Текст книги "Богач, бедняк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bogach-bednyak-96874.jpg)
Автор книги: Ирвин Шоу
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Рудольф знает, что надо делать, – сказал Аксель. – Я дал ему денег. Он купит тебе билет до Кливленда. Вот адрес твоего дяди. – Он протянул Томасу клочок бумаги.
«Я перешел в другую категорию, рангом выше, – подумал Томас. – У меня теперь на случай беды есть дядя. Зовите меня Тинкер».
– А теперь уходи, – сказал Джордах. – И держи язык за зубами.
Мальчики вышли из дома. Джордах смотрел им вслед, чувствуя, как пульсирует висок, куда ударил Томас, и видя все точно в тумане. Его сыновья шагали расплывающимися пятнами по залитой солнцем пустой трущобной улице, один – повыше и постройнее, в хороших серых фланелевых брюках и синем пиджаке, другой – почти такой же высокий, но шире в плечах – казался еще совсем мальчишкой в слишком тесном для него пиджаке. Когда сыновья исчезли за углом, Джордах повернулся и пошел в противоположном направлении – к реке. Этот день он должен провести в одиночестве. Брату он позвонит позже. Его брат и жена – полнейшие недотепы, они без звука примут рождественскую открытку, единственное свидетельство того, что двое мужчин, родившихся давно и в одном и том же доме в Кельне, а ныне живущие в разных частях Америки, – в самом деле братья. Джордах так и слышал, как брат говорит своей толстухе жене с неистребимым немецким акцентом: «Ну что тут можно поделать? Кровь – она ведь гуще воды».
– Что произошло, черт возьми? – спросил Рудольф, как только они завернули за угол.
– Ничего, – сказал Томас.
– Он тебя ударил. Ты бы видел, на кого ты сейчас похож.
– Да, это был потрясающий удар, – с издевкой заметил Томас. – Он у нас первый претендент на титул чемпиона.
– Когда он поднялся наверх, у него был совсем больной вид.
– Я разочек ему врезал. – Томас ухмыльнулся, вспоминая недавнее происшествие.
– Ты ударил его?
– А почему бы и нет? Для чего вообще существуют отцы?
– Господи! И после этого ты еще жив?
– Как видишь, – сказал Томас.
– Теперь понятно, почему он хочет от тебя отделаться, – покачал головой Рудольф. Он был зол на брата: из-за него сорвалось свидание с Джули. Ему хотелось пройти мимо ее дома – потребовалось бы сделать совсем небольшой крюк, но отец сказал, что Томас должен немедленно покинуть город и так, чтобы никто об этом не знал. – Что все-таки с тобой случилось?
– Ничего, просто я нормальный американский мальчишка с горячей кровью и пылким воображением, – сказал Томас.
– Нет, видно, ты действительно устроил заваруху, если уж отец раскошелился на пятьдесят долларов. Раз он достал из кармана пятьдесят зелененьких, значит, произошло нечто грандиозное.
– Я попался на шпионаже в пользу японцев, – спокойно произнес Томас.
– Ну ты даешь!
Дальше, до самой автобусной остановки, они шли молча. Когда они приехали в Графтон, Рудольф пошел на вокзал за билетом, а Томас сел на скамейку в тени, в небольшом саду напротив. Очередной поезд в Олбани отправлялся через четверть часа, и Рудольф купил билет у сухонького кассира с зеленым козырьком над глазами. Он не купил билет до Кливленда с пересадкой. Отец предупредил, что никто не должен знать, куда отправляется Томас, поэтому билет надо брать только до Олбани, а там он купит себе билет сам.
Получая в кассе сдачу, Рудольф подумал, не взять ли билет и себе, но в противоположную сторону, до Нью-Йорка. Почему Томас должен первым уехать из дому? Но, конечно, себе билета в Нью-Йорк Рудольф не купил. Он вышел из вокзала и пошел мимо машин-такси 1939 года, где за рулем в ожидании очередного поезда дремали шоферы. Томас сидел на скамейке под деревом, широко расставив ноги. Выглядел он совершенно спокойным, словно ничего особенного с ним не произошло. Рудольф огляделся вокруг и, убедившись, что на них никто не смотрит, протянул брату билет. Тот небрежно взглянул на него.
– Спрячь, спрячь его, – быстро сказал Рудольф. – Вот тебе сдача – сорок два доллара пятьдесят центов. Насколько я понимаю, у тебя еще порядком останется после того, как ты купишь билет в Олбани.
Томас, не считая, сунул деньги в карман.
– У старика, наверное, кровь почернела, когда он доставал их из своего тайника. Ты, случаем, не видел, где он их прячет?
– Нет.
– Жаль. А то я мог бы как-нибудь темной ночкой вернуться и его грабануть. Впрочем, если бы ты и знал, все равно бы не сказал. Не такой человек мой братец Рудольф!
Неподалеку от них остановилась маленькая двухместная машина. Из нее вышли девушка в голубом платье и высокий загорелый, словно только что вернувшийся из пустыни, лейтенант военно-воздушных сил. Они поднялись на платформу, остановились в тени кафельного навеса и поцеловались. У лейтенанта были медали и эмблема летчика на эйзенхауэровке, в руках была плотно упакованная сумка. Глядя на него, Рудольфу почудилось, что он слышит в небе гул тысячи моторов. И снова он пожалел, что поздно родился и не участвовал в войне.
– Поцелуй меня, дорогая, я бомбил Токио! – выкрикнул Том.
– Чего ради ты паясничаешь?
– Послушай, ты уже с кем-нибудь переспал? – поинтересовался Томас.
В словах брата Рудольф услышал эхо вопроса, заданного отцом в тот день, когда он ударил мисс Лено, и это возмутило его.
– А тебе какое дело?
– Никакого, – пожал плечами брат, провожая глазами пару, исчезнувшую в здании вокзала. – Просто я подумал, что, раз уж уезжаю надолго, может, нам не мешает поговорить по душам.
– Ну, если это тебя так интересует, нет, – натянуто ответил Рудольф.
– Я так и знал, – сказал Том. – На Маккинли-стрит есть одно заведение. Называется «У Алисы». Там можно взять за пять долларов приличную девчонку. Скажешь, тебя брат прислал.
– Я о себе как-нибудь сам позабочусь, – сказал Рудольф. Он был на год старше Томаса, но тот держался так, что Рудольф чувствовал себя рядом с ним просто ребенком.
– А вот наша любимая сестрица занимается этим регулярно, – сказал Томас. – Ты это знаешь?
– Ее дело. – Но Рудольф был потрясен: Гретхен… такая чистая, аккуратная, вежливая. Он не мог представить ее себе потной от секса.
– Хочешь знать – с кем? – продолжал Томас.
– Нет.
– С Теодором Бойленом, – сказал Том. – Как тебе нравится такой класс?
– Откуда ты знаешь? – Рудольф был уверен, что Том лжет.
– Я стоял у его дома и видел в окно, как он вошел в гостиную совсем голый, налил виски в два стакана и крикнул наверх, в спальню: «Гретхен, ты спустишься вниз или тебе принести виски наверх?» – Томас осклабился, подражая голосу Бойлена.
– И она спустилась? – Рудольфу не хотелось слушать дальше.
– Нет. Ей, видно, было слишком хорошо там, где она находилась.
– Значит, ты не видел ее, – встал на защиту сестры Рудольф. – Может, это была и не она.
– Сколько Гретхен ты знаешь в Порт-Филипе? – спросил Томас. – Кроме того, Клод Тинкер видел, как они ехали вдвоем на «бьюике» к Бойлену домой. Она встречается с ним у магазина Бернстайна, когда ей полагается ухаживать за ранеными в госпитале. Правда, может, Бойлена тоже ранило. Во время испано-американской войны.
– Боже мой, – прошептал Рудольф. – С таким страшилищем, да еще и стариком. – Будь это кто-то вроде молодого лейтенанта, только что вошедшего в вокзал, она продолжала бы оставаться его сестрой.
– Наверное, она что-то в этом находит, – беззаботно сказал Томас. – Попробуй спроси ее.
– Ты говорил ей, что знаешь?
– Очень надо! Пусть себе получает удовольствие! Мне-то что? Я подсматривал только смеха ради. Она для меня пустое место. Тра-ля-ля, тра-ля-ля… Откуда берутся дети, мамочка?
Рудольф с недоумением смотрел на брата: откуда в нем так рано могла созреть ненависть?
– Будь мы итальяшками или кем-нибудь еще, – сказал Том, – ну, к примеру, южными джентльменами, мы поднялись бы на этот холм и отомстили бы за поруганную честь семьи. Отрезали бы ему яйца, или пристрелили, или еще что-нибудь сделали. У меня в этом году не получится – я занят, а ты, если хочешь, – валяй, разрешаю.
– Может, я удивлю тебя, – сказал Рудольф. – Может, я что-то и сделаю.
– Посмотрим, – сказал Томас. – Кстати, к твоему сведению, я уже кое-что сделал.
– Что?
Том посмотрел на Рудольфа, прикидывая, сказать или нет.
– Спроси отца, он знает. – И поднялся с земли. – Ну, мне, пожалуй, пора. Поезд вот-вот придет.
Они вышли на платформу. Лейтенант с девушкой продолжали целоваться. «Он ведь может больше не вернуться, это может оказаться их последним поцелуем, – подумал Рудольф, – на Тихом океане все еще идут бои, еще не покончено с японцами». Девушка плакала, целуя лейтенанта, а он успокоительно похлопывал ее по спине. «Будет ли когда-нибудь девушка плакать на вокзальной платформе, прощаясь со мной?» – подумал Рудольф.
Поезд подошел в облаках пыли. Том вскочил на подножку.
– Послушай, – сказал Рудольф, – если тебе надо будет что-нибудь взять из дома, напиши. Я найду способ переслать.
– Мне отсюда ничего не надо, – отрезал Томас. Его бунт был окончательным и бескомпромиссным. По-детски круглое лицо сияло радостью, точно он ехал в цирк.
– Ну что ж, в таком случае желаю удачи, – неловко сказал Рудольф. Как бы там ни было, он все же его брат, и бог знает, когда они теперь увидятся.
– Кстати, я тебя поздравляю – теперь кровать в полном твоем распоряжении. Тебе больше не придется мириться с тем, что от меня несет, как от лесной зверюги. Смотри не забывай надевать на ночь пижамку.
Он повернулся и не оглядываясь прошел в вагон. Поезд тронулся, и Рудольф увидел лейтенанта у открытого окна – он махал девушке, а та бежала по платформе.
Поезд набрал скорость, и девушка перестала бежать за ним. Она почувствовала на себе взгляд Рудольфа, и лицо ее стало замкнутым, уже не вызывая ни сочувствия, ни любви. Она повернулась и заспешила прочь – ветер играл подолом ее платья. Жена воина…
А Рудольф вернулся в привокзальный сад, сел на скамейку и стал ждать автобус в Порт-Филип.
Ну и день рождения!
IX
Гретхен упаковывала чемодан. Старый потрепанный фибровый чемодан, в котором ее мать, приехав невестой в Порт-Филип, привезла свое приданое. Гретхен еще ни разу не ночевала вне дома, поэтому у нее не было своего чемодана. Она приняла свое решение, когда отец вернулся наверх после разговора с Томасом и Тинкерами и объявил, что Томас уезжает надолго. Гретхен слазила на маленький чердачок, где Джордахи держали ненужные вещи. Она быстро отыскала чемодан и отнесла к себе в комнату. Мать видела, как она шла с чемоданом, и, наверное, догадалась, что это означает, но ничего не сказала. Мать уже несколько недель не разговаривала с ней – с той ночи, когда Гретхен явилась домой на заре после поездки с Бойленом в Нью-Йорк – будто ей грозило заразиться развратом уже от разговора с Гретхен.
Напряженная атмосфера, воцарившаяся в доме и предвещавшая скандал, странное выражение в глазах отца, когда он вошел в общую комнату и приказал Рудольфу идти с ним, – все подтолкнуло Гретхен к действию. Другого такого воскресенья, может, и не будет. Если уж уезжать, то лучше всего сегодня.
Она тщательно отбирала нужные вещи. Чемодан был недостаточно большой – она не могла взять с собой все, что хотела, поэтому то клала в него вещи, то снова их вынимала, заменяя другими. Она торопилась уйти до возвращения отца, хотя была готова к встрече с ним и знала, что сказать ему: ее уволили, и она едет в Нью-Йорк искать работу. Впрочем, сегодня его, пожалуй, можно не опасаться. Когда он уходил с Рудольфом, у него был такой покорный, растерянный вид.
Ей пришлось перелистать почти все книги, прежде чем она нашла конверт с деньгами. Что за дурацкую игру затеяла с ней мать?! Когда-нибудь уж точно загремит в сумасшедший дом. Гретхен надеялась, что постепенно приучит себя жалеть ее.
Она жалела, что уезжает, не простившись с Рудольфом, но уже темнело, а ей не хотелось приезжать в Нью-Йорк после полуночи. Гретхен понятия не имела, куда она там денется. Где-то наверняка есть общежитие Ассоциации молодых христианок. Девушки проводят свою первую ночь в Нью-Йорке и в худших местах.
Гретхен без всяких эмоций окинула взглядом свою опустевшую комнату. Она с полнейшим безразличием прощалась со своей спальней. Взяла конверт, из которого вынула деньги, и положила его на середину своей кровати.
Затем вынесла чемодан в коридор. Она увидела мать, которая сидела в комнате за столом и курила. На столе уже не один час стояла грязная посуда с остатками обеда – остов гуся, холодная капуста, клецки в застывшем жире, – валялись грязные салфетки. А мать сидела, уставившись в стену, и курила.
– Мам, я собрала вещи и уезжаю, – сказала Гретхен.
Мэри медленно повернула голову, взглянула на нее тусклыми глазами и глухо сказала:
– Поезжай к своему греховоднику. – Ее словарь оскорблений был довольно архаичен. Она выпила все оставшееся вино и была пьяна. Гретхен впервые видела мать пьяной, и ей стало смешно.
– Ни к кому я не уезжаю. Меня уволили, и я еду в Нью-Йорк искать работу. Когда устроюсь, напишу.
– Блудница, – сказала мать.
Гретхен поморщилась – кто в тысяча девятьсот сорок пятом году еще помнит такие слова, как «блудница»? Это делало ее отъезд малозначительным, комичным. Она все же заставила себя поцеловать мать в щеку. Кожа у матери была дряблая, серая.
– Фальшивые поцелуи, – сказала мать, тупо глядя перед собой. – Кинжал в букете.
Боже, какие книги она читала в молодости?
Мать усталым жестом, но таким же, как и в свои двадцать лет, отбросила рукой прядь волос со лба. Гретхен вдруг пришло в голову, что мать такой и родилась – усталой и измученной, и потому многое надо ей прощать. Она чуть помедлила, пытаясь отыскать в себе хоть каплю симпатии к этой пьяной женщине, сидевшей в клубах табачного дыма за неубранным столом.
– Гусь! – презрительно сказала мать. – Кто нынче ест гусей?
Гретхен безнадежно покачала головой, вышла в коридор, взяла чемодан и стала спускаться по лестнице. Внизу она отперла входную дверь и вытащила чемодан на улицу. Солнце садилось, и на улице лежали фиолетовые и темно-синие тени. Она подняла чемодан, и тут бледным, лимонно-желтым светом вспыхнули фонари – преждевременно и бесполезно.
На улице Гретхен увидела спешившего домой Рудольфа. Он был один. Она поставила чемодан, решив подождать его. И, глядя на брата, подумала, как хорошо сидит на нем ее подарок – пиджак, он выглядит в нем таким подтянутым – не жалко истраченных денег.
А Рудольф, заметив сестру, ускорил шаг.
– А ты куда? – спросил он, поравнявшись с ней.
– В Нью-Йорк, – беспечно ответила Гретхен. – Поехали вместе?
– Хотел бы, да не могу, – сказал он.
– Поможешь даме добраться до такси?
– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он.
– Не здесь, – сказала она, взглянув на окно булочной. – Я хочу поскорее убраться отсюда.
– Угу, – согласился Рудольф, забирая у сестры чемодан. – Это, безусловно, не место для разговоров.
Они пошли по улице, ожидая такси. «Прощайте, прощайте, – пело внутри Гретхен, когда они проходили мимо знакомых мест. – Прощайте гараж Кланси и Бодибилдинг, прощайте ручная прачечная Сориано, мясная лавка Финелли, магазин “Эй энд Пи”, прощай магазин мелочей Болтона, прощай лавка красок и скобяных товаров Уортона, прощай парикмахерская Бруно, прощайте “Фрукты и овощи Джардино”». Она быстро шагала рядом с братом, и песня весело звучала в ее голове, но не без примеси легкой грусти. Трудно расстаться без сожаления с местом, где ты прожил девятнадцать лет.
Они поймали такси лишь через два квартала от своего дома и поехали на вокзал. Гретхен пошла за билетом, а Рудольф уселся на ее старомодный чемодан и задумался. Ему было обидно видеть легкость в движениях сестры и радость в глазах – ведь что ни говори, а она покидала не только дом, но и брата, и родителей. Он не знал, как теперь вести себя с ней – ведь она уже спала с мужчиной. Ну и пусть себе трахается. Надо будет найти этому более благозвучное слово.
Она дотронулась до его руки.
– Поезд придет через полчаса, – сказала она. – Я бы чего-нибудь выпила. Давай отпразднуем проводы. Чемодан можно сдать в камеру хранения, а мы пойдем напротив в «Порт-Филип-Хаус».
– Я понесу его с собой. За хранение нужно заплатить десять центов.
– Раз в жизни можно и пошиковать, – рассмеялась Гретхен. – Давай промотаем наше наследство. Пусть деньги летят направо и налево!
Беря квитанцию за хранение, Рудольф подумал, не перепила ли сегодня сестра.
В баре, кроме двух солдат, угрюмо пивших за стойкой пиво, никого не было. Здесь было темно и прохладно, и им виден был в окна вокзал, в котором светились огни. Брат и сестра сели за столик в глубине, и, когда бармен, вытирая руки о передник, подошел к ним, Гретхен решительно сказала:
– Два виски «Блэк энд уайт» с содовой, пожалуйста.
Бармен не стал спрашивать, исполнилось ли им уже восемнадцать. Гретхен сделала заказ таким тоном, будто пила виски в барах всю жизнь.
Вообще-то Рудольф предпочел бы кока-колу. А то ведь ему в этот день уже пришлось выпить.
Гретхен шутливо ущипнула его за щеку двумя пальцами.
– Ну, чего ты так насупился? Ведь сегодня твой день рождения.
– Да-а, – протянул Рудольф.
– Ты не знаешь, почему папа отослал Томаса?
– Не знаю. Ни тот ни другой ничего мне не сказали. Это как-то связано с Тинкерами. Томми ударил отца – вот это я знаю.
– Ну и ну-у, – изумилась Гретхен. – Можно сказать, великий день!
– Уж это точно, – согласился Рудольф и, вспоминая, что ему рассказал Том про сестру, подумал, что день этот гораздо значительнее, чем ей кажется.
Бармен принес виски и сифон с содовой.
– Мне поменьше содовой, пожалуйста, – сказала Гретхен.
Бармен слегка брызнул содовой в стакан Гретхен.
– А вам? – И поднял сифон над стаканом Рудольфа.
– Так же, – сказал Рудольф, разыгрывая из себя восемнадцатилетнего.
Гретхен подняла стакан:
– За семью Джордахов – украшение Порт-Филипа.
Они выпили. Рудольф еще не получал удовольствия от виски. А Гретхен жадно сделала несколько глотков, словно ее мучила жажда и она хотела скорее допить первую порцию, чтобы осталось время повторить.
– Ничего себе семейка, – продолжала она, качая головой. – Знаменитая джордахская коллекция настоящих мумий. Поехали со мной. Будем жить в Нью-Йорке.
– Ты хорошо знаешь, что я не могу этого сделать.
– Я тоже так думала, а вот ведь делаю.
– Почему?
– Что – почему?
– Почему ты уезжаешь? Что случилось?
– Много чего, – уклончиво ответила Гретхен и снова сделала большой глоток виски. – В основном я уезжаю из-за одного мужчины. – Она посмотрела на брата вызывающе. – Он хочет на мне жениться.
– Кто? Бойлен?
– А ты откуда знаешь? – Зрачки ее расширились и потемнели.
– Мне Томми сказал.
– А ему откуда известно?
«Почему бы и не сказать, – подумал Рудольф. – Сама напрашивается». От стыда и ревности ему хотелось сделать ей больно.
– Он был возле дома Бойлена и подсматривал за вами.
– И что же он увидел? – холодно спросила Гретхен.
– Бойлена. Голого.
– Бедный Томми, – рассмеялась Гретхен. В ее смехе звенел металл. – Голый Тедди Бойлен не такое уж привлекательное зрелище. Он и меня видел голой?
– Нет.
– Жаль. По крайней мере не зря бы перся в такую даль. – Она сказала это безжалостно, словно намеренно мучила себя. Раньше Рудольф ничего подобного за ней не замечал. – А почему он решил, что там была именно я?
– Бойлен громко спросил, спустишься ли ты или тебе принести виски наверх.
– О, так это было в ту ночь. Незабываемая ночь. Как-нибудь я расскажу тебе подробно. – Гретхен внимательно поглядела на брата. – Не смотри на меня так грозно. Сестры имеют обыкновение становиться взрослыми и гулять с мужчинами.
– Да, но Бойлен… – с горечью сказал он. – Этот хилый старик.
– Между прочим, он не такой уж и старый и не такой хилый.
– Тебе он нравится, – осуждающе произнес брат.
– Не он, а это, – сказала она. И сразу как бы протрезвела. – Мне это нравится больше всего на свете.
– Тогда почему ты сбегаешь?
– Понимаешь, если я останусь, рано или поздно я выйду за него замуж, а Тедди Бойлен не годится в мужья твоей чистой, красивой сестренке. Сложно, правда? А разве твоя жизнь не сложная? Разве в твоей груди не пылает темная порочная страсть? К более зрелой женщине, которую ты навещаешь, пока ее муж торчит на работе, а?
– Не смейся надо мной, – сказал он.
– Извини. – Она погладила его по руке и жестом подозвала бармена: – Еще виски, пожалуйста. – И как только бармен ушел выполнять заказ, продолжала: – Кстати, когда я уходила, мама была совершенно пьяна. Она допила все вино, купленное к твоему дню рождения. Кровь ягненка. Все, что требуется такой семейке… – Она говорила так, словно обсуждала странности посторонних людей. – Пьяная сумасшедшая старуха. Обозвала меня блудницей. – Гретхен хихикнула. – Последнее ласковое напутствие девочке, уезжающей в большой город… Беги отсюда, – хрипло сказала она. – Уезжай, пока они окончательно тебя не искалечили. Беги из этого дома, где ни у кого нет друзей и где никогда не звенит дверной звонок.
– Никто меня не калечит, – сказал Рудольф.
– Ты выбрал себе роль и застыл в ней, братик. – Теперь ее враждебность была ничем не прикрыта. – Меня не обманешь. Тебя все обожают, но самому тебе абсолютно наплевать на всех и вся. Если, по-твоему, такой человек не калека, можешь хоть сейчас меня посадить в инвалидную коляску.
К ним подошел бармен и, поставив перед Гретхен стакан, до половины наполнил его содовой.
– Какого черта! – Рудольф поднялся из-за столика. – Если ты обо мне такого мнения, чего я тут торчу с тобой? Я тебе вовсе не нужен.
– Верно, не нужен, – согласилась она.
– Вот квитанция на твой чемодан. – Он протянул ей клочок бумаги.
– Спасибо, – невозмутимо сказала она. – Сегодня каждый из нас сделал положенное ему доброе дело.
Рудольф вышел из бара. Гретхен осталась сидеть, допивая вторую порцию виски. Ее миловидное лицо разрумянилось, глаза сияли, пухлые губы были жадно приоткрыты. Мысленно она была уже за тысячу миль от замызганной квартиры над булочной, от отца и матери, от братьев и от любовника, на пути в большой город, пожиравший каждый год миллион девушек.
А Рудольф медленно побрел домой. В глазах его стояли слезы. Ему было жаль себя. Сестра и брат правы. Они раскусили его. Надо ему измениться. Но как? Что должен изменить в себе человек, чтобы стать другим? Гены? Хромосомы? Знак зодиака?
Подойдя к Вандерхоф-стрит, Рудольф остановился. Он не мог даже и помыслить о том, чтобы пойти сейчас домой. Он не хотел видеть мать пьяной, не хотел видеть растерянность и ненависть в глазах отца. И вместо дома направился к реке. Закат оставил легкий отсвет на воде, и река, словно расплавленная сталь, текла мимо – в воздухе пахло, как в глубоком холодном погребе, вырытом в лиловой глине. Рудольф сел на покачивающийся причал возле склада, где его отец держал свою байдарку, и стал смотреть на противоположный берег.
Вдалеке что-то двигалось. Это была байдарка отца – весло взлетало в ровном ритме и крепко врезалось в воду: лодка двигалась вверх по течению.
Рудольф вспомнил признание отца в том, что он убил двоих – одного зарезал ножом, другого заколол штыком.
Он чувствовал себя опустошенным, потерпевшим поражение. Выпитое виски жгло грудь и оставило кислый привкус во рту.
«Я запомню этот день рождения», – думал он.
Мэри Пейс-Джордах сидела в общей комнате, не зажигая света. Пахло жареным гусем и кислой капустой, остатками еды на блюде. «Двое уже ушли из семьи, – думала она, – хулиган и блудница. Теперь со мной остался только Рудольф. – В пьяном тумане мелькнула радостная мысль: – Вот если бы поднялась буря и перевернула лодчонку, унесла бы ее далеко-далеко по холодной реке, какой бы это был счастливый день!»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?