса выскочит, а мне вдругорядь спину под чужой клинок подставлять неохота.

Она произносила просьбу о защите так, будто оказывала мне милость, а не наоборот. Я подал ей руку, помогая переступить через обломок разбитого колеса, и она приняла помощь коротким, почти брезгливым кивком, отдернув пальцы сразу же, как только необходимость в опоре миновала.

Пока обоз собирался – считали раненых, оттаскивали тела разбойников на обочину, чинили разбитый передок одной из повозок, – я невольно наблюдал за ней издалека. Она распоряжалась своими людьми без лишних слов, и слушались ее мгновенно, без пререканий. Игнат Фомич, подъехавший проверить потери, нашел меня взглядом и коротко кивнул – не как похвалу, скорее как отметку в невидимом списке.

– Боярыню от разбойников отбил, – сказал он, констатируя. – Добро. Может, теперь и сотник о тебе иначе думать станет.

Фраза прозвучала как намек на что-то большее, чем сегодняшний бой, и я снова почувствовал уже знакомую занозу от недосказанности.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я осторожно.

Игнат Фомич внимательно окинул меня взглядом.

– Ничего, – сказал он. – Проехали.

Развернул коня и отъехал к голове колонны, оставив меня наедине с уверенностью, что вокруг меня плетется какая-то история, известная всем, кроме меня самого, и что рано или поздно она догонит меня в самый неподходящий момент.

Остаток пути до места привала обоз двигался медленнее, с удвоенными дозорными по флангам. Я держался ближе к средней повозке и один раз поймал взгляд боярыни сквозь приоткрытую занавесь. Она смотрела на меня без улыбки, скорее с тем же оценивающим взором, что и в момент нашего знакомства, – будто пыталась решить какую-то задачу, в которой я был неизвестной переменной.

На привале, когда стемнело и обоз встал лагерем у реки, один из ее людей – пожилой слуга с седой бородкой – подошел ко мне с приглашением.

– Боярыня Любава Дмитриевна велела кликать тебя к костру. Благодарить желает как должно, не на бегу.

Имя, произнесенное полностью – Любава Дмитриевна, – показалось мне странно точным попаданием, будто где-то в глубине памяти прежнего хозяина тела оно уже было знакомо. Я списал это на совпадение и пошел за слугой к отдельному костру, разложенному чуть в стороне от общего лагеря стрельцов.

Она сидела на раскладном стульце – редкость по здешним меркам, привезенная, видно, из самого имения, – завернутая в плащ, с распущенными для просушки после дневной тряски волосами, темными, тяжелыми, спускавшимися ниже плеч. Без убруса и дорожной строгости она выглядела моложе и одновременно уязвимее – но стоило ей поднять на меня взгляд, вся уязвимость мгновенно исчезла, спрятанная за той же холодной, оценивающей прямотой, что и днем.

– Садись, – сказала она, кивнув на бревно напротив.

Я сел.

– Благодарю за жизнь, стрелец Вадим, – произнесла она формально, будто зачитывала обязательный текст. – Твоему сотнику пошлю грамоту с похвалой, коли доедем.

– Не за что благодарить, – ответил я. – Служба такая.

– Служба, – повторила она снова с тем же нажимом, что и в прошлый раз. – Многие годы служилых людей повидала, стрелец. Служба глаза не столько холодными делает, сколько твои.

Замечание застало меня врасплох – не содержанием, а точностью. Она разглядела во мне что-то чужеродное быстрее, чем кто-либо из местных, кто знал меня – точнее, прежнего хозяина этого тела – годами.

– Может, оттого, что жизнь такая, – сказал я осторожно, стараясь звучать уклончиво, не разжигая любопытства.

Она чуть прищурилась, и в свете костра это выражение показалось мне почти хищным.

– Может, – согласилась она. – А может, оттого, что ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь. Не пугайся, – добавила она, увидев, видимо, что-то в моем лице, – я не о колдовстве толкую. О людях, которые прячут больше, чем показывают. Я таких насмотрелась при дворе – знаю повадку.

Я промолчал, взвешивая, насколько опасен этот разговор и насколько опасно молчание в ответ на него.

– Не отвечаешь, – заметила она с сухой, почти удовлетворенной ноткой, будто мое молчание подтвердило ее догадку лучше любых слов. – Ладно, стрелец. Секреты твои – твое дело, пока меня не касаются. А коли коснутся – спрошу иначе.

В этой фразе звучала не угроза в прямом смысле – скорее предупреждение, привыкшего держать под контролем все, что происходит в окружении, и не терпящего сюрпризов. Я понял, что передо мной не просто знатная женщина, которую случай поставил на моем пути, а игрок – расчетливый, внимательный, куда более опасный в своей тихой манере, чем любой разбойник с саблей.

– Как скажете, боярыня, – ответил я.

Она посмотрела на меня еще несколько секунд, а потом отвела взгляд к костру, давая понять, что разговор окончен.

– Ступай к своим, – сказала она. – Завтра рано выступаем.

Я поднялся, поклонился – жест, который тело выполнило само, без моего сознательного участия, – и пошел прочь от костра, чувствуя на спине ее взгляд. У своего костра я сел рядом с Микулой, который ничего не спросил, за что я был ему благодарен.

Я думал не о разбойниках, а о серых глазах, разглядевших во мне чужака. В этом веке, старательно учился быть незаметным, но эта женщина оказалась первой, для кого это не сработало. И я не знал, хорошо это или плохо.