Текст книги "Прайд окаянных феминисток"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prayd-okayannyh-feministok-10488.jpg)
Автор книги: Ирина Волчок
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Что он сможет? Мужик! Когда они чего могли?.. Но при девочке о брате такое говорить Наталья не могла и только беспомощно и сердито пробормотала:
– Без хозяев дом приходит в упадок.
Брат Полины оглянулся на дом, который с этой стороны выглядел немножко хуже, чем с улицы, поднял брови, похлопал глазами, но все-таки свои впечатления не озвучил, надо отдать ему должное. Посмотрел на всех по очереди, даже под свою ладонь в лицо Любочки заглянул, и поторопил, как будто все давно решено:
– Собирайтесь, сударыни, время теряем… Только самое необходимое, личные вещи. Для жизни у нас все есть. Да, Пулька? Но вот эту вазу с цветами я бы на вашем месте с собой захватил… Такая красота. И самовар тоже. Самовар у нас есть, но электрический. А этот – совсем другое дело. На балконе можно ставить. И мне бы с близнецами познакомиться. Что за мальчики? Где они сейчас? Быстро найти можно?
– Они в дозоре, – в один голос сказали Вера-Надя и подхватились из-за стола. – Сейчас позовем!
Они брызнули в разные стороны с такой скоростью, что Наталья даже остановить их не успела. Опять растерялась. Да что ж это она сегодня все время теряется? Это потому, что он про вазу с цветами сказал. И про самовар. Заметил все-таки. Она не ожидала… Полина тоже подхватилась, принялась собирать посуду, выплескивая из чашек недопитый чай прямо в траву, подальше от стола, и все время что-то приговаривала, льстиво заглядывая то в лицо брата, то в лицо Натальи. Нет, но как же это получилось, а? Надо немедленно все это прекратить. Немедленно. И построже.
– Так, – строго сказала Наталья и постучала ложечкой о чашку, пока Полина не вырвала их у нее из рук. – Почему меня здесь никто не слушает?
На коленях у Полининого брата завозилась Любочка, сладко зевнула, потерлась стриженой головой о его грудь, высунула личико из-под его ладони и сонно спросила:
– Мы скоро поедем? Мы уже сейчас поедем? Тетя Наташа, можно, я розовую шляпу возьму?
Наталья растерянно молчала, и тогда Любочка запрокинула голову, поулыбалась Полининому брату и спросила у него:
– Бэтээр, розовую шляпу можно?
– Конечно, – с готовностью ответил он и опять чмокнул Любочку, теперь в нос. – Хоть розовую, хоть голубую, хоть серо-буро-малиновую… Любую бери, если хочешь. Хотя зачем тебе? У Пульки всяких шляп осталось с твоего возраста сто штук. Или тысяча. Она их даже не все успела надеть, хотя бы по разу, – выросла. Тоже всякие шляпы очень любила. Та к что носи – не хочу…
– Нет, мне сто штук не надо, мне розовую, из цветов, чтобы в клумбе прятаться, – объяснила Любочка.
Брат Полины непонимающе глядел на нее минуту, потом протянул руку и потрогал плотные розовые шапки соцветий, лежащие на краю стола. Цветы зашуршали.
– Это Анастасия Сергеевна Любочке сделала, – тихо сказала Наталья, внимательно глядя на него. – Еще есть как бы из лопухов, тоже из накрахмаленной ткани. И еще платьице есть, все из веточек… Как смородиновый куст, с двух шагов не отличишь. Любочка так может спрятаться – никто не найдет…
– Знаешь что? – Полинин брат отдернул руку от мертвых цветов, потер пальцы и зачем-то понюхал их. – Любовь моя прекрасная, зачем тебе какие-то шляпы? Ты и так красивая, без всяких шляп. А прятаться тебе больше не нужно будет. Никогда. Это я тебе гарантирую.
– Правда, что ли? – удивленно спросила она, заглядывая ему в лицо, и вдруг засияла, засветилась вся совершенно детской улыбкой, – никакого понимания и снисходительности, одна только радость, чистая радость без всяких примесей.
Черт с ним, решила Наталья. Все переврал, переиначил, вывернул наизнанку и направил против нее, но черт с ним. Ладно, эвакуируются они всем табором в его квартиру. Если по существу – то совершенно незачем. Но Любочке там спокойней будет, а это уже стоит того, чтобы родной дом на время бросить. Любочка и здесь в безопасности, но ведь она-то в это не верит, наверное, раз все время маскируется – то под куст, то под клумбу, то под лопухи… Наталья сначала думала, что Любочке нравится так играть. А этот Полинин брат, похоже, все сразу понял. Ох, как сильно она его недооценила-то!..
– Черт с вами, – буркнула она с досадой. – Переедем, что ж теперь поделаешь… Но все-таки признайтесь, что приемы вы используете нечестные.
Полина задушено пискнула, с грохотом поставила собранную посуду на стол и кинулась на Наталью, чуть не сбив ее вместе с табуреткой, восторженно и растроганно вереща:
– Тетя Наташа! Вы не пожалеете! Моя комната самая лучшая! И белый диван! А кухня – во!.. Как весь ваш дом! И парк рядом! И речка! Или в лес, если захотите! Нас Бэтээр отвезет! И две ванной! А лоджия десять метров! И еще балкон! Он готовить умеет, честное слово! И стирает сам! Вы не смотрите, что мужик, он совершенно нормальный! И не орет никогда, только на меня, а больше никогда! А в кухне кондиционер! Это я попросила, чтобы не жарко! Я его страшно люблю! И вы полюбите!
– Кондиционер полюблю? – удивилась Наталья, несколько оглушенная бурными проявлениями Полининого восторга.
– А? – Полина замолчала, выпустила ее из объятий и неуверенно сказала: – Ну да, и кондиционер тоже…
– Она хотела сказать, что вы меня полюбите, – невозмутимо уточнил Полинин брат и старательно облизал ложку. – Варенье тоже надо захватить, вот это, вишневое. Клубничное – как хотите, а вишневое – обязательно. И хорошо бы все, что есть. Есть еще вишневое в доме?
– В доме вишневого варенья еще тридцать шесть банок. Не считая позапрошлогоднего, – мстительно сказала Наталья, чувствуя, что опять краснеет ни с того ни с сего. Ладно, пусть думает, что это опять от негодования. – Но мы все захватим, конечно, раз вы так настаиваете… А вон и близнецов ведут.
Он оглянулся, увидел парней, которых конвоировали к дому Вера-Надя, и замер с ложкой во рту, изумленно тараща глаза. Нагляделся, вынул ложку изо рта и недоверчиво спросил:
– А такие близнецы бывают?
Все-таки брат Полины был действительно очень забавный. Почти как сама Полина.
– Не бывают, – терпеливо ответила Наталья. – Они даже не родственники. Разве вы не видите? Один – цыган, другой – белорус. Близнецы – это для краткости. Потому что их зовут одинаково: Михаил Медведь. Понимаете?
– Конечно, – бодро уверил ее брат Полины. – Понимаю. Что ж тут непонятно?.. А кто из них кто?
Наталья опять захохотала – как тогда в розовых зарослях, когда он оглядывался и понижал голос, говоря об уголовной ответственности. И Полина захохотала, зажмуриваясь и хватаясь за живот. И даже Любочка потихоньку засмеялась, тоненько и неумело. Наталья так удивилась, что даже смеяться перестала. И тогда заметила, что брат Полины смотрит на нее как-то уж очень пристально, и глаза у него хитрые-хитрые… И весь он такой довольный-довольный…
Он заметил, что Наталья смотрит на него, быстренько сделал мужественное и волевое лицо и деловито скомандовал:
– Женщинам очень быстро собраться. Мужчинам остаться для серьезного разговора.
И Вера-Надя, Полина и Любочка послушно потопали в дом! Вот вам и свобода выбора. Неограниченная. Наталья усмехнулась как можно более саркастично – и тоже потопала в дом, на ходу спросив у близнецов:
– Кто-нибудь смотрит?
– Двойняшки, – отрапортовали близнецы хором. – Не которые черные, а которые Тройня.
Наталья кивнула и краем глаза заметила, как на лице Полининого брата сквозь мужественность и решительность проступают растерянность и изумление. То-то. Растерянный и изумленный он был гораздо забавней.
Ради справедливости надо отметить, что она и сама, наверное, выглядела не менее забавно, когда впервые услышала эту фамилию – Тройня. Двойня по фамилии Тройня. Кто угодно обалдеет. Вот и пусть не думает, что он все здесь узнал, все понял и всех обхитрил.
Хотя Наталья все время ощущала, что все-таки обхитрил. И как же ее угораздило так катастрофически ошибиться на его счет? Вот вам и огромный опыт… Это, наверное, потому, что он все-таки не совсем стандартный мужик. Он – мужик, который, по существу, один вырастил девочку. И конечно, за это время мог многому у нее научиться.
Глава 3
Любочка всегда просыпалась в пять утра. Бэтээр же не знал, что всегда, поэтому когда Любочка в первое же утро – в пять-ноль-ноль – тихонько притопала к нему в комнату и принялась осторожно будить, гладя его лицо маленькими горячими ладошками, он спросонья сначала просто испугался. Вдруг случилось чего-нибудь, или у нее что-то болит, или температура поднялась, или вообще неизвестно что… Он помнил, как Пулька, когда была примерно в Любочкином возрасте, одно время повадилась будить его посреди ночи, чтобы вместе помечтать о том, например, кем она станет, когда вырастет. Или поделиться впечатлением от мультика, который видела неделю назад. Или рассказать страшный сон, который, впрочем, ни разу рассказать не сумела – сразу забывала. Припрется посреди ночи, разбудит его – причем не как Любочка, а требовательно и грубо, – начнет что-то говорить – и тут же засыпает, прижавшись к его боку. А ему – терпеть и не шевелиться, чтобы опять ее не разбудить. Тетя Варя говорила, что это нормально, это с детьми бывает, особенно с девочками. Детям надо к кому-нибудь прислониться. Днем еще ничто, днем они делами заняты – играют, едят, на горшке сидят, гуляют, капризничают… А ночью растут, меняются, – и ощущают это, и их это тревожит, а почему тревожит – этого они не понимают, вот и стараются прислониться к кому-нибудь большому, уже выросшему, и успокоиться: вот ведь уже вырос – и ничего. Так, может, и со мной ничего… Если бы мать была – к матери прислонялась бы. Большинство детей прислоняется к своим мамам… Вот так тетя Варя объясняла бесцеремонное Пулькино поведение, и Бэтээр терпел, хоть в то время систематически не высыпался и уставал страшно, потому что это был первый год работы их с Васькой мастерской и последний год его института. Да еще тогда он с Лилькой познакомился, бегал за ней, как семиклассник, жениться мечтал… Пулька все его мечты с корнем вырвала в тот день, когда он привел Лильку знакомить с тетей Варей и Пулькой.
– Жениться будете? – спросила Пулька, строго разглядывая невесту брата с ног до головы, – точно так же, как разглядывала его в первую встречу. – А… Ну ладно. А когда вы детей народите? Сначала или когда женитесь?
Лилька, шарахнув дверью, бежала из его квартиры, как трепетная лань от голодного тигра, и он еле ее догнал. Лучше бы и не догонял. Трепетная лань, вся в красных пятнах, со слезами на глазах и с перекошенным от ярости лицом, залпом выдала все, что думает о нем, квашне и подкаблучнике, о его тете Варе, горбатой карлице, и особенно о Пульке, стерве малолетней, которая уже научилась сплетни собирать… Из всего этого Бэтээр сделал вывод: жениться на Лильке не надо. Повернулся и ушел. Лилька через месяц вышла замуж за какого-то приезжего, еще через пять месяцев родила сына – вполне здоровый ребенок, нормально доношенный, крупный и красивый, только чернокожий, – а потом с приезжим развелась, оставила сына у матери и уехала куда-то на заработки. Бэтээра долго мучил вопрос, откуда Пулька могла узнать, что Лилька ждет ребенка. Оказывается, она и не знала ничего, просто мечтала, чтобы у брата были дети, чтобы он переключился на них и отстал от нее со своим воспитанием, – вот и спросила. А Лилька решила, что ее расшифровали, и распсиховалась до потери контроля над ситуацией. Бедолага. Лильку было жалко – Лилька симпатичная была. И себя было жалко – мечты порушились. А на Пульку он днем злился, а ночью просыпался от ее пинков и тычков, выслушивал ее сонное бормотание, а когда она наконец засыпала – боялся пошевелиться и при этом испытывал к ней благодарность. Наверное, не за то, что его мечты порушила, а за то, что прислонялась к нему. К тете Варе прислоняться нельзя было, тетя Варя уже болела сильно, слабенькая была, лежала все время и задыхалась, и Бэтээр запретил Пульке тревожить ее по ночам.
Любочка проснулась в пять утра – все-таки уже не ночь, ничего страшного. Бэтээр, ничего не зная о ее привычке, всполошился, но она тихо сказала:
– Тут очень много комнат. Я заблудилась. Можно, я с тобой побуду? Немножко…
В полумраке невыразительного облачного утра все ее синяки и шрамы выглядели особенно страшно, сливались в дикий узор, в нечеловечески жуткий узор, как же она выжила, одинокая Любовь… Смотреть на это было невозможно, и Бэтээр схватил с кресла свою вчерашнюю футболку, стал торопливо надевать ее на Любочку, бормоча что-то об открытом окне и холодном воздухе.
– Ну, что ты, Бэтээр, – тихо сказала Любочка, снисходительно улыбаясь. – Совсем не холодно. Когда я на балконе спала – тогда было холодно. Особенно если снег. Но меня Муся грела. Она очень теплая была. И большая…
– Муся – это кто? – спросил он, осторожно поднимая Любочку, укладывая ее рядом с собой и заворачивая в футболку как следует, а то эта футболка ей не просто до пят была, а сантиметров на двадцать длиннее.
– Муся – это моя кошка. Она тоже умерла, – совсем тихо сказала Любочка и тут же уснула.
А он лежал рядом, боясь пошевелиться, и думал о том, что было бы очень хорошо, если бы Любочкин отец все-таки пришел в дом тети Наташи. И пусть даже не один. Пусть даже со всеми своими придурками или настоящими быками, и с адвокатом своим вонючим… В доме тети Наташи уже не беззащитные женщины с охотничьими ружьями… В доме тети Наташи, и рядом с домом, и на подходе к дому – сильные и бесстрашные мужчины, целая армия, и все они получили четкие инструкции и хороший аванс. Два Медведя – это ведь не слишком серьезно, хоть и они молодцы. Соседские омоновцы – это серьезно, и даже очень, он успел познакомиться и переговорить с ними, пока женщины собирали свое барахлишко. Омоновцы задачу понимают правильно, и до сих пор все правильно делали, и, надо надеяться, с его четкими инструкциями и хорошим авансом будут делать все еще более правильно. Но главное – это Лешка, Олег и Костя. Когда он им все рассказал, и особенно когда они увидели Любочку, – они не просто согласились, они сами вызвались, он даже слова не успел сказать. И даже кое-чем его стратегию и тактику дополнили. Настоящие мужики, эти не подведут, на этих можно положиться. Константин даже отпуск за свой счет взял на неделю, чтобы пустяки от дела не отрывали. Это ведь говорит о чем-то?! И при таком раскладе будет просто обидно, если Любочкин отец не явится. Надо, чтобы явился. А если явится – тогда…
Бэтээр не успел додумать, что будет тогда, когда этот ублюдок явится в дом тети Наташи. Дверь дрогнула, стала медленно открываться, и в щель осторожно заглянула сама тетя Наташа. Лицо у нее было растерянное и встревоженное, а белые, почти как у Веры-Нади, волосы торчали в разные стороны. Она таращила глаза и кусала губы и, несмотря на отсутствие бумажки на носу и ружья на плече, была очень забавной. Бэтээр быстро зажмурился, из-под ресниц следя за развитием событий.
Тетя Наташа увидела Любочку, спящую рядом с ним, очень тихо, но очень испуганно сказала: «Ой», – распахнула дверь настежь и решительно шагнула в комнату, не отрывая взгляда от ребенка, протягивая руки и осторожно ступая босыми ногами.
Бэтээр открыл глаза и прижал палец к губам. Тетя Наташа остановилась на полушаге, распахнула глаза еще больше, сделала губы колечком и прижала одну руку к сердцу, другую все так же вытягивая вперед.
– Любочка заблудилась, – шепотом сказал Бэтээр. – Комнат много. Вот и забрела ко мне. С ней все в порядке, вы не беспокойтесь. Просто надо было к кому-нибудь прислониться… Пусть поспит.
Тетя Наташа отмерла, перевела дух, покивала встрепанной головой и пошла к его постели, опять протягивая руки вперед.
– Я так испугалась, – шептала она, осторожно подходя и наклоняясь через него к Любочке. – Просыпаюсь – а ее нет… Почему сегодня не пришла? Сейчас я ее заберу.
– Не надо. – Бэтээр перехватил ее руки и отвел их, краем сознания с удивлением отметив, что руки у нее не по-женски сильные. – Проснется… Лучше окно прикройте, а то я сразу не сообразил, а потом разбудить боялся.
Тетя Наташа выпрямилась, постояла над ним в нерешительности, потом кивнула, шагнула к окну и какое-то время тихо возилась там, прикрывая раму, разбираясь со шпингалетами и даже, кажется, зачем-то переставляя горшки с геранью. Справилась с окном, опять шагнула к постели и стала с чем-то возиться в кресле, стоящем рядом, что-то там брала и перекладывала, вешала на спинку другого кресла, рядом со столом, и оглаживала подушки сиденья ладонью. Бэтээр скосил глаза – тетя Наташа убирала его одежду, которую он всегда бросал вечером в это кресло, а утром либо опять надевал, либо совал в стиральную машину. Ну, бывало, конечно, что не каждое утро он это кресло освобождал полностью. Ну, бывало, что и пару дней там что-нибудь валялось. Но ведь не все же время, правда? Пулька, натыкаясь на какую-нибудь его майку или не дай бог несчастную пару носков в этом кресле, тут же начинала страшно орать. А один раз даже выбросила в окно совершенно новый галстук, два носовых платка, недочитанный детектив и почти полную пачку чипсов, которые он просто не успел доесть перед сном. Детектив – ладно, все равно ерунда какая-то была, он, может, его и так дочитывать не стал бы. А галстук и чипсы было жалко… А Пулька еще и орала, что не собирается жить в свинарнике и ему не позволит. А он тогда заорал, что хочет жить как ему удобно, а она вспомнила тетю Варю, разревелась и кинулась на него с кулаками. Вот после этого он и отволок ее к невропатологу, а тот сказал: нормальный ребенок. Бэтээр еще долго чувствовал себя виноватым перед Пулькой – за невропатолога, а не за барахло в кресле. Но барахло все-таки старался не разбрасывать. Или убирать, пока она не увидела, а то всегда орать начинает. Того и гляди – опять чего-нибудь в окно выбросит.
Тетя Наташа вынимала все из кресла без всяких признаков возмущения, спокойно, как-то привычно и даже вроде бы машинально. Штаны сложила по стрелкам, из карманов вынула мелочь, ключи и кошелек, бесшумно положила все на стол. Майку встряхнула и вывернула, сложила конвертиком – и тоже на стол. Носки – вот черт, опять в кресле оставил! – сунула в кроссовки, которые безошибочно нашла под креслом. Как будто так и надо. Бэтээру было неудобно перед этой тетей Наташей – подумает ведь, что он всегда такой неряха. А он не всегда… Но останавливать ее он не хотел. Ему страшно интересно было наблюдать за ней. Как она неторопливо двигается в полумраке, ни за что не цепляясь, ни на что не натыкаясь, ни обо что не стукаясь. Большая, гладкая… Наливная – вот как говорила тетя Варя о таких гладких, здоровых, красивых женщинах. Наливная, как спелое яблоко. Такая же плотная, душистая и румяная. И кожица тонкая, гладкая и чистая, как у спелого наливного яблока. И одновременно она была похожа на большую пушистую кошку, мягкую, плавную, ласковую, с круглыми честными глазами, чуткими ушами и стальными мышцами на всякий случай. Кошка, которая гуляет сама по себе и собирает вокруг себя котят, которые тоже сами по себе гуляют. И почему он целый месяц пропускал мимо ушей Пулькины ежедневные рассказы об этой тете Наташе?
Эта тетя Наташа, похоже, решила, что навела надлежащий порядок, удовлетворенно вздохнула и уселась в освобожденное кресло рядом с его постелью. Сложила руки на коленях – круглые, гладкие, чуть загорелые руки на круглых, гладких, чуть загорелых коленях – и замерла.
– Что вы? – удивленно шепнул Бэтээр. – Любочку со мной оставить боитесь? Никогда не поверю… Идите, досыпайте спокойно. Я в любом случае сам справлюсь, вы не беспокойтесь. Мне не привыкать.
– Я знаю, – шепнула она в ответ, низко наклоняясь к нему. – Я не боюсь, как вы могли подумать, бог с вами… Я подожду, когда она проснется, и унесу ее к себе. Вам же тоже поспать надо. Она уже скоро проснется, минут через пять.
– Откуда вы знаете? – шепнул Бэтээр совсем уже едва слышно, чтобы она наклонилась еще ниже.
Она наклонилась и зашептала ему почти в самое ухо:
– Каждый раз так. К пяти просыпается, несколько минут бродит, ищет, к кому прижаться, потом засыпает. Минут десять спит, потом опять просыпается. Убедится, что все в порядке, – и опять засыпает… Ее отец обычно часам к пяти утра очухивался и начинал опохмелку искать. Пока мать жива была, она Любочку из дома уносила – хоть куда, хоть к соседям, хоть на чердаке прятала… А когда погибла, Любочка сама научилась просыпаться и прятаться. Вот так до сих пор и не отвыкла.
Она замолчала, глядя поверх него на Любочку, и он молчал, глядя на нее сквозь полумрак, и думал, что хорошо бы поговорить с ней о чем-нибудь веселом. Поговорить очень долго, обстоятельно, вдумчиво, о чем-нибудь очень веселом, хорошем, или даже о чем-нибудь дурацком, врать что-нибудь дурацкое с умным лицом, и смотреть в ее круглые честные глаза, и слушать, как она врет что-нибудь дурацкое с честными глазами, а ямочки на ее пунцовых щеках выдают ее – то появляются, то исчезают, то появляются, то исчезают… По две ямочки с каждой стороны, особенно когда она краснеет как маков цвет, и в это время складывает полные, яркие, вырезные губы утиным клювиком. Пулька, когда была маленькая, точно так же складывала губы утиным клювиком, когда собиралась сказать что-то особо значительное. Необыкновенно забавно. Только Пулька всю жизнь если краснеет – то как вареный рак, а эта тетя Наташа – как маков цвет. Тоже забавно.
– А что это у вас на бумажке было написано? – вспомнил он еще один вопрос, который собирался ей задать еще там, в розовых зарослях.
– На какой бумажке? – удивленно шепнула она почти у самого его уха.
– Которая на носу была. Там было написано «хрен-тире-двойка-с». Что это значит?
Она отодвинулась от него, удивленно потаращилась, повспоминала, потрогала пальцем нос и обрадовалась, вспомнив:
– А! Это, наверное, я от рецепта кусок оторвала. Мне одна родительница посоветовала хорошее средство от кашля у детей. Хрен, мед, соль, растительное масло… Что-то еще, не помню. Хрен – две столовые ложки, это точно. Компресс. Только надо спинку сначала вазелином смазать или марлей закрыть, а то раздражение будет. Хороший рецепт. Я потом его весь найду и для вас перепишу, на всякий случай. Если кашель будет – вы попробуйте, очень советую.
– Спасибо, – шепнул Бэтээр. – Я обязательно попробую, если кашель будет.
Кажется, кашель у него будет прямо сейчас. Ему невыносимо хотелось смеяться.
Любочка шевельнулась у него под боком, он осторожно повернул голову, глянул ей в лицо – глаза у нее были открыты.
– Бэтээр, ты хорошо пахнешь, – тихо сказала Любочка, помолчав и поглядев ему в лицо. – Очень хорошо.
– Чем? – с любопытством спросил он. У него даже дезодоранта никакого не было.
– Собой, – подумав, ответила Любочка, завозилась, высвобождаясь из его футболки, и стала неловко подниматься. – Тетя Наташа, извините меня, пожалуйста… Я заблудилась, а вы опять не спите из-за меня. Вот ведь беда какая…
– Какая такая беда? Никакой беды, что ты говоришь такое, Любочка?.. Я не сплю, потому что по тебе соскучилась… Где же, думаю, Любовь моя ходит? Пойду-ка, думаю, поищу ее в этих царских хоромах… А она вот где! Спит себе спокойненько! Забыла про меня, бедную, несчастную и одинокую!.. Ну, иди ко мне… Та к босиком и ходила? Ладно, ничего, полы здесь теплые, ковры здесь мягкие, окна здесь закрытые, кондиционеры здесь выключенные…
Она приговаривала что-то тихонько, и это было похоже на колыбельную, и все движения ее были похожи на колыбельную, когда она брала Любочку из рук Бэтээра, и как-то очень ловко, правильно и уютно устраивала ее у себя на руках, и поднималась из кресла – плавно и сильно, как большая пушистая кошка, и направлялась к двери с Любочкой на руках, целеустремленно, осторожно и не оглядываясь, как большая пушистая кошка, уносящая своего котенка в гнездо. Или в нору. В общем, к себе домой, в тепло, покой и безопасность. И все время что-то мурлыкала на ходу, все время мурлыкала, чтобы ее котенок даже сквозь сон слышал, что она здесь, рядом, согревает и сторожит, так что можно еще поспать… Мурлыканье смолкло, Бэтээр спохватился, вскочил и открыл перед ней дверь, а когда она выходила, не удержался и сказал:
– У вас очень красивая ночная рубашка.
– У вас тоже, – вежливо ответила она и вышла, опять потихоньку замурлыкав в коридоре и укачивая Любочку на руках.
Бэтээр постоял в дверях, посмотрел немножко ей вслед – она не оглянулась. Но он мог бы поспорить на свою часть их с Васькой нового представительского джипа, что щеки ее сейчас полыхают как маков цвет.
Вот такое интересное оказалось первое утро его новой жизни, в которой в одночасье появилось очень много новых людей, очень много новых забот, очень много новых вещей, привычек, слов, песен, криков и смеха. И невероятное количество банок с вареньем. Очень много всего нового появилось в их с Пулькой огромной квартире, и квартира сразу оказалась не такой уж огромной. Это стало заметно в первый же день его новой жизни. Первый день был тоже очень интересным.
Он все-таки уснул, когда эта наливная яблочная кошка унесла от него Любочку, и проспал почти до семи часов, а когда проснулся – по привычке заторопился, прикидывая в уме, что бы такое приготовить побыстрее, но чтобы съедобное. Чтобы и время на ерунду не тратить – и чтобы Пулька потом над его кулинарными способностями не смеялась. Тетя Варя всегда готовила сама, потому что мужчин должны кормить женщины. А его учила готовить, потому что детей должны кормить старшие. Тетя Варя старалась научить его всему необходимому до того, как ее не будет. Потому что если ничего не умеешь, то с ребенком очень трудно. Он многому научился, но разве от этого с Пулькой было легко? Одно то, что она постоянно издевалась над его кашами и макаронами по-флотски… И время от времени вспоминала теть Варины беляши и гуся с капустой… Бессовестный ребенок. Помнила бы чего, она ж тогда совсем маленькая была. А вот наварит-ка он сейчас овсянки, чтобы знала, морда ленивая, как дрыхнуть до полудня, да еще и ждать, чтобы ей в клюв беляш сунули…
Заранее раздражаясь от необходимости выполнять собственное дурацкое решение – овсянку он и сам не любил – и на ходу натягивая футболку, из которой наливная яблочная кошка вынула Любочку перед тем, как унести, Бэтээр заторопился в кухню.
И тут его ждал первый удар. В кухне плавали, плескались, струились и резвились запахи. Много запахов, не овсянка какая-нибудь. И булькали, шкворчали, хрустели и шипели звуки. Много звуков, и все негромкие, уютные, вкусные, как-то очень соответствующие этим запахам, вплетающиеся в них и дополняющие их, и все вместе это вызывало ощущение праздника. Более того – посреди этой праздничной симфонии жили ее творцы, композиторы и дирижеры – эта яблочная кошка и его Пулька. Обе что-то ловко и почти бесшумно делали, резали, размешивали, добавляли, солили, переворачивали, смотрели на свет и пробовали на вкус, переглядывались, кивали друг другу, передавали друг другу ложки и ножи, забирали друг у друга прихватки и полотенца… Похоже, эта симфония была хорошо отрепетирована и исполнялась уже далеко не в первый раз.
Пулька заметила его первой, и выражение его лица заметила, постаралась скрыть просто распирающую ее гордость и сказала так, как будто ничего особенного не происходит:
– Бэтээр, извини, у нас еще не совсем готово. Еще минут пять – и позовем. Да, тетя Наташа?
Эта тетя Наташа обернулась от стола, приветливо посмотрела на него и тоже сказала так, как будто ничего особенного не происходит:
– Доброе утро. Выспались? Вот и хорошо… Да, минут пять еще… Вы как раз успеете умыться, побриться, одеться… Не торопитесь, собирайтесь спокойно, если задержитесь – мы вас подождем.
И Бэтээр тут же понял, что задерживаться не следует. Что задерживаться – это просто неприлично. Да ему и не хотелось задерживаться. Ему сразу очень сильно захотелось умыться, побриться, а главное – одеться. А то они обе вон и в платьицах, и в фартуках, и в одинаково повязанных белых косынках, а он в трусах и в мятой футболке. Немытый и небритый.
– Я сейчас, – с энтузиазмом сказал Бэтээр, стараясь одернуть футболку пониже, потому что трусы у него были сатиновые, клетчатые и широкие – в общем, ничего хорошего, прошлый век. – Пять минут – это я уложусь. С добрым утром.
Он, пятясь, выбрался из кухни, из ее запахов и звуков, прикрыл дверь и торопливо пошлепал в ванную, прикидывая по пути, в чем теперь выходить по утрам из своей комнаты. Во всяком случае – в каких-нибудь штанах. Не так много у него штанов, чтобы дома их затаскивать… В спортивном костюме? Один спортивный костюм он угваздал на работе, когда пришлось подключаться к тому очень выгодному, но очень срочному заказу. Другой спортивный костюм он ни разу не надевал, и не собирался надевать, и до сих пор не понимал, как мог позволить Пульке уговорить себя купить белый спортивный костюм. Белый! Это при его-то образе жизни! Допустим, образ жизни на данном этапе изменился, так что можно было бы и белый надеть. Но он к тому же еще и зимний. Ладно, пусть полежит до зимы… Еще халат есть. Роскошный велюровый домашний халат, аристократичный, как королевский лимузин, и примерно такой же тяжелый. Этот халат Васька ему подарил на тридцатилетие и с намеком на предстоящую семейную жизнь. Васька тогда еще не знал, что как раз накануне третья гипотетическая жена сбежала от Бэтээра в красных пятнах, в слезах и в ярости, крича на ходу, что его сестру надо было утопить еще при рождении. А Пулька всего-то и спросила, почем нынче пластические операции. И опять ничего такого не имела в виду, просто тогда она была очень недовольна своей внешностью и мечтала о другом носе. Или о других ушах? Бэтээр уже забыл. Надо с Пулькой посоветоваться, в чем ему выходить утром из своей комнаты, не в этом же королевском лимузине, в самом-то деле. В нем до ванной дойти – и то семь потов сойдет.
И тут его ждал второй удар. Дверь его ванной распахнулась ему навстречу, и из нее выскочила Вера – или Надя, – одетая только в полотенце и в распущенные шалашом волосы.
– Дядя Тимур, – испуганно сказала она, с опаской оглядываясь назад. – Она не такая! Вечером она совсем другая была!
В ее голосе слышалась почти паника, и Бэтээр тоже чего-то испугался.
– Что случилось? – всполошился он. – Кто там не такой? Какая не такая?
– Ванная не такая! – трагическим голосом сказала Вера – или Надя – и нервно затянула полотенце вокруг себя потуже. – Вчера розовая была! А сегодня серая и в пятнах! Дядя Тимур, у меня дальтонизм, да?
– Нет, – сердито сказал Бэтээр, стесняясь своего внезапного испуга. – Ванная другая. Эта – моя, розовая – Пулькина. За угол налево, потом по коридору, потом прямо до перекрестка и за угол направо. Там найдешь, там всего три двери.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?