Читать книгу "Последний гость"

– Возьмите меня с собой в следующий раз, – неожиданно для себя сказала она, отвернувшись к воде.

– Можем выйти в море прямо сейчас! – воодушевленно ответил Глеб, уже готовый ринуться к яхте.

– Нет, не сегодня, я лучше пойду, – проронила вполголоса девушка, собирая с гладких теплых досок быстро высохший на солнце тонкий палантин.

Она поспешно встала и начала спускаться с пирса на берег, но Глеб задержал ее, дотронувшись до руки, и, не сумев скрыть огорчение, произнес:

– Может, скажешь хотя бы свое имя? – в его голосе прозвучала та смесь разочарования и надежды, которая так знакома каждому, кто хоть раз пытался удержать мгновение.

– Меня зовут Джемма, – ответила она, поднимая на него глаза – эти невероятные ресницы, будто позолоченные солнцем. Ее рука, тонкая и бледная, скользнула в его ладони.

Он сжал ее пальцы, и внезапно мир сузился до этого прикосновения – теплого, трепетного, нелепо прекрасного в своей простоте. Она, высвободила руку и, ступая босыми ногами на мелкий, почти белый песок, направилась в сторону поселка.

– Джемма, постой, – догнал ее Глеб и, преграждая путь, начал запальчиво объяснять: – Я насчет твоего друга хотел сказать: у меня есть подозрения, кто мог его убить. Помнишь, я говорил тебе про мадам Дроу? Так вот, он работал на нее, и его тело нашли в висячем саду, который как раз принадлежит этой ведьме. Думаю, без ее участия здесь не обошлось.

Джемма потеряла дар речи от столь ужасающего заявления и, ничего не ответив, быстро пошла прочь. Так, в полном смятении, в растрепанных чувствах она сама не заметила, как добрела до того самого сада, который с легкой руки мадам Надин в Долине называли «висячим».

Джемма медленно поднялась по широким ступеням на террасу второго этажа. Сад, обычно наполненный смехом и оживленными голосами, теперь лежал в гнетущем безмолвии. Лишь деревья шептались в темноте, словно делясь какой-то зловещей тайной. Холодные струи водопада, восхищавшие гостей своим могучим плеском, теперь казались ледяными слезами.

Но что поразило ее больше всего – так это пустота. Ни шумной толпы, ни традиционного конкурса букетов. Лишь полицейская лента, трепещущая на ветру, отмечала место, где оборвалась жизнь ее друга – Андрея Дижэ.

А затем ее взгляд упал на эхинопсис. Тот самый цветок, чье цветение каждый год превращалось в настоящий праздник. Теперь он был срезан – грубо, безжалостно. На его месте зияла свежая рана, из которой сочился прозрачный сок, словно последний вздох.

В этом было что-то одновременно торжественное и чудовищное. Джемма знала, как трепетно жители Долины относились к своим традициям. Кто бы ни совершил это надругательство над цветком, он бросил вызов не людям, а самой сути этого места.

Дрожащей рукой коснувшись красно-белой полицейской ленты, умело натянутой, как струна на скрипке смерти, Джемма внезапно вспомнила «Вавилонскую историю» Беросса – ту самую, где жрец, описывал последние часы жизни Александра Македонского. В ней говорилось, что этот великий полководец и создатель мировой державы скончался в Вавилоне под сводами своего любимого парка, напоминавшего ему родную страну, в возрасте тридцати двух лет. Почувствовав близость своей смерти вечером 11 июня 323 года до н. э., Македонский попросил привести его в Висячий сад Семирамиды, давно поразивший его воображение, и смог, прощаясь с земной жизнью, вдохнуть запах цветущей азалии.

Андрей Дижэ, в отличие от Александра Македонского, не был ни завоевателем, ни полубогом, он был просто человеком, красивым, живым, слишком живым, чтобы вот так вдруг умереть. И все же его смерть в этом саду, среди цветов и шепчущихся деревьев, казалась куда более загадочной, почти символичной. Джемма перевела взгляд на белую каменную скамью – ту самую, где, должно быть, нашли его тело. По спине пробежал холодок.

Она медленно осмотрелась, пытаясь восстановить картину произошедшего. Было ли это внезапным нападением? Или убийца ждал его здесь, в тени деревьев? Она впитывала каждую деталь: сломанная ветка магнолии, выбитая плитка у бассейна, неестественный изгиб полицейской ленты, сорванной с одного столба.

Вдруг – едва уловимый шелест в зарослях жасмина. Джемма резко повернулась, поймав в поле зрения мелькнувшие полоски кроксов. Чёрно-жёлтые. Как шмель. Кто-то был здесь. Кто-то наблюдал.

Ее сердце взорвалось адреналином, прежде чем разум успел сформулировать "беги". Ноги сами понеслись вниз, ступни скользили по влажному мрамору, но она не останавливалась, пока не вырвалась за пределы сада.

На дороге, сжимая бок и задыхаясь, Джемма наконец остановилась. Тишина. Только цикады трещали в кустах.

Она провела ладонью по лицу, смахивая капли пота, и фальшиво рассмеялась сама себе – вот трусиха! Она глубоко вздохнула, поправила растрепавшиеся волосы и, стараясь держаться спокойно, зашагала по знакомой улице.

Это была улица Водопадная, в отличие от улицы Береговой, где все было белоснежным, здесь по замыслу комитета по благоустройству Долины все дома были выкрашены в оттенки голубого цвета: лазурный, небесно-голубой, цвет морской волны, бирюзы, аквамарина, а палисадники, соответственно, украшали гиацинты, голубые гортензии, африканские лилии и горные васильки. Вместе эти домики и цветники создавали иллюзию сухой реки или водопада и внушали такое умиротворение, что Джемма забыла о своих переживаниях и погрузилась в воспоминания.

Девушка сама удивилась тому, как отчетливо помнила тот день, когда она познакомилась с Андреем Дижэ. Ей тогда было десять лет. Она была очаровательным сорванцом в юбке, бронзовый загар, который не смывался даже зимой, белоснежные косы, пропитанные морской солью и солнцем, два огромных синих блюдца глаз, вечно ищущих приключений, и уверенный голос мадам Надин на заднем плане: «Джемма-Виктория, извольте сначала прочитать главу из истории Древнего мира и только потом отправляться гулять!» Она же в ответ фыркала, недовольно усаживалась на веранде с книгой в руках, а сама не сводила глаз с дороги, ожидая, когда кто-нибудь из друзей спасительно закричит у калитки:

– Джемма!

Однако в тот день она читала главу за главой, но никто не приходил, не звал ее ни играть в мяч, ни кататься на роликах, ни стрелять из водных пистолетов. Солнце неумолимо перевалилось через гору, раскаляя Долину до предела, и как только за мадам Надин, отправляющейся на собрание почетных жителей, захлопнулась калитка, Джемма тут же отбросила книгу в сторону, вскочила со стула и помчалась к соседке Лиле.

Лиля была хорошей девочкой, безвольной, покладистой и очень удобной для всех: ее многодетной матери, соседских бабушек, учителей в школе и будущего мужа, но тогда Лиле было всего десять лет, и ее называли просто «хорошей девочкой».

Лилю редко отпускали гулять, большую часть времени она нянчила младших, полола грядки и через щели в заборе с тоской наблюдала, как резвятся другие дети. Но это не мешало ей быть в курсе всех последних новостей округи.

– Мальчишки сбежали на берег пробовать новые удочки, – шепнула она Джемме, нервно теребя край платья. – Коле Верескову папа привез из города. Нас, конечно, не позвали.

Сначала Джемма надула губы, но уже через минуту в её глазах загорелись озорные огоньки. Сидеть сложа руки? Ни за что! Подружки обменялись понимающими взглядами – пора было преподать мальчишкам урок.

Имелась у девочек одна забавная книга, носившая гордое название: «Как покорить сердце мальчика?» Розовый красочный альбом, запирающийся на маленький игрушечный замочек, хранил под своей пухлой обложкой тайное сокровенное знание: правила, как вести себя на первом свидании, примеры легких, но сногсшибательных причесок и, самое главное, 10 советов, как покорить сердце мальчика, которые Лиля и Джемма заучили наизусть, и номером три в этом списке шел пункт: создать конкуренцию.

– Помнишь, Лиля, что написано в нашей книге про конкуренцию? Если мальчики не захотели взять нас собой, значит, мы должны появиться с другими мальчиками, чтобы их проучить.

– А им не будет обидно? – спохватилась Лиля, усаживаясь на велосипед, как велела подруга.

– Конечно, будет, в этом и суть, – разъясняла Джемма, – поэтому мы отправляемся на Водопадную улицу.

– Ты что? Тут же живут заклятые враги наших мальчишек, – ужаснулась Лиля, резко тормозя у ярко-синего дома номер 13 по Водопадной улице.

– Вот именно! – проронила Джемма, потом шумно уронила свой велосипед так, чтобы с него слетела цепь, и, громко хохоча, начала пытаться пристроить ее обратно, когда впервые услышала голос Андрея Дижэ. Он перевесился через белоснежный забор своего дома, тряся объемной шевелюрой, со словами:

– Вы кто такие? У вас что, велик сломался?

Спустя минут пятнадцать девочки в окружении новой компании на велосипедах выехали на берег соленого озера. Коля заметил их первым. Его лицо потемнело. Он швырнул удочку и, сверкнув глазами, бросил вызов: кто дольше продержится под водой?

Мальчишки быстро сбросили с себя одежду, задорно подталкивая друг друга, выстроились в одну шеренгу на краю серого бетонного волнореза и, зажав пальцами носы, ждали команды.

– Раз, два, три! – прокричали девочки, и ребята одновременно «солдатиком» прыгнули в воду, разбрызгивая вокруг себя фонтаны прозрачной воды, сверкающей в лучах беспощадного солнца.

Девочки вслух считали секунды: сорок один, сорок два, сорок три. Мальчики начали по очереди выныривать, прыская водой, встряхивая волосами, хватая воздух ртом, и только Андрея нигде не было видно. Джемма продолжала считать: шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят. Ее голос становился все тише и тише, она начала ходить из стороны в сторону, сжимая руки в замок, предположив самое худшее, когда заметила, что с другой стороны высокого волнореза выглядывала темная голова ее нового друга. Их взгляды встретились, девочка подозрительно сузила глаза, но не выдала его.

– Все, мне надоело считать, и вообще, пора домой, тетя будет волноваться, – прокричала плавающим в воде мальчишкам Джемма и, схватив Лилю за руку, побежала по берегу, быстро перебирая худенькими загорелыми ножками.

– Как же это было давно, – разговаривая сама с собой, Джемма шла по пустой улице, думая о своем детстве, – Андрей всегда был такой находчивый, ловкий, мог обвести вокруг пальца кого угодно. Почему он не предвидел опасность? Или предвидел и именно поэтому оставил эту странную запись? Может, в этом сообщении был ключ?

Переступив порог дома, девушка направилась в свою комнату, не желая встречаться с тетей, но Надин выросла перед ней, как из-под земли.

– Джемма-Виктория, я не сажусь ужинать, жду тебя. У нас на ужин твоя любимая осетрина, – начала уверенно говорить дама, удерживая племянницу под локоть.

– Разве у тебя сегодня нет гостей? – удивилась Джемма, проходя на террасу, где уже был накрыт стол. – Это не похоже на тебя.

Надин ничего не ответила, она действительно любила шумные компании болтливых нарядных девиц, энергичных парней и все больше молодых. Вообще, чтобы нравиться Надин, человек должен был быть либо красив, либо остроумен. Казалось, ни на секунду она не желала оставаться одна. И здесь, за столом, на залитой светом электрических гирлянд и благоуханием цветущей герани веранде вершились судьбы жителей Долины.

Здесь планировались праздники и конкурсы, заключались выгодные сделки и удачные браки. Дом мадам Надин был сердцем и душой поселка, отсюда она управляла своими магазинами, кафе и парком развлечений, руководила строительством консервного завода и работой в персиковых садах.

Но сегодня всё было иначе. На её лице лежала тень печали. Джемма впервые видела тетю в чёрном – сарафан из глянцевого креп-сатина облегал её статную фигуру, открывая полноватые руки и спину. Но даже траур не лишал её изящества. Короткие чёрные волосы, тёмные брови, крупный жемчуг в ушах – она по-прежнему выглядела безупречно.

Осетрину Джемма на самом деле не любила, считала ее жирной, но отказаться не смогла. Она без аппетита проглотила несколько кусочков рыбы и приступила к вареникам с вишней. Положив на тарелку три штуки, полила их сметаной, сверху присыпала сахаром и, разрезав ножом один, с наслаждением смотрела, как темный вишневый сироп разливается по белой тарелке. Но Надин, заметив эту картину, вдруг прикрыла рукой глаза и всхлипнула:

– Не могу прийти в себя после похорон. Как такое могло произойти? Убийство в моем любимом саду! Так и стоит перед глазами лужа крови и бледненькое лицо Андрюши. Он же за несколько часов до смерти привозил мне удобрения.

Джемма быстро бросила поверх вареников бумажную салфетку и встала из-за стола. Она обняла Надин, уговаривая успокоиться:

– Тетя, дорогая, тебе нужно забыть все, что видела. Андрею уже не поможешь, единственное, что сейчас важно, чтобы как можно быстрее нашли убийцу!

– Убийцу?! – резко повернувшись к племяннице, выпалила Надин. – Ты даже не можешь себе представить, кого они подозревают! Андрея убили ножом Петра Ивановича.

– Такого старенького скульптора?

– Вовсе он не старенький, просто поседел рано, – недовольно пробубнила женщина, а потом промокнула салфеткой совершенно сухие глаза и ровным тоном добавила: – Ладно, я разберусь с этим. Давай спокойно поедим.

В этот момент Джемма увидела в вазе на столе срезанный цветок эхинопсиса из висячего сада.

– Так это ты срезала цветок? Но зачем? Я была в саду и так удивилась.

– Никто не соизволил сегодня прийти на праздник цветов, так что никакого им эхинопсиса. Пусть теперь ждут следующего года, когда он снова зацветет. Бьюсь об заклад, что это Глеб устроил убийство в моем саду, он на все пойдет, лишь бы испортить мою репутацию.

– Думаю, ты преувеличиваешь. Это уж слишком! – возразила Джемма.

– Да? А почему тогда парнишку убили именно в моем саду, а не в его глупом интернет-кафе, к примеру?

– Потому что в саду ночью тихо и темно, к тому же я сегодня заметила там нечто странное: кто-то прятался в кустах рядом со скамейкой, возможно, это был убийца, они ведь всегда возвращаются на место преступления. И на нем были черно-желтые кроксы. Знаешь, у кого такие есть?

– Желтые кроксы? Откуда мне знать? Да и ты выбрось эту ерунду из головы, перестань строить из себя мисс Марпл и займись уже наконец тем, ради чего приехала: Глеб должен покинуть Долину, избавь меня от заклятого врага!

– Брось, тетя, мы же не на войне.

– Именно на ней, но выиграет эту войну не самый сильный или смелый, а самый дальновидный. Пока мальчишка играет с моим бизнесом и репутацией, я сыграю с его маленьким сердечком, – состроив ехидную гримасу и пристально глядя на Джемму, заявила Надин.

Джемма потерла рукой лицо, «умопомрачительный» план тети не внушал ей ни радости, ни желания, но она не нашлась что возразить и лишь молча сделала пару глотков воды из розового стакана с двойным дном.

– Что-то мне начала надоедать затянувшаяся тоска, терпеть не могу эти печальные вздохи и грустные глаза. Хочешь, я приглашу Николя, чтобы он вкрутил нам лампочки в уличные фонарики? Раньше тебя это так радовало, да и он брался за эту работу с большим удовольствием, – дама начала заговорщически улыбаться и в конце даже подмигнула Джемме, чем вызвала у нее на лице еле заметный румянец.

– Ну, во-первых, у нас в фонарях горят все лампочки, а во-вторых, у тебя столько работников, что такая просьба вызовет у него подозрение.

– Ну и что, зато он узнает, что ты приехала, встретитесь.

– Ой, тетя, думаю, что Коля Вересков и так знает о моем приезде. Но видеться после всего, что было, я с ним не хочу, он, видимо, со мной тоже.

– Глупости, первая любовь не забывается.

Но договорить дамам не удалось. У Надин зазвонил телефон, и человек на том конце провода так взволнованно начал тараторить в трубку, что она не смогла вставить ни единого слова, а когда разговор был закончен, Надин перевела встревоженный взгляд на племянницу и, выпучив глаза, прошептала:

– Мардука украли! Постамент... он совершенно пуст!

3. Мардук

Бог Мардук был покровителем города Вавилона. Он управлял движением Солнца и давал людям пищу. Считали Мардука также богом мудрости. Он умел врачевать и обладал большой заклинательной силой. Вавилоняне верили, что Мардук убережет их от бед и напастей, вселит в их умы истину и в исключительных случаях даже сможет воскресить мертвых. В Персиковой Долине бог Мардук изображался в образе павлина. Его скульптура находилась на главной площади.

***

К шести тридцати утра Глеб был уже на ногах. Изо дня в день, вне зависимости от сезона и дня недели, он выходил на пробежку в легком тренировочном костюме и в кроссовках с гибкой подошвой. Эту привычку в него впечатал с детства отец. Глеб считал его тираном, но от утреннего ритуала не отказывался. А привычка – хуже крошек в постели: сколько ни вытряхивай, все равно что-то да останется.

Глеб был строен, поджар и неестественно собран для своего возраста – типичный продукт семьи военного. Мать, тихая и незаметная, в тени супруга, почти не участвовала в его воспитании. Лишь изредка, украдкой от мужа, она могла приласкать вечно наказанного мальчика, провинившегося в очередной раз из-за малейшего отступления от правил.

Отец Глеба мечтал стать летчиком, но отучился только на бортинженера, и, хотя являлся членом летного экипажа, сесть за штурвал и подняться в небо ему не было суждено. Несбывшаяся мечта терзала его, как незаживающая рана. И когда в семье родился сын, мужчина без колебаний решил: теперь летчиком станет Глеб.

С первых дней жизни ребенка отец принялся за дело: закаливание, физподготовка, непрерывное обучение. Мальчику не позволялось отступить ни на шаг от железного режима, того самого, что висел на холодильнике на кухне, словно дамоклов меч. Но, как ни бился несостоявшийся пилот, выковать из сына богатыря не получалось. Глеб рос болезненным и хрупким, больше напоминая не будущего аса, а изящную девочку. И этого отец вынести не мог.

Корень своей лютой, животной ненависти к отцу Глеб всегда искал в одном утре. Том самом. Жили они тогда в северном военном городке, затерянном на берегу широкой реки. Когда-то по ней ходили суда, но потом она обмелела, ее берега заросли камышом и осокой, а зимой на поверхности образовывался прочный лед, припорошенный сероватым снегом.

Глебу только-только исполнилось семь, зимние каникулы закончились, и каждое утро было для первоклассника маленькой пыткой – нужно было успеть до школы вычеркнуть все пункты из отцовского списка. Тот лежал на тонком кухонном подоконнике, как обвинительный акт.

Но в то утро Глеба разбудил не будильник. За стеной, в родительской спальне, стоял сдавленный гул – непонятная возня, приглушенные голоса. Сначала он лишь ворочался, уткнувшись в подушку, но когда сквозь стену прорвался умоляющий плач матери, мальчик сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Та комната с вытянутым окном под потолком была для него запретной территорией. Но сейчас, услышав эти рыдания, этот ужас в голосе единственного родного человека, он готов был броситься туда, забыв все запреты.

Внезапно дверь распахнулась. В низком проеме, залитая светом из кухни, возникла массивная фигура отца. За его спиной мелькнула мать, ее волосы выбились из косы, она судорожно засовывала руки в рукава старенького пальто, а из ее груди то и дело вырывались приглушенные всхлипы.

– Рома, завтра же девятнадцатое… Давай завтра, как все люди, – голос ее был тонок и прозрачен. – Прошу тебя, Ромочка…

– Вот ещё! Чтобы вы меня завтра перед всем народом опозорили? Чтобы при всех эти нюни распустили? – мужчина бросил слова, как плевок, и, не глядя на жену, накинул на Глеба колючий, пахнущий пылью плед. В следующее мгновение мальчика, легкого как пух, вырвали из постели и понесли через темную квартиру – к выходу, в колючую, морозную мглу.

На небе только начал заниматься рассвет, совершенно безлюдная улица показалась мальчику чужой и грозной. Крепкий мороз сковал босые ноги, торчащие из-под небрежно накинутого покрова. Бежавшая позади мать в распахнутом пальто рыдала уже навзрыд, и Глеб понял, что сейчас должно произойти что-то ужасное, и тоже громко заплакал:

– Папочка, куда ты меня несешь, что ты хочешь со мной сделать?! Прости меня, пожалуйста, я буду слушаться тебя, – лепетал он, не понимая своей вины. – Куда ты меня несешь, папочка?

Мужчина, не обращая внимания на мольбы жены и слезы сына, широко шагал, свернув к лесу, иногда даже переходил на бег, и только когда они вышли к недавно выстроенному мостку, ведущему к проруби для купания в Крещенский сочельник, Глеб с ужасом осознал, что сейчас будет. Он вытаращил глаза, худые пальцы вцепились в грубую ткань отцовской куртки:

– Отпусти меня, не надо, не надо, отпусти!

К его крику присоединилась мать, умоляя подождать до завтра:

– Ромочка, завтра его Бог защитит, положено окунаться девятнадцатого, на Крещение, а сейчас прямо из постельки не выживет Глебушка, заболеет, простудится… – Она хватала мужа за руки, тянула на себя сына. Но когда в ее тираде послышались слова «Он такой слабенький», мужчина резко оттолкнул жену и быстро окунул Глеба в прорубь, придавив рукой с такой силой, что тот с головой ушел под воду.

Мальчик перестал сопротивляться, его замерзшее тело уже ничего не чувствовало, он поднял голову на свет, еле пробивавшийся через толщу воды, и наблюдал, как пузырьки выдыхаемого им воздуха медленно поднимаются вверх, потом заметил свои руки с растопыренными пальцами и черную большую пуговицу, которую оторвал от куртки отца, все это, как в странном сне, медленно плыло перед глазами. Ему стало вдруг так легко и безразлично, что показалось, он уже умер, и тела нет, а только душа парит в тягучем, мягком желе бескрайней вселенной. Внезапно чья-то огромная рука схватила его за волосы и потащила из воды.

Годы спустя, с дипломом IT-специалиста в кармане, Глеб оказался в Персиковой Долине. Ему казалось, он наконец сбежал. Но побег оказался только географическим. Его ненависть к отцу переродилась в ненависть к целой эпохе – отцовской. Его раздражало то, как старое поколение старалось навязать молодежи свои ценности. Ему были чужды любые традиции, его тяготило всякое назидание, а если кто-то говорил ему, что нужно делать, он тут же чувствовал, словно огромная рука опускает его в ледяную воду, и начинал отчаянно сопротивляться. Он не понимал, что борется не с системой, а с семилетним мальчиком в проруби. Его жажда мести искала мишень и находила её в «престарелых толстосумах» на руководящих постах. Его мечтой стало общество, стерильное от прошлого, где правят такие же, как он, – молодые, быстрые, с обожжённой памятью и верой только в следующий апдейт.

И когда судьба занесла его в Персиковую Долину, он с первого взгляда понял: этот поселок, отрезанный от мира с одной стороны горным хребтом, а с другой – морем, был почти готовым макетом его утопии. Он нашел идеальный плацдарм – место, где можно было низвергнуть старых богов и возвести город будущего.

Сегодняшним утром Глеб, как и обычно, бежал трусцой по тротуару вдоль ровно подстриженной зеленой изгороди и не мог без раздражения слышать звук газонокосилки, который доносился то с одной, то с другой стороны. Его доводили до исступления буйно цветущие клумбы с удушающим ароматом лилий, женщины с плетеными корзинами, собирающие поспевшую черешню, по-соседски переговаривающиеся друг с другом, словно добрые подруги. А стоящий на лестнице крепкий седовласый мужчина, подкрашивающий и без того идеальные наличники окон, вовсе заставил Глеба сердито скривиться. Он мечтал, что эти улицы заполнят роботы, вытеснив тем самым ручной труд, он представлял себе стеклянные купола над павильонами виртуальной реальности, что еду будут доставлять дроны.

«Чего они суетятся вокруг своих бесполезных цветов? – метались в его голове раздражённые мысли. – Кому нужны эти газоны? Лучше бы за это время совершили виртуальное путешествие на Марс». Глеб не хотел быть похожим на этих людей и все время старался продемонстрировать, что не желает жить по их законам, а если учесть, что его улица называлась Звездная, и по законам Долины ее жители могли иметь только красные крыши домов и высаживать у себя во дворе цветы красных оттенков и никаких других, такое ущемление прав для Глеба было выше всякого здравого смысла, и он не собирался с этим мириться. Поэтому, когда у его дома буйно зацвел ярко-красный олеандр, он схватил ржавый секатор, доставшийся ему от бывших хозяев, срезал все до единого соцветия и уже на следующий день заменил этот куст на белую колерованную сирень. К счастью, его дом находился на окраине, и этого вопиющего безобразия никто из комитета по благоустройству так и не заметил.

Ежедневный маршрут для утренней пробежки у Глеба почти никогда не менялся. Он бежал до начала своей улицы, стараясь не задеть по пути еще не до конца проснувшихся павлинов, вальяжно переходящих от одной лужайки к другой, а потом продолжал свой путь по пляжу и обратно. Каждое утро в Долине всегда было одинаково, размеренно, идеально настолько, что раздражало. Даже солнце слепило так ярко и так постоянно и за все дни пребывания юноши в Долине только пару раз не показывало себя в назойливой красе, что Глебу начало казаться, и оно в сговоре с мадам Надин.

Безусловно, богом солнца мадам Надин не управляла, но власть её в Долине была почти безграничной. Пока Глеб, вернувшись с пробежки, стягивал с себя мокрую футболку и мысленно проклинал этот день, Надин уже давно восседала за массивным письменным столом в своём прохладном кабинете.

Строгий брючный костюм, даже в эту жару, был её доспехами. Воздух пах полиролью и решимостью. Напротив, на высоких стульях с подлокотниками, замерли два её верных легионера.

Первый – высокий, худой, с руками, знающими вес каждого ингредиента. Шеф-повар главного ресторана. Он принёс на утверждение летнее меню и список вин, тщательно выверенных пар к новым блюдам, каждое из которых должно было стать событием.

Рядом сидел его антипод – коренастый начальник строительства. В руках у него лежали не рецепты, а сметы. Сметы на оборудование для очистки переработанной воды для того самого консервного завода, чью стройку затеяли ещё с осени. Его мир был миром бетона, труб и инженерных расчётов.

Оба они, художник и инженер, ждали теперь одного: кивка одобрения или приговора. Потому что в Долине даже изысканный вкус и точный расчёт были подчинены одному слову. Слову мадам Надин.

Неожиданно послышался стук в дверь, и мадам Надин вздрогнула, что было ей крайне несвойственно. В комнату энергично вошла круглолицая, краснощекая, излишне суетящаяся женщина, она начала громко, немного шепеляво докладывать Надин:

– Мы потеряем весь урожай. Я вызвала бригады для сборки уже на сегодня, мадам Надин, давайте передоговариваться с рефрижераторами.

Надин блуждающим взглядом скользила по ее лицу, будто не слышала сказанных слов. Потому что все ее сознание поглотили воспоминания о том, как три дня назад ночью в дверь ее дома так же настойчиво и тревожно постучал мужчина, которого она любила и который ей не принадлежал. И теперь этот мужчина был арестован. Сосредоточенность Надин на внутренних переживаниях была такой силы, что она не ощущала боли от остро заточенного карандаша, который вжимала в свою ладонь, и только когда грифель проколол кожу, дама дернулась и заерзала на стуле, незаметно для всех стирая каплю крови.

– Надин, так начинаем сегодня снимать ранние персики или нет? – услышала дама неприятный голос своей служащей.

– Почему я должна за тебя думать и решать? – холодно, но с нарастающей яростью отрезала Надин. – Может, мне еще самой отправиться в сад на сбор урожая?! Зачем, по-твоему, я тебя наняла? Ты должна быть всегда на шаг впереди проблемы и иметь запасные рефрижераторы.

Несмотря на то что книга Дэниела Гоулмана «Лидерство, которое приносит результаты» не была настольной у мадам Надин, она подсознательно чувствовала, что, когда назревал кризис, стиль руководства должен быть командным. В такие минуты она требовала беспрекословного подчинения, и в ее глазах читался лозунг: «Делай, что говорю!»

Мадам Надин была из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя персоналом, даже если просто заглянул на чай. Непререкаемый тон, взгляд, пригвождавший к полу, уверенная походка. Надин была работоспособна, никогда не теряла самообладания, настойчива и владела мощным даром убеждения.

Дела Долины были ее жизнью, смыслом ее существования, и, как всякий лидер с неограниченной властью, в какой-то момент Надин стала считать себя практически мессией, а заботы об этих землях и людях – высшим предназначением.

Притом что у мадам Надин не было собственных детей, можно было подумать, что Джемма – ее слабость, но у Надин не было слабостей. Скорее племянница была для нее неким сосудом чрезмерности, в который она выливала и всю свою нерастраченную любовь, и все стремление поучать, присущее ей, как отголосок оставленной некогда профессии. Поэтому Джемма могла бы охарактеризовать время, проведенное с тетушкой Надин, как своеобразный коктейль из вседозволенности и угнетения.

Вот и сегодня, зайдя в комнату Джеммы ближе к полудню и обнаружив девушку еще в постели, мадам Надин сначала сказала, что в ее доме она может валяться в кровати хоть целый день, но, увидев пижаму племянницы, состоящую из майки цвета хаки и шортиков защитной расцветки, закричала не своим голосом:

– Это что за камуфляж, Джемма-Виктория? Неудивительно, что твой Альфонсо скрылся в неведомом направлении, если ты встречала его так! Мне и самой охота бежать сломя голову прочь от такого безобразия.

– Брось, тетя, это удобно и вполне мило, – подходя к шкафу, тихо ответила Джемма.

– Худшее оправдание, которое я когда-либо слышала! Запомни: ты для мужчины подарок, деточка, а подарок должен быть достойно упакован. Вот деньги, немедленно отправляйся в город и купи себе шелковую сорочку в пол черного цвета, белоснежную комбинацию «беби-долл» и кружевное красное нижнее белье. А после зайди в «Магнолию», там я отложила для тебя два великолепных платья для сегодняшнего бала, можешь выбрать любое из них, – закончила свою тираду Надин, кладя на прикроватную тумбочку племянницы увесистую стопку денег.

– Наличные? – удивилась девушка, спокойно усаживаясь за туалетный столик, будто это было единственным, с чем она была не согласна в приказах тети. – Я уже пару лет не держала в руках бумажных денег.

– Я запрещаю в Долине пользоваться картами, и здесь нет банкоматов, так что привыкай.

– Но почему? Это ведь так удобно и современно.

– Эту глупую мысль тебе внушили банки и государство, которые хотят пользоваться твоими деньгами и держать твои доходы под контролем. Здесь, в Долине, этому не бывать. Заблокируют твою карту или банально отключат электричество – вот и конец свободе, никто тебе и кусочка хлеба не продаст, а у тетушки Надин всегда есть при себе наличность. А если эти бумажки обесценятся, то в сейфе найдутся и золотые монеты, и слитки, и драгоценные камушки на худой конец. Случись что, я всегда могу надеть свои колечки и уплыть на лодке куда глаза глядят – вот истинная свобода, Джемма. Но сейчас разговор не об этом, главное – это Глеб. Сегодня он будет на балу, и тебе нужно его соблазнить, – вдруг проговорила Надин, припоминая, зачем пришла.