Текст книги "Богач, бедняк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bogach-bednyak-96874.jpg)
Автор книги: Ирвин Шоу
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Очаровательная девушка эта Джули, – сказал Бойлен.
– Угу.
– Вы с ней только целуетесь и ничего больше?
– Это мое личное дело, сэр, – ответил Рудольф. Даже злясь на этого человека, он не переставал восхищаться собой, тем, как холодно и отточенно звучат его слова. Рудольф Джордах никому не позволит обращаться с собой как с плебеем.
– Конечно, – вздохнув, согласился Бойлен. – Но искушение, должно быть, велико. В твоем возрасте… – Он замолчал, словно вспоминая череду девушек, прошедших через его постель. – Кстати, – продолжал он равнодушным, вежливым тоном, – ты получаешь письма от сестры?
– Иногда, – настороженно ответил Рудольф.
Гретхен писала ему на адрес Бадди Уэстермена, не желая, чтобы мать читала ее письма. Она жила в Нью-Йорке в общежитии Ассоциации молодых христианок и обивала пороги театров, пытаясь устроиться в какую-нибудь труппу. Однако продюсеры не горели желанием нанимать девушек, игравших на школьной сцене роль Розалинды, поэтому работы она до сих пор не нашла, зато уже успела влюбиться в Нью-Йорк. В первом письме она извинялась перед Рудольфом за то, что нехорошо вела себя с ним в день отъезда из Порт-Филипа. Она была тогда слишком взвинчена и сама не понимала, что говорит. Но она по-прежнему считала, что ему вредно надолго задерживаться в Порт-Филипе. Семья Джордахов – это трясина, писала она, и тут ничто не может ее разубедить.
– С ней все в порядке? – спросил Бойлен.
– О’кей.
– По-видимому, тебе известно, что мы с ней знакомы, – как бы между прочим сказал Бойлен.
– Да.
– Она тебе говорила обо мне?
– Не припомню, – сказал Рудольф.
– Ах-ха. – Что хотел Бойлен сказать этим междометием, было неясно. – У тебя есть ее адрес? Я иногда бываю в Нью-Йорке и мог бы как-нибудь угостить девочку хорошим ужином.
– К сожалению, адреса у меня нет, – соврал Рудольф. – Она все время переезжает с места на место.
– Понимаю. – Бойлен, конечно, видел его насквозь, но не настаивал. – Когда узнаешь, сообщи, пожалуйста. У меня осталась одна ее вещь, которую ей, наверное, приятно было бы вернуть.
– Хорошо.
Бойлен свернул на Вандерхоф-стрит и затормозил перед булочной.
– Вот мы и приехали, – сказал он. – Дом честного труженика. – Издевка была очевидна. – Что ж, спокойной ночи, молодой человек. Благодарю за приятный вечер.
– Спокойной ночи. – Рудольф вышел из машины. – Спасибо.
– Да, вот еще что. Твоя сестра говорила мне, что ты заядлый рыболов. У меня в имении отличный ручей. Каждый год туда запускают форель. Сам не знаю зачем. Никто к этому ручью и близко не подходит. Так что если хочешь, приходи в любое время.
– Спасибо. – Его подкупают. И он знал, что поддастся. – Как-нибудь зайду.
– Отлично, – сказал Бойлен. – Я велю повару приготовить рыбу, и мы можем вместе поужинать ею. Ты интересный мальчик, и мне доставляет удовольствие поболтать с тобой. Когда придешь ко мне, возможно, ты уже получишь весточку от сестры с ее новым адресом.
– Возможно. Еще раз спасибо.
Бойлен помахал ему и уехал.
А Рудольф вошел в темный дом и стал подниматься к себе в комнату. До него донесся храп отца. Была суббота, а в субботу вечером отец не работал. Рудольф тихо прошел мимо двери в спальню родителей. Ему не хотелось будить мать, а то пришлось бы объясняться.
III
– Да, я намерена торговать своим телом. И заявляю об этом во всеуслышание! – сказала Мэри-Джейн Хэккет, приехавшая из штата Кентукки. – На талант спроса уже нет. Им подавай просто тело. Молодое и аппетитное. Как только увижу объявление, что требуются модели, скажу: «Прощай, Станиславский» – и начну вихлять за денежки моим маленьким задиком.
Гретхен и Мэри-Джейн Хэккет сидели в узкой, обклеенной старыми афишами приемной Николса на Западной Сорок шестой улице, дожидаясь вместе с другими девушками и молодыми людьми приема у Байарда Николса. За ограждением, отделявшим соискателей от столика, за которым сидела секретарша Николса и с остервенением печатала на машинке, с такой силой ударяя по клавишам, точно английский язык был ее личным врагом и ей хотелось как можно скорее с ним разделаться, стояло всего три стула.
На третьем стуле сидела характерная актриса в меховой накидке, хотя на улице термометр в тени показывал тридцать пять градусов жары.
Секретарша, не переставая печатать, произносила: «Привет, милочка», всякий раз как открывалась дверь и входила новая просительница. Дело в том, что прошел слух, будто Байард Николс собирается ставить новую пьесу и ему требуются артисты – четверо мужчин и две женщины.
Мэри-Джейн, высокая стройная девушка с плоской грудью, зарабатывала себе на хлеб, дефилируя по подиуму. У Гретхен были слишком пышные для этого формы. Мэри-Джейн сыграла на Бродвее в двух провалившихся пьесах и проработала половину сезона в захудалой труппе, сколоченной на одно лето, – все это давало ей основание держаться с достоинством ветерана сцены. Оглядев кучку актеров, грациозно прислонившихся к афишам некогда поставленных Байардом Николсом пьес, она громко заметила:
– Поставив столько хитов еще в стародавние времена, в тридцать пятом году, ей-богу, Николс мог бы иметь контору получше, чем эта вонючая крысиная дыра. Хоть бы кондиционер установил. Должно быть, первые заработанные им денежки до сих пор у него лежат. И что я тут делаю, сама не знаю. Он просто умирает, если приходится платить не по минимуму, и при этом еще закатывает длиннющую лекцию о том, как Франклин Рузвельт разорил страну.
Гретхен стало не по себе, и она кинула смущенный взгляд на секретаршу. Помещение было такое маленькое, что та не могла не слышать Мэри-Джейн. Но секретарша, проявляя каменную выдержку, продолжала стучать на машинке и сражаться с английским языком.
– Ты только посмотри на этих молодых людей. – И Мэри-Джейн головой указала на актеров. – Они едва доходят мне до плеча. Вот если начнут писать пьесы, где героини все три акта стоят на коленях, тогда я смогу рассчитывать на роль. Боже мой, что стало с американским театром?! Мужчины – лилипуты, а если попадется кто выше пяти футов – непременно гомик.
– Фи, фи, Мэри-Джейн, – сказал высокий молодой человек.
– А когда, интересно, ты в последний раз целовал девушку? – требовательно спросила она.
– В двадцать восьмом году, в честь избрания президентом Герберта Гувера, – не задумываясь ответил он.
Все в приемной добродушно рассмеялись. За исключением секретарши, которая продолжала печатать.
Гретхен нравилась атмосфера этого нового мира, в который она окунулась, хотя работы у нее еще не было. Здесь все говорили друг с другом просто, обращались по имени и старались помочь друг другу. Если какая-нибудь девушка слышала, что где-то ищут исполнительницу на оставшуюся незанятой роль, она немедленно сообщала об этом всем своим подругам и даже могла одолжить подходящее для просмотра платье. Гретхен ощущала себя членом большого гостеприимного клуба, право на вход в который давали не происхождение и не деньги, а молодость, честолюбие и вера в талант друг друга.
Гретхен была теперь принята в подвале магазина мелочей Уолгрина, где они собирались, до бесконечности пили кофе, сравнивали сделанные записи, высмеивали успехи, подражали идолам и оплакивали смерть Группового театра; она свободно рассуждала об идиотах-критиках, о том, как надо играть Тригорина в «Чайке», о том, что никто теперь не играет так, как Лоретта Тэйлор, о том, как иные продюсеры стараются уложить в постель каждую девушку, которая к ним приходит. За два месяца, проведенных среди молодых голосов с акцентами Джорджии, Мэна, Техаса и Оклахомы, жалкие улочки Порт-Филипа почти исчезли из памяти, остались точечкой на горизонте воспоминаний.
Теперь Гретхен спала до десяти утра, не испытывая угрызений совести. Она ходила в квартиры к молодым неженатым мужчинам и просиживала там до рассвета, репетируя, – ее нисколько не волновало, кто что может подумать. Лесбиянка в общежитии, где Гретхен жила, пока не найдет работу, попыталась к ней пристать, тем не менее они остались добрыми друзьями, иногда ужинали вместе и ходили в кино. Три часа в неделю Гретхен занималась в балетном классе, чтобы научиться грациозно двигаться на сцене. Она теперь совсем иначе ходила, неподвижно держа голову, так что поставь на нее стакан с водой – не прольется. «Застылость дикарки» назвала это бывшая балерина, ее учительница.
Ловя на себе взгляды прохожих, Гретхен чувствовала: они уверены, что она и родилась в Нью-Йорке. Ей казалось, что она уже полностью избавилась от былой застенчивости. Она часто ужинала с молодыми актерами и будущими режиссерами, которых встречала в подвале Уолгрина и в конторах продюсеров, и платила за себя сама. Но любовников у нее не было: не все сразу, прежде надо найти работу. Проблемы надо решать по очереди.
Она уже собралась написать Тедди Бойлену и попросить его прислать красное платье, которое он ей купил. Ее ведь в любой момент могут пригласить на какую-нибудь вечеринку.
Дверь кабинета открылась, и вышел Байард Николс, а с ним невысокий худощавый человек в рыжеватой форме капитана авиации.
– Если что-нибудь подвернется, Вилли, – говорил на ходу Николс, – я дам тебе знать. – Голос у него был отрешенный, печальный. Николс помнил только о своих неудачах. Он скользнул пустым, словно луч маяка, взглядом по людям, собравшимся в его приемной.
– Я загляну на следующей неделе и выставлю тебя на обед, – сказал капитан. У него был низкий голос, почти баритон, что никак не вязалось с его хрупкостью и невысоким ростом. Держался он очень прямо, словно до сих пор оставался курсантом. Но внешность его меньше всего напоминала о военных. Каштановые волосы, слишком длинные и взлохмаченные, причесаны не по уставу, высокий выпуклый лоб придавал капитану отдаленное сходство с Бетховеном, глаза были голубые, как веджвудский фарфор.
– Ты ведь все еще на содержании у Дядюшки Сэма, – сказал Николс капитану. – А значит, живешь на мои налоги. Так что это я стребую с тебя обед.
По его манере говорить можно было сделать вывод, что дорого это не обойдется. Театр был для него трагедией елизаветинских времен, еженощно разыгрывавшейся в его кишечном тракте. Убийства устраивали затор в двенадцатиперстной кишке. Возникали язвы. В понедельник он всегда клялся и божился больше не пить. Помочь тут мог бы психиатр или новая жена.
– Мистер Николс… – шагнул вперед молодой человек, только что болтавший с Мэри-Джейн.
– На следующей неделе, Берни, – отмахнулся Николс и снова без всякого выражения обвел глазами приемную. – Мисс Сондерс, – обратился он к секретарше, – зайдите ко мне на минутку. – Ленивый, слабый взмах руки, и Николс скрылся за дверью своего кабинета.
Секретарша произвела последний смертельный залп на своей машинке, обстреляв Гильдию драматургов, затем поднялась и с блокнотом в руке проследовала за шефом. Дверь за ней закрылась.
– Леди и джентльмены, – торжественно объявил капитан, – все мы занимаемся не тем делом. Я предлагаю открыть комиссионный магазин армейского имущества. Спрос на бывшие в употреблении базуки огромный! – И, взглянув на возвышавшуюся над ним как башня Мэри-Джейн, добавил: – Привет, малютка.
– Рада видеть тебя живым после той вечеринки, Вилли, – сказала Мэри-Джейн, целуя его в щеку, для чего ей пришлось нагнуться.
– Признаться, все слегка перебрали, – согласился капитан. – Мы смывали с наших душ мрачные воспоминания о боевых днях.
– Вернее, заливали их, – заметила Мэри-Джейн.
– Не жури нас за наши маленькие радости. Не забывай, вы рекламировали пояса для чулок, а мы в это время под зенитным огнем летали в зловещем небе над Берлином.
– Ты что, действительно летал над Берлином? – удивилась Мэри-Джейн.
– Конечно, нет. – Он улыбнулся Гретхен, развенчивая миф о своем героизме, и снова поглядел на Мэри-Джейн: – Я терпеливо жду, малютка.
– Ах да, – сказала она. – Познакомьтесь: Гретхен Джордах – Вилли Эббот.
– Я просто счастлив, что судьба завела меня сегодня в приемную Николса, – сказал Эббот.
– Здравствуйте. – Гретхен привстала со стула. Все-таки он капитан.
– Вы, наверное, актриса.
– Пытаюсь ею стать.
– Ужасная профессия, – заметил Эббот. – Играть Шекспира за кусок хлеба!
– Не выдрючивайся, Вилли, – сказала Мэри-Джейн.
– Из вас получится великолепная жена и отличная мать, мисс Джордах. Попомните мои слова. Но почему я раньше нигде вас не встречал?
– Она в Нью-Йорке недавно, – ответила за нее Мэри-Джейн. Это прозвучало предупреждением: не напирай. Ревность?
– О эти девушки, недавно приехавшие в Нью-Йорк! – воскликнул Эббот. – Можно я посижу у вас на коленях?
– Вилли! – возмутилась Мэри-Джейн.
Гретхен рассмеялась, а за ней и Эббот. У него были очень белые ровные мелкие зубы.
– Я в детстве мало видел материнской ласки.
Из кабинета вышла секретарша Николса и объявила:
– Мисс Джордах, мистер Николс просит вас зайти.
Гретхен встала, удивляясь, что мисс Сондерс запомнила ее фамилию. Она ведь всего в третий раз пришла в контору Николса. И с самим Николсом вообще никогда не разговаривала. Волнуясь, она огладила платье, а мисс Сондерс открыла для нее качающуюся дверцу в заграждении.
– Просите тысячу в неделю и десять процентов с прибыли, – сказал ей Эббот.
Гретхен прошла к двери в кабинет Николса.
– Остальные могут расходиться, – сказала мисс Сондерс. – У мистера Николса через пятнадцать минут встреча за обедом.
– Сука, – сказала характерная актриса в меховой накидке.
– Я всего лишь выполняю свою работу, – сказала мисс Сондерс.
Разные чувства бурлили в Гретхен. Удовлетворение и страх – ведь ей предстоит проба на новую работу. Чувство вины перед остальными: ее выбрали, а их отослали. Чувство потери, так как Мэри-Джейн теперь уйдет с Вилли Эбботом. Самолеты в небе Берлина…
– Увидимся позже, – сказала Мэри-Джейн.
Она не сказала где. А Эббот вообще ничего не сказал.
Гретхен еще раз нервно разгладила складки на платье.
Кабинет Николса был ненамного больше приемной. Голые стены, письменный стол завален рукописями пьес в папках из дерматина, возле стола – деревянные кресла. Окна покрыты пылью. И вообще вся комната производила унылое впечатление: казалось, у ее владельца дела идут из рук вон плохо и первого числа каждого месяца он с трудом наскребает денег, чтобы заплатить за аренду помещения.
Когда Гретхен вошла, Николс встал.
– Рад, что вы дождались, мисс Джордах.
Он жестом предложил ей сесть, затем сел сам и долго молча изучал ее с кислым выражением лица, точно перед ним картина, в подлинности которой можно усомниться. Гретхен так нервничала, что боялась выдать себя дрожью колен.
– Вероятно, вы хотите знать, есть ли у меня опыт работы в театре, – начала она. – Мне особенно нечем похвастаться, но…
– Нет, – прервал он ее. – В данном случае это не важно. Мисс Джордах, роль, на которую я хочу вас попробовать, честно говоря, абсурдна. – Он печально покачал головой, словно ему было прискорбно сознавать, на какие нелепые поступки толкает его выбранная им профессия. – Вы согласились бы играть в купальном костюме? Вернее, в трех купальных костюмах.
– Ну, видите ли… – Она неуверенно улыбнулась. – Это зависит от ряда причин. – Идиотка! От чего это зависит?! От размера купальника? От размера роли? От размера ее бюста? Она подумала о матери. Та ни разу не была в театре. Счастливица!
– К сожалению, эта роль без слов. Девушка просто проходит по сцене три раза, по разу в каждом акте, и каждый раз в другом купальном костюме. Действие происходит в пляжном клубе.
– Понимаю, – сказала Гретхен.
Она злилась на Николса. Из-за него Вилли Эббот ушел с Мэри-Джейн. Попробуй найди его теперь. Капитан, капитан… В городе шесть миллионов жителей! Человек закрывает за собой дверь лифта, и он уже потерялся навсегда. А тут – пройтись по сцене! К тому же почти голой.
– В пьесе эта девушка – символ. Так по крайней мере утверждает драматург. – Долгие часы казуистических препирательств с актерами звучали в этой фразе. – Она символизирует молодость, красоту и чувственность. Извечную женскую тайну. Я цитирую автора. Каждый мужчина в зале должен почувствовать все это, когда она проходит по сцене, и подумать: «Боже, зачем я женился?» У вас есть купальный костюм?
– Да… кажется. – Она тряхнула головой, злясь сама на себя. – Конечно.
– Вы можете прийти в театр «Беласко» в пять часов с купальным костюмом? Там будут режиссер и автор.
– Хорошо, в пять, – кивнула Гретхен. Прощай, Станиславский! Она почувствовала, что краснеет. Ханжа. Работа есть работа.
– Вы очень любезны, что согласились, мисс Джордах.
Николс встал с похоронным видом. Гретхен тоже встала. Он проводил ее до порога и открыл дверь. В приемной было пусто – только усиленно трудилась мисс Сондерс.
– Вы уж меня извините, – пробормотал Николс. И вернулся в кабинет.
– До встречи, – сказала Гретхен, проходя мимо мисс Сондерс.
– До свидания, дорогая, – сказала мисс Сондерс, не поднимая глаз. – …От нее пахло потом. «Эфемерность плоти». Я цитирую.
Гретхен вышла в коридор. Она не вызывала лифта, пока не почувствовала, что остыла и больше не краснеет.
Когда кабина лифта наконец подошла, в ней оказался молодой человек в форме офицера армии конфедератов с кавалерийской саблей на боку. Он был в соответствующей шляпе – фетровой, с широкими полями и галунами. Его жесткое лицо с орлиным носом ньюйоркца 1945 года никак не вязалось с такой шляпой.
– Неужели войны никогда не кончатся? – заметил он, когда Гретхен вошла в кабину.
В маленькой зарешеченной кабине было душно, и Гретхен почувствовала, как на лбу у нее выступает испарина. Она промокнула лоб бумажной салфеткой.
Выйдя из подъезда, она сразу увидела Эббота и Мэри-Джейн, стоявших перед зданием в ожидании ее. Гретхен улыбнулась. Пусть в городе живет шесть миллионов, но эти двое все-таки дождались ее!
– Как насчет того, чтобы пообедать вместе? – спросил Вилли.
– Я просто умираю с голоду, – ответила Гретхен.
Они пошли по теневой стороне улицы – две высокие девушки и стройный маленький военный между ними; он уверенно шагал, помня, что и другие воители были невысокого роста – Наполеон, Троцкий, Цезарь, по всей вероятности, Тамерлан.
Она стояла в театральной уборной голая и критически разглядывала себя в зеркало. В прошлое воскресенье она ездила на пляж с Мэри-Джейн и двумя парнями, и теперь кожа на ее плечах, руках и ногах была розовой. Летом она не носила пояса, как и чулок, поэтому на гладкой коже бедер не было прозаических полос от резинок. Она внимательно оглядела свои груди. «Хочу попробовать, каково целовать их с виски во рту». За обедом с Мэри-Джейн и Вилли она выпила две «Кровавые Мэри», и они втроем осушили бутылку белого вина. Она натянула черный купальный костюм. Почувствовала в промежности песчинки. Отошла от зеркала, потом снова к нему подошла, изучая себя. «Извечная женская тайна». Слишком скромно она держится. Вспомни застылость дикарки. Вилли и Мэри-Джейн ждут ее в баре «Алгонквина», чтобы узнать, как все прошло. Она прошлась разнузданнее. В дверь постучали, и раздался голос помощника режиссера:
– Мисс Джордах, если вы готовы, мы вас ждем.
Зардевшись, она открыла дверь. К счастью, в режущем глаза свете, заливавшем сцену, никто не заметил, что она покраснела.
Она последовала за помощником режиссера.
– Просто пройдитесь туда и обратно несколько раз, – сказал он.
В неосвещенном зале приблизительно в десятом ряду темнели чьи-то фигуры. Пол на сцене был не подметен, голые кирпичи задней стены навевали мысли о римских развалинах. Гретхен была уверена, что ее смущение видно даже на улице.
– Мисс Гретхен Джордах, – выкрикнул помощник режиссера в темную бездну зала, словно бросил бутылку с запиской в полночные волны моря.
«Вот я и поплыла». Ей захотелось убежать.
Гретхен прошла через всю сцену. Ей показалось, будто она взбирается на гору. Зомби в купальнике.
В зале стояла тишина. Гретхен прошла обратно. Ни звука. Она прошла туда и обратно еще два раза, боясь занозить босые ноги.
– Благодарю вас, мисс Джордах, – послышался унылый голос Николса. – Прекрасно. Завтра зайдете ко мне, и мы заключим контракт.
Оказывается, все так просто. Она сразу перестала краснеть.
Вилли сидел один за стойкой в маленьком полутемном баре «Алгонквина», где всегда был этакий подводный зеленоватый свет, и пил виски. Он сразу заметил ее и повернулся на крутящемся табурете.
– Похоже, наша красавица только что получила в театре «Беласко» роль, раскрывающую извечную женскую тайну. Я цитирую. – За обедом он и Мэри-Джейн долго хохотали, когда Гретхен пересказала им свой разговор с Николсом.
Она села рядом на табурет.
– Ты угадал. Перед тобой будущая Сара Бернар.
– Она бы никогда не справилась с такой ролью. У нее была деревянная нога. Будем пить шампанское?
– А где Мэри-Джейн?
– Ушла. У нее свидание.
– В таком случае пьем шампанское. – И они оба рассмеялись.
Бармен поставил перед ними бокалы, и они выпили за Мэри-Джейн. Как чудесно, что ее нет! Гретхен второй раз в жизни пила шампанское. Тихая, кричаще безвкусная комната в четырехэтажном доме на боковой улочке, прозрачное зеркало, роскошная проститутка с детским личиком, растянувшаяся на широкой постели.
– У нас сегодня большой выбор, – сказал Вилли. – Мы можем остаться здесь и пить всю ночь вино. Можем где-нибудь поужинать. Можем заняться любовью. Можем пойти в компанию. Ты любишь вечеринки?
– Мне б хотелось пойти, – ответила Гретхен, пропуская мимо ушей предложение заняться любовью.
Вилли все обращал в шутку, и трудно было сказать, когда он говорит серьезно. Наверное, даже во время войны он умудрялся находить что-то смешное в рвущихся снарядах и самолетах, падающих вниз с горящими крыльями. Снимки в газетах, военные фильмы. «Старик Джонни сыграл сегодня в ящик, ребята. Теперь мой черед». Все происходило так? Она спросит об этом позже, когда лучше узнает его.
– В таком случае решено. Идем в компанию. Но торопиться некуда. Там будут гулять всю ночь, поэтому, прежде чем ринемся в безумный водоворот удовольствий, я бы хотел кое-что о тебе узнать. – Он налил себе еще шампанского. Рука у него слегка дрожала, и бутылка, стукаясь о край бокала, выбивала мелодичную дробь.
– Что именно ты хочешь узнать?
– Начнем с самого начала. Место жительства?
– Общежитие Ассоциации молодых христианок.
– Боже мой, – простонал он. – Как ты думаешь, если я надену женское платье, у меня есть шанс сойти за юную христианку и снять комнату рядом с твоей? Я ведь маленький и к тому же блондин – когда небрит, щетина почти незаметна. И я могу взять напрокат парик. Мой отец всегда мечтал о дочери.
– Боюсь, ничего не выйдет. Старуха, которая выдает нам ключи, может за милю отличить парня от девушки.
– Так. Пойдем дальше. Как у тебя с мужчинами?
– В настоящий момент я одна, – после некоторого колебания ответила Гретхен. – А ты?
– По Женевской конвенции военнопленный обязан сообщить только свою фамилию, ранг и личный номер. – Он улыбнулся и положил свою руку на ее. – Но я скажу тебе все. Обнажу свою душу. Я расскажу тебе о том, как еще в колыбели хотел убить своего отца; как до трех лет меня не отнимали от материнской груди; расскажу, что мы с мальчишками летом вытворяли за амбаром с дочкой соседа. – Неожиданно лицо его посерьезнело. Он откинул волосы с высокого выпуклого лба. – И кстати, уж лучше тебе об этом узнать сейчас, чем потом. Я женат.
Шампанское обожгло ей горло.
– Пока ты шутил, ты мне больше нравился.
– И самому себе тоже, – серьезно сказал он. – Но все не так безнадежно. Я сейчас пытаюсь с ней развестись. Мамочка нашла себе другие развлечения, пока папочка играл в солдаты.
– А где она… твоя жена? – Ей было трудно произнести это. «Как нелепо, – подумала она. – Я знакома с ним всего несколько часов».
– В Калифорнии, в Голливуде. Похоже, я неравнодушен к актрисам.
На другом краю континента. Знойные пустыни, неприступные скалы, фруктовые плантации в долинах. Прекрасная, просторная Америка.
– И давно ты женат?
– Пять лет.
– Кстати, а сколько тебе лет? – спросила она.
– А ты обещаешь, что не бросишь меня, если я скажу тебе правду?
– Какие глупости. Ну сколько?
– Целых двадцать девять, – сказал он. – О Господи!
– При дневном свете я дала бы тебе года двадцать три, – удивленно покачала головой Гретхен. – В чем секрет такого вида?
– Пью и веду бурный образ жизни, – сказал Вилли. – Вся беда в лице. Я выгляжу как мальчишка с рекламы одежды для юношей магазина «Сакс». Двадцатидвухлетние женщины стесняются показываться со мной в общественных местах. Когда меня произвели в капитаны, командир полка сказал: «Вилли, получай золотую звездочку за то, что хорошо вел себя в школе в этом месяце». Я уже думаю, не отпустить ли усы.
– Крошка Вилли Эббот, – сказала Гретхен. Его ложная моложавость успокоительно подействовала на нее. Особенно по сравнению с подавляющей зрелостью Тедди Бойлена. – А чем ты занимался до войны? – спросила Гретхен. Ей хотелось все знать о нем. – Откуда ты знаешь Николса?
– Помогал ему в двух постановках. Я – зенитная артиллерия. Занимаюсь рекламой. Самое противное занятие в мире. Хочешь, чтобы твой портрет попал в газету, девочка? – Отвращение в его голосе было неподдельным. Если он хочет выглядеть старше, может не отращивать усы. Пусть начнет говорить о своей профессии. – Уходя в армию, я надеялся наконец-то отделаться от этой работы, но начальство ознакомилось с моим личным делом и определило меня в отдел по связи с общественностью. Меня следует арестовать за то, что я ношу офицерское звание. Хочешь еще шампанского?
Вилли снова налил им обоим. Горлышко бутылки жалобно зазвенело льдинкой о бокалы. Пожелтевшие от никотина пальцы дрожали.
– Но ты же был за границей… Ты же летал, – настаивала Гретхен. За обедом он рассказывал о своих полетах в Англию.
– Всего несколько вылетов, достаточных для того, чтобы получить медаль, благодаря которой я не чувствовал себя в Лондоне раздетым. Я летал пассажиром и восхищался тем, как воюют другие.
– Но как бы там ни было, тебя тоже могли убить. – Гретхен хотелось вывести его из этого мрачного состояния.
– Я слишком молод, рано мне умирать, полковник. – Он усмехнулся. – Приканчивай пузырьки. А то нас ждут по всему городу.
– Когда ты собираешься увольняться из армии?
– А я и так уже в бессрочном отпуске. Форму ношу просто потому, что в ней бесплатно пускают на спектакли. Кроме того, мне надо два раза в неделю ездить в госпиталь на Стейтен-Айленд лечить спину, а без формы никто не поверит, что я капитан.
– Лечить спину? Ты был ранен?
– Не совсем. Мы слишком энергично приземлились, и нас тряхануло. Пришлось потом перенести небольшую операцию. Лет через двадцать я буду всем рассказывать, что этот шрам у меня от шрапнели. Допила, как послушная девочка?
– Да, – сказала Гретхен.
Всюду раненые. Арнольд Симмс, который сидит на столе в коричневом халате и смотрит на свою ногу – больше он на ней не побежит. Тэлбот Хьюз, по сути дела, лишившийся горла и тихо умиравший в своем углу. Ее отец, оставшийся хромым после предыдущей войны.
Вилли расплатился, и они вышли из бара. Интересно, подумала Гретхен, как он может так прямо ходить с больной спиной.
Нью-йоркские сумерки были цвета лаванды, когда они вышли из бара на улицу. Стоявшая весь день невыносимая жара спала. Дул слабый ветерок. В воздухе пахло цветочной пыльцой. Над высокими конторскими зданиями плыла по бледному небу почти полная луна. Они шли по улицам, держась за руки.
– Знаешь, что мне в тебе нравится? – сказал Вилли.
– Что?
– Ты не сказала, что тебе надо домой, чтобы переодеться, когда я предложил пойти на вечеринку.
Гретхен не захотелось признаваться, что на ней лучшее ее платье – голубое льняное на пуговицах, с короткими рукавами и красным матерчатым поясом – и смены у нее нет. Она надела его, когда после обеда ходила в общежитие за купальным костюмом. Оно стоило шесть девяносто пять в магазине Орбаха. Единственное, что она купила со времени переезда в Нью-Йорк.
– Тебе будет стыдно за меня перед твоими расфуфыренными друзьями? – спросила она.
– С десяток этих друзей подкатятся сегодня к тебе, чтобы узнать номер телефона, – сказал он.
– И мне дать им его?
– Ни в коем случае – под страхом смерти.
Они медленно шли по Пятой авеню, заглядывая в витрины. У «Финчли» были выставлены твидовые спортивные пиджаки.
– Как бы я выглядел в одном из таких пиджаков, – заметил Вилли. – Сразу стал бы солиднее. Эббот, твидовый эсквайр.
– Ты не твидовый, – сказала Гретхен. – В моем представлении ты бархатный.
– Вот и буду таким.
Они остановились перед книжным магазином «Брентано». На витрине были выставлены новые пьесы. Одетс, Хеллман, Шервуд, Кауфман и Гарт.
– Литературная жизнь, – вздохнул Вилли. – Должен признаться в одном грехе. Я пишу пьесу. Как и все остальные летчики-рекламщики.
– И когда-нибудь твоя пьеса будет лежать на витрине, – сказала она.
– Дай-то Бог! А ты хорошая актриса?
– Я актриса одной роли… Извечная женская тайна.
– Цитирую, – подхватил он, и оба рассмеялись.
Оба понимали, что смеяться не над чем, но приятно было посмеяться над собственной шуткой.
Дойдя до Пятьдесят пятой улицы, они свернули с Пятой авеню. У отеля «Сент-Режис» из такси высаживалась свадьба. Невеста была очень юная, очень тоненькая, как белый тюльпан. Жених был молодой лейтенант пехоты без нашивок и орденских ленточек, бритый, со щеками как персик.
– Благослови вас Бог, дети мои! – сказал Вилли, проходя мимо.
Невеста улыбнулась, сияя радостью под белой вуалью, и послала им воздушный поцелуй.
– Благодарю вас, сэр, – произнес лейтенант, но сдержался и не отдал чести, как требовалось.
– Хороший вечер для свадьбы, – сказал Вилли Гретхен. – Температура около тридцати, ни намека на дождь и нет войны.
Вечеринка проходила на Пятьдесят пятой улице между Лексингтон– и Парк-авеню. Когда они проходили через Парк-авеню, из-за угла выскочило такси и помчалось в направлении Лексингтон-авеню. В нем сидела Мэри-Джейн, одна. Когда такси остановилось, она вышла из него и бегом устремилась к стоявшему неподалеку пятиэтажному дому.
– Мэри-Джейн, – сказал Вилли. – Ты видела?
– Ага.
Они замедлили шаг. Вилли внимательно посмотрел на Гретхен.
– Знаешь, у меня идея. Давай не пойдем ни в какую компанию, а устроим свою собственную вечеринку.
– Я ждала, когда ты это предложишь, – призналась Гретхен.
– Рота, кру-у-гом! – скомандовал он, ловко повернулся и щелкнул каблуками. Они зашагали обратно, в сторону Пятой авеню. – Не прельщает меня мысль, что все эти парни начнут спрашивать номер твоего телефона, – сказал он.
Гретхен сжала его руку. Теперь она была почти уверена, что Вилли спал с Мэри-Джейн, и все равно сжала его руку.
В Дубовом зале отеля «Плаза» они выпили мятного джулепа из холодных оловянных кружек.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?