Читать книгу "Испытание. Цена любви."

Глава 8

Нина

Я полночи лежала на диване, глядя в потолок. Где-то там, за дверью, слышались приглушённые голоса медсестёр, скрип каталок, редкие всхлипывания других посетителей. Больничная суета не затихала даже ночью, напоминая о том, что здесь, в этих стерильных коридорах, кто-то борется за жизнь, а кто-то её теряет.

Мысли роились в голове, как встревоженный рой пчёл. Я задавала себе одни и те же мучительные вопросы: за что нам всё это, почему жизнь так безжалостно испытывает нашу семью на прочность, сможем ли мы справиться в этот раз? Но ответов не находилось. В груди разрасталась тяжёлая, давящая тревога, а в горле стоял болезненный комок, который невозможно было проглотить.

Временами слёзы всё же прорывались наружу, горячими каплями катились по щекам и падали на больничную подушку. Я пыталась прогнать эту острую боль, что рвала на части мою душу, но она упорно не хотела отступать, крепко заключив меня в свои объятия.

Лишь под утро, когда за окнами забрезжил неуверенный рассвет, окрашивая всё вокруг в серо-розовые тона, я, наконец, задремала. Сон был поверхностным и чутким, малейший шорох заставлял меня вздрагивать и приоткрывать глаза. Но даже эти крохи отдыха помогли немного прийти в себя и собраться с мыслями.

Проснулась я от того, что меня кто-то осторожно тормошил за плечо. Веки словно налились свинцом, а перед глазами всё плыло. Открыв их с трудом, я увидела склонившегося надо мной Олега Владленовича. Его обычно спокойное лицо выражало усталость, видимо, он тоже провёл бессонную ночь, дежуря у постели своих пациентов.

– Нина, просыпайтесь, – тихо обратился ко мне доктор, его голос звучал мягко, почти по-отечески. – Сейчас будет утренний обход, а потом я договорился, чтобы вас пропустили к вашему отцу. К маме пока провести не смогу, она сейчас на обследованиях в другом отделении.

– Спасибо вам большое, – садясь на диване, поблагодарила я доктора.

Голос прозвучал хрипло, горло пересохло за ночь, а в теле ощущалась сильная разбитость.

– Вы хоть смогли немного отдохнуть? – заботливо поинтересовался доктор, протягивая мне пластиковый стакан с дымящимся кофе и бумажный пакетик с круассаном. – Простите, что из автомата, но в буфете ещё закрыто.

– Да, немного поспала. Спасибо, – ответила я, принимая угощение.

– Обязательно поешьте, вам нужны силы, – настойчиво обратился ко мне доктор, и в его взгляде читалось искреннее участие. – Да, кстати, ваша подруга уже внизу ждёт. Сказала, что не хотела вас будить, но готова подняться, если понадобится.

Есть совершенно не хотелось, желудок сжимался от тревоги, но доктор был прав, мне нужны были силы. Бодрящий кофе обжигал язык, а круассан казался безвкусным, как картон, но я заставляла себя проглатывать каждый кусочек. Нужно держаться, нужно быть сильной ради родителей.

После того как я позавтракала и немного привела себя в порядок, доктор повёл меня через лабиринт коридоров в кардиологическое отделение.

– Только недолго, – строго предупредил меня лечащий врач папы, мужчина лет пятидесяти с проседью в волосах и усталыми глазами. – Моя бы воля, я бы посетителей вообще не пускал в таких случаях, но за вас просили два человека, доктор Светлов и ваш отец. Который, между прочим, категорически отказывается от лечения и грозится выписаться под расписку, если я вас не пропущу.

– Я понимаю. Спасибо, что идёте навстречу, – искренне поблагодарила я доктора.

– Но помните, он очень слаб, мы его буквально с того света вытащили! – сделал мне наказ врач, снова окинув строгим, изучающим взглядом. – Никаких волнений, никаких слёз при нём. И если увижу, что его состояние ухудшается, немедленно выгоню вас отсюда.

Когда я переступила порог палаты, сердце болезненно сжалось. Папа лежал на узкой больничной кровати, почти утонув в белых подушках. Его обычно загорелое лицо приобрело нездоровую бледность с серовато-жёлтым оттенком, под глазами залегли тёмные тени, а губы были бескровными. Множество проводов и трубочек опутывали его тело, соединяя с различными мониторами, которые монотонно пищали, отсчитывая каждый удар его сердца.

Папочка, мой родной, любимый папочка! Всегда такой сильный, надёжный, способный решить любые проблемы, а сейчас такой беспомощный…

У меня перехватило дыхание, и я изо всех сил боролась с подступающими слёзами.

– Доченька моя, – тихо произнёс он, заметив меня, и попытался приподняться, при этом его голос звучал слабо и хрипло. – Прости меня, что так тебя напугал. Не думал, что вот так внезапно свалюсь.

– Ну что ты, папуль, – я осторожно взяла его холодную руку в свои ладони.

Она показалась такой хрупкой, что я испугалась слишком сильно сжать её.

– Ты никого не напугал и ничего плохого не сделал. Главное, что ты сейчас в надёжных руках.

Я изо всех сил сдерживала предательские слёзы и старалась говорить бодрым, уверенным тоном, хотя внутри всё рвалось от боли и отчаяния.

– Перенервничал я сильно за нашу маму, вот сердце и не выдержало, – с горечью продолжил папа, прикрыв глаза. – Как она там, кстати? Что говорят?

– Всё хорошо, папочка, – я натянула самую убедительную улыбку, на какую была способна. – Олег Владленович нашёл отличных специалистов. Мама сейчас проходит обследования, скоро всё выяснится. А ты не волнуйся, пожалуйста.

– Я знаю, что беспокоюсь зря, но не могу себя остановить, – папа слабо сжал мою руку. – Пару дней отлежусь здесь, окрепну немного, а потом буду помогать тебе со всеми этими больничными делами. Ты не должна одна со всем справляться.

– Папуль, ты главное выздоравливай и ни о чём не думай, – строго сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. – Я уже взрослая, справлюсь. А у тебя одна задача, выздоравливать. Договорились?

Он долго смотрел на меня, и в его потускневших глазах читалось что-то странное, какая-то особенная нежность, смешанная с болью.

– Ты прости меня за всё, доченька, – неожиданно произнёс он, и эти слова прозвучали как-то торжественно, почти официально. – За то, что не смог уберечь тебя от всех этих испытаний, за то, что приходится тебе сейчас мотаться по больницам… Но ты знай, мы с мамой всегда любили тебя больше жизни. И будем любить и оберегать, где бы мы ни были.

Что-то в его интонации насторожило меня. Почему он говорит так, словно прощается? Почему эти странные слова о том, где бы они ни были?

– Я знаю, пап, – я нежно провела рукой по его осунувшейся щеке, ощущая под пальцами щетину. – Я тоже вас с мамой безумно люблю. Вы у меня самые лучшие родители на свете, и я благодарна судьбе, что вы у меня есть.

– Прости меня, доченька, – чуть слышно, почти шёпотом повторил папа, и глаза его закрылись.

Внезапно один из мониторов издал резкий, протяжный писк, и моё сердце замерло от ужаса. На экране вместо привычных зелёных волн появилась пугающая прямая линия.

– Папа! – я потормошила его за плечо, но он не реагировал, а лицо его стало совсем бледным, безжизненным. – Папа! Ты меня слышишь?! Откройся глаза! Папа!!!

Я закричала так громко, что в палату тут же ворвались врачи и медсёстры. Меня бесцеремонно оттолкнули от кровати, и я, словно в замедленной съёмке, наблюдала, как они проводят реанимационные мероприятия. Чьи-то руки подхватили меня под локти и вывели в коридор, где я рухнула на стул и разрыдалась в голос.

– Папочка, не уходи! Не оставляй меня! – кричала я сквозь слёзы, а в ушах всё ещё звенел тот ужасный, монотонный писк прибора. – Не бросай меня, пожалуйста. – Тихо повторила я.

***

Глава 9

Нина

Дальше всё было как в тумане. Словно я наблюдала за происходящим со стороны, не в силах поверить в реальность происходящего. Каждый звук казался приглушённым, каждое движение было замедленным. И я очень благодарна Римме и Алевтине Петровне, что они были со мной рядом в такой трудный и жестокий момент моей жизни. Без их поддержки я бы просто не выдержала этого кошмара.

Мы стояли у свежей могилы, усыпанной венками и цветами. Летний ветер шелестел листьями на деревьях, а где-то вдалеке пели птицы. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что мой мир рухнул. Я смотрела на табличку с именем папы и никак не могла осознать, что больше никогда не увижу его, не услышу его голос, не почувствую его крепких объятий.

– Ну, вот и всё, вот и проводили мы Александра Валерьевича в последний путь, – тяжело вздохнула Алевтина Петровна, вытирая слёзы платком.

Сейчас её голос дрожал от едва сдерживаемых рыданий.

– Эх, Саша, Саша, ну как же так… Такой хороший был человек, такой добрый… И так рано ушёл от нас.

Я видела, как плачут люди, пришедшие проводить папу в последний путь. Его коллеги по работе, соседи, друзья, все они искренне скорбели вместе с нами. Папа был человеком, который умел дружить и никого не оставлял в беде. И вот теперь его не стало.

– Алевтина Петровна, спасибо вам, – от всей души поблагодарила я верную мамину подругу, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Спасибо, что были с нами, что помогли всё организовать. Я не знаю, как бы справилась без вас.

– Да о чём ты, Ниночка! – женщина крепко обняла меня, и я почувствовала тепло её материнских рук. – Ты же мне как дочь! Как же я могла вас оставить в такую минуту?

Её объятия были такими тёплыми и родными, что я едва сдержалась, чтобы не разрыдаться прямо у неё на плече. Но нельзя было давать волю эмоциям, ведь впереди меня ждали ещё более тяжёлые испытания.

– А вот как Любушка это переживёт? – с тревогой в голосе спросила Алевтина Петровна, и я увидела, как её лицо исказилось от беспокойства. – Она же так его любила, они же столько лет вместе прожили…

При этих словах у меня сжалось сердце. Мама… Как я скажу ей правду? Как она это выдержит?

– Я не буду говорить маме, – твёрдо ответила я, хотя внутри всё дрожало от страха и неуверенности. – Это окончательно её добьёт. Доктор сказал, что ей противопоказаны любые переживания. Любой стресс может стать для неё фатальным.

Я сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями. Слова давались с трудом, каждое из них словно застревало в горле.

– Меня и так пока не пускают к ней, так как она на обследованиях. Врачи проводят дополнительные анализы, чтобы понять, что с ней происходит.

– Ох, и навалилось на тебя всего, девочка моя, – покачала головой соседка, и в её глазах я увидела глубокое сочувствие. – В твои-то годы такое горе… Только бы у Любы не всё так страшно было. Только бы врачи ошиблись в своих подозрениях.

Но я видела в её глазах ту же тревогу, которая терзала и меня. Мы обе понимали, что надежды остаётся совсем мало.

– Я тоже на это надеюсь, хотя доктор считает, что это вернулась болезнь, – призналась я, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. – А я сейчас понятия не имею, как буду одна без папы бороться со всем этим. Он всегда был моей опорой, всегда знал, что делать…

Голос сорвался, и я прикрыла лицо руками, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Без папы я чувствовала себя маленькой беспомощной девочкой, потерявшейся в огромном и жестоком мире.

– Нин, мы с тобой, – Римма взяла меня за руку, и я почувствовала тепло её ладони. – Я помогу тебе, чем смогу. Ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать.

В её голосе звучала такая искренность, что на глаза навернулись слёзы благодарности. Римма была не просто подругой, она была мне как сестра, которую мне подарила судьба.

– Я тоже, – поддержала мою подругу Алевтина Петровна, крепче сжав мою руку. – Ты главное держись, ради мамы держись. Она в тебе сейчас нуждается больше всего на свете. Ты сейчас у неё и за себя и за папу.

Да, именно ради мамы я сейчас и не даю волю своей боли. А иначе она просто разорвёт меня на части, поглотит без остатка. Горе билось внутри, требуя выхода, но я не могла себе этого позволить. А у меня нет времени, чтобы страдать и жалеть себя. Мне нужно понять, как быть с мамой, как её спасти.

Мы медленно шли по аллее кладбища, и я оборачивалась, глядя на папину могилу. Казалось, что я оставляю там частичку своей души, частичку своего детства, частичку себя. Теперь я была одна, одна против всего мира…

***

Уже на следующий день Олег Владленович позвонил мне и назначил встречу. Его голос в трубке звучал серьёзно и озабоченно, что заставило моё сердце забиться ещё быстрее. На эту встречу я ехала с замиранием сердца, боясь, что его страшные предположения сбудутся.

Больница встретила меня знакомыми запахами лекарств и дезинфекции. Я шла по коридору, и каждый шаг давался с трудом. Ноги словно налились свинцом, а в груди поселился холодный страх.

Кабинет доктора был таким же, как и раньше строгий, официальный, с дипломами на стенах и медицинскими справочниками на полках. Олег Владленович сидел за своим столом, изучая какие-то документы, и когда поднял на меня глаза, я сразу поняла, что новости плохие.

– Нина Александровна, – начал он, и в его голосе я услышала ту особую интонацию, которой врачи сообщают страшные диагнозы. – Я сожалею, но произошло именно то, чего я боялся. У вашей мамы случился рецидив, болезнь вернулась.

Слова ударили по мне, как физический удар. Я почувствовала, как кровь отлила от лица, а в ушах зазвенело. Хотя я и готовилась к этому, но услышать подтверждение своих худших опасений было невыносимо больно.

– Причём сейчас она работает с удвоенной силой, – продолжал доктор страшные слова, от которых у меня кровь стыла в жилах.

Я сидела в кресле, сжав руки в кулаки, и пыталась переварить услышанное.

– И что, неужели ничего нельзя сделать? – испуганно произнесла я.

– Шанс у вашей мамы есть, но для лечения нужны деньги, – тяжело вздохнул доктор, и я увидела в его глазах искреннее сочувствие. – Не вам мне объяснять, вы уже проходили это. Нужна химиотерапия новыми препаратами, возможно, операция. Всё это очень дорого.

Деньги… Опять эти проклятые деньги!

– Сколько у меня времени? – задала я важный и такой пугающий вопрос, хотя боялась услышать ответ.

Доктор помолчал, явно подбирая слова, и эта пауза длилась целую вечность.

– У вас его нет, – наконец произнёс он, и эти слова прозвучали как приговор. – К сожалению, сейчас время играет против нас. Каждый день промедления уменьшает шансы на успех. Нам нужно начинать лечение немедленно.

Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Времени нет, денег нет, папы нет… Что же мне делать?

– Сейчас вы можете увидеть свою маму, но помните, ей противопоказаны любые переживания, – продолжал доктор. – Любая эмоциональная встряска может ухудшить её состояние. А уже завтра я начну поддерживающую терапию, чтобы хотя бы замедлить развитие болезни.

– Я вас поняла, я найду деньги, – решительно ответила я, хотя сама даже понятия не имела, где их взять.

Но другого выхода не было. Я должна была спасти маму!

Обсудив ещё раз с доктором план лечения мамы, детали предстоящих процедур и необходимые суммы, я направилась к ней. Цифры, которые он назвал, заставили меня похолодеть, такие деньги я никогда в жизни не видела.

И вот я уже стояла у двери её палаты, положив руку на холодную металлическую ручку, но войти не решалась. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно на весь коридор.

Потому что я боялась, что могу выдать то, что папы больше нет. Боялась, что мама прочитает правду в моих глазах, услышит её в дрожании моего голоса. И едва я подумала об этом, как перед глазами пронеслось наше прошлое: счастливое детство в окружении любящих родителей, семейные праздники, совместные поездки на дачу…

Всего этого больше не будет! Теперь нас осталось только двое, и мама сейчас умирает.

Я глубоко вдохнула, собираясь с силами, и открыла дверь в палату.

***

Глава 10

Нина

Когда я переступила порог больничной палаты, сердце болезненно сжалось. Мама сидела на больничной кровати под капельницей, а в руках у неё была книга. Бледное лицо, синяки под глазами от усталости, но едва увидев меня, она словно преобразилась, включив все свои силы, чтобы показать, что чувствует себя хорошо. Эта привычная материнская забота о том, чтобы не расстраивать дочь, сейчас разрывала мне душу.

– Ниночка, дочка, как хорошо, что ты пришла! – бодро произнесла мама, отложив книгу и пытаясь выпрямиться.

В её голосе звучала наигранная весёлость, которую я знала с детства.

– Спроси, пожалуйста, когда меня выпишут. А то Олег Владленович отмалчивается и говорит, что мне нужно пройти обследование. А я прекрасно себя чувствую!

Её слова звучали убедительно, но я видела, как дрожат её руки, как осторожно она двигается, стараясь не потревожить капельницу.

– Мамуль, – я подошла к ней и, взяв стоящий рядом стул, села поближе. – Ну, наверное, доктору виднее, что делать.

Я попыталась улыбнуться, но чувствовала, как эта улыбка получается натянутой и фальшивой. Каждое слово давалось мне с огромным трудом, внутри всё кричало от боли и страха.

– Да эти доктора перестраховщики, – вздохнула мама, махнув рукой. – Из-за каждой мелочи нервничают.

– Работа у них такая, – ответила я, осторожно взяв её тонкую руку в свои ладони.

Кожа была прохладной, почти прозрачной, и я почувствовала, как под пальцами бьётся слабый пульс.

– Вот, пока анализы ждём, сказал, что мне витамины нужно покапать, – мама кивнула в сторону капельницы с прозрачной жидкостью. – Как будто я их дома не смогу пить!

– Мам, ну ты же знаешь, что Олег Владленович хороший врач? – я вопросительно посмотрела на неё, отчаянно надеясь, что она согласится, и не будет настаивать на выписке.

Мама, молча, кивнула, но в её глазах я увидела тревогу, которую она пыталась скрыть.

– Ну вот, давай тогда не будем с ним спорить, – мягко сказала я.

– Ой, и ты туда же! – покачала головой мама с притворным возмущением. – Нина, а где папа? Я звоню ему, а он трубку не берёт. Уже пятый день молчит.

Вот этого вопроса я боялась больше всего. Перед тем как идти к маме, я мучительно придумывала несколько вариантов объяснения, почему папа не звонит и не приходит. Репетировала перед зеркалом, подбирала слова. Но едва мама задала этот страшный и мучительный вопрос, все мои заготовленные фразы мгновенно улетучились из головы, словно их никогда и не было. Паника поднималась волной, и я судорожно искала, что ей сказать, чувствуя, как краснею и бледнею одновременно.

– Нина, у вас там всё нормально? – в её голосе появились нотки беспокойства, и она пристально посмотрела мне в глаза.

Мамин взгляд всегда был слишком проницательным. Она умела читать меня, как открытую книгу, и сейчас я чувствовала себя словно под рентгеном.

– Да, мам, всё нормально, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее. – А папа… он ремонт в квартире затеял. Ну, как затеял, планирует. И сейчас он уехал в город за материалами. А телефон… он сломался, с динамиком что-то не так.

Слова лились сами собой, и я ужасалась тому, как легко ложь слетает с моих губ. Каждое слово было предательством, но я не могла сейчас поступить иначе. Правда была слишком жестокой и могла навредить маме.

– Да какой ремонт?! – возмутилась мама, приподнимаясь на кровати. – Он что, с ума сошёл?! У нас и так всё хорошо!

– Ну а что, я дома, помогу ему, – ответила я, даже не представляя, как буду выпутываться из этой паутины лжи потом.

Внутренний голос кричал, что я поступаю неправильно, что мама имеет право знать правду. Но другой голос, более сильный, шептал, что сейчас главное мама и её лечение. Оно не поможет, если она узнает, что папы больше нет. А потом, когда она выздоровеет и выпишется, я как-нибудь найду слова. А пока… пока пусть будет так.

– Ты скажи ему, чтобы он там ничего не выдумывал, – настаивала мама. – У нас и так всё хорошо. Нам сейчас главное это тебе жильё купить, устроить твою жизнь.

– Мам, я теперь дипломированный специалист и сама смогу зарабатывать на жизнь, – ответила я. – А вы, наконец, подумайте о себе.

Эти слова я действительно планировала сказать родителям после получения диплома. Представляла, как мы будем сидеть дома, за праздничным столом, как папа будет гордиться мной, а мама волноваться и давать советы. Только не так, не при таких обстоятельствах, не в этой стерильной больничной палате, пропитанной запахом лекарств и чужой боли. Сейчас эти слова были лишь приложением к моей спасительной лжи.

– Ладно, мам, я пойду, – сказала я, больше не в силах выдерживать её пристальный, любящий взгляд, каждая секунда здесь была словно пытка. – Мне ещё по поводу работы нужно узнать. Я скоро зайду к тебе.

– Да ты за меня не переживай, – отмахнулась мама с привычной заботой. – У меня всё хорошо, только панику зря подняли. А Саше скажи, что я его жду. Он, наверное, переживает.

Упоминание папиного имени ударило по сердцу, как молния. Переживает, конечно, переживает и сильно любит.

Точнее… Он очень переживал и всегда очень сильно любил маму. Вот и не выдержало его сердце.

– Хорошо, – ответила я, с трудом сдерживая подступающие слёзы, горло сжималось спазмом, и дышать становилось всё труднее. – Ну, я пойду.

Я наклонилась и крепко обняла маму, вдыхая знакомый запах её духов, смешанный с больничными ароматами. Поцеловала в щёку, чувствуя, как дрожат мои губы.

– Береги себя, доченька, – тихо произнесла мама, гладя меня по волосам. – И не волнуйся так. Всё будет хорошо.

Если бы она знала…

Я ещё раз улыбнулась ей с последним усилием воли и направилась к двери. Каждый шаг давался с трудом, ноги были невероятно тяжёлыми, словно к ним привязали гири. Но едва за мной закрылась дверь палаты, как меня подкосило. Я сползла по холодной больничной стене на пол и зарыдала, тихо, безутешно, всем телом.

Держаться больше у меня не было сил. Вся боль, весь ужас последних дней, вся тяжесть лжи обрушились на меня разом. Я сидела на больничном полу, прижав колени к груди, и плакала. Плакала по папе, по маме, по нашей разрушенной семье, по тому, что теперь нам только предстоит пережить.

***