Текст книги "Приют гнева и снов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/priyut-gneva-i-snov-281522.jpg)
Автор книги: Карен Коулс
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Собираюсь. – Диамант не сводит взгляда с меня, залитого чаем блюдца, с моих дрожащих рук. – Она идеально подходит по всем критериям.
– Великолепно. – Улыбка намертво приклеилась к лицу Уомака, застыла в точности как его вощеные усы.
– По правде говоря, мы уже завершили второй сеанс, – уточнил Диамант.
– Уже? – Остекленевший взгляд Уомака задержался на мне. – И вам удалось выяснить что-нибудь интересное?
– Пока нет, не удалось.
Уомак щипает себя за ус. Он уставился в мои глаза – все смотрит и смотрит, будто забыл, где находится. Наконец он переводит холодный взгляд на Диаманта.
– Мне глубоко жаль, что Мэри все еще не может отличить фантазию от реальности. Думаю, в какой-то степени это мой промах.
Пауза. Наверное, ждет, чтобы Диамант возразил ему.
Но он молчит.
Уомак дважды моргает.
– Полагаете, ваше лечение принесет результаты, которых не удалось добиться нам?
Он тепло улыбается, но его бесцветные глаза холодны, как могила.
– У меня есть основания на это надеяться, – отвечает Диамант.
– Думаю, среди наших пациентов есть более подходящие кандидаты. – Глаза Уомака сужаются.
Диамант склоняет голову набок.
– Да, меня интересуют несколько пациентов. Их более чем достаточно для моего исследования.
Уомак кивает.
– Хорошо. Хорошо, тогда надеюсь, что вы сосредоточитесь на них.
– Возможно, – отвечает Диамант, помечая что-то на полях своих записей.
Уомак откашливается.
– Буду ждать отчетов о ваших успехах.
– Само собой, буду рад ими поделиться, – кивает Диамант и, видя, как Уомак разворачивается к двери, напоминает ему: – А как же вскрытие?
– Не буду отвлекать вас от работы. Может, в следующий раз.
Он уходит, оставляя за собой распахнутую дверь. В комнату проникает сквозняк, и пламя в камине вспыхивает длинными желтыми языками.
Слегка нахмурившись, Диамант забирает у меня чашку, утонувшую в блюдце.
– Все хорошо, Мод?
– О да, – нарочито беспечно отвечаю я.
Его глаза сужаются. Правильно, что я держала рот на замке. Диамант наверняка рассказал бы Уомаку все о моем прошлом, а этого допустить никак нельзя. Нет уж, даже за весь чай мира! Но от одной мысли, что я никогда больше не выйду из своей комнаты, мне становится плохо, а ведь так наверняка и будет, если я в скором времени не заговорю. В голову не приходит ничего, чем я хотела бы поделиться с Уомаком. Совсем ничего, так что надо взять от встреч с Диамантом все, пока у меня не отобрали эту возможность.
– Думаю, я бы наверняка смогла бы что-то вспомнить, если бы мне разрешили выйти на улицу.
Диамант хмурится.
– Теперь тебя выпускают на прогулки.
– Эту не велено выпускать, – вмешивается Двойной подбородок. – Распоряжение доктора Уомака.
Глаза Диаманта расширяются.
– Что ж, а мое распоряжение – сопроводить ее на прогулку, чтобы она подышала свежим воздухом.
Наконец-то моего лица коснется ветер, я почувствую траву под ногами. Даже не верится.
Диамант обводит рукой окно.
– Иначе зачем нам все эти восхитительные территории? – Он не сводит широко распахнутых глаз с Подбородка. – Всем известна польза от свежего воздуха и прогулок для здоровья душевного и физического. Именно ради этой цели и обустраивали территории лечебницы!
Санитарка откидывает голову назад, так что подбородок растворяется в ее шее.
– Само собой, ее будут сопровождать два смотрителя, – добавляет Диамант. – Уверен, этого вполне достаточно, чтобы соответствовать всем требованиям безопасности.
На его лице мелькает улыбка – секунда, и она уже скрылась.
– Очень хорошо, доктор. – Подбородок явно недовольна. Ее губы сжаты так сильно, что кажется, будто рот стерли с ее лица. Она хватает меня под руку сильнее, чем раньше, и уводит меня обратно. Потом там проступят синяки – красные и фиолетовые в форме ее пальцев, как раз рядом с желтыми, коричневыми и зелеными, старыми, уже почти сошедшими.
– Когда я выйду на прогулку? – спрашиваю я уже после возвращения в комнату.
Она не отвечает. Ее рот все еще напоминает тонко и гневно прочерченную линию, когда она разворачивается, захлопывает дверь и запирает меня.
За столом коричневую книжку точно не спрятать, места совсем нет, но вот под окном, где штукатурка отвалилась и потрескалась, есть щель. Она как раз подойдет.
После полудня я только и делаю, что гляжу в окно и жду. Солнце скрывается за горизонтом, раскрашивая золотом деревья и изгородь. Туман стелется по полям, где прячется река. Они не выпустят меня сейчас, уже слишком поздно, и длинные тени ложатся так густо, что им ничего не стоит укрыть меня.
Слива приносит мне ужин.
– Когда меня выпустят на прогулку? – спрашиваю я.
– На прогулку?
– Туда. – Я указываю на окно, за которым уже легли сумерки, лишив мир всех красок, кроме серой. – Туда, на территорию. Мне обещали прогулку.
– Не сегодня, это точно, – отвечает она. – И ни в какой другой день, насколько мне известно.
– Но я должна. Мне обещали! Диамант так сказал.
– А-а!.. – В ее глазах проскальзывает жалость, а брови складываются домиком. Она испытывает жалость ко мне, и мне этого не вынести. Я разворачиваюсь к окну.
– Доктору Уомаку виднее, он принимает такие решения. – Она легко похлопывает меня по плечу, будто колеблясь.
Разочарование давит на грудь словно булыжник. Диамант солгал. Конечно, удивляться тут нечему, но все же я удивлена. Здесь лгут все, кроме меня.
Глава 7
Снова колокольный звон. Кем бы ни был этот беглец, он должен находиться уже очень далеко, так что весь этот переполох по какому-то другому поводу.
– Кто-то умер? – спрашиваю я Сливу, когда она приносит ужин.
– Ничего такого не слышала.
– Тогда почему бьют в колокол?
Она хмурится.
– В какой колокол?
– Как это «какой колокол»? О каком еще колоколе может быть речь? – О том, что звонит сейчас громче прежнего, от его «бом-бом-бом» гудит голова, и этот гул отдается в ней со всей силой. – Об этом! – Я указываю в том направлении, откуда, похоже, доносится звон, но теперь мне уже кажется, что он гремит сразу повсюду, со всех сторон. Я прячу палец, надеясь, что она не заметила дрожи в руке. – Он звонит уже неделю начиная с субботы. – На самом деле я уверена, что в колокол бьют гораздо дольше, но с этими людьми лучше быть предельно точной, даже если речь идет о несуществующих вещах. На ее лице застыло настолько тупое выражение, что мне хочется залепить ей пощечину. – Колокол. – Я сжимаю зубы. – Этот. Чертов. Колокол. В который бьют прямо сейчас.
Она утыкается взглядом в потолок.
– Нет. – И трясет головой. – Не слышу я никакого колокола.
– Да, слышите. – Это она нарочно врет, чтобы выставить меня окончательно спятившей. – Да вся чертова лечебница должна его слышать!
– А грубых выражений мы здесь не терпим, – произносит Слива, поджимая губы. – Я передам доктору. – И разворачивается к двери.
– И правильно, потому что вы оглохли.
Дверь хлопает, в скважине поворачивается ключ.
– Ко всем чертям оглохли! – кричу я вслед ее удаляющимся шагам. – Ко всем чертям оглохли!
Теперь колокол так ревет, что этот грохот слышен даже сквозь ладони, которыми я изо всех сил зажимаю уши. Неудивительно, что здесь все спятили. Вообще ничего удивительного.
Я забираюсь в кровать, прячусь с головой под одеяло, но колокол не стихает. Его бой становится только громче, медленнее, глубже. Он напоминает тот звон, который я слышала во время сеанса гипноза, на той узкой дорожке на холодном ветру, когда еще пела малиновка. Птица и сейчас поет свою скорбную песню, та же самая птица, посреди могильных плит.
Как же холодно стоять на ветру, он пронизывает до костей. Я дрожу и кутаюсь в пальто. А колокол все звонит и звонит, ветер разносит по опустевшему кладбищу каждую скорбную ноту. Собралось так мало людей, как же мало нас осталось. Деревня постепенно умирает: все молодые и достаточно крепкие, чтобы работать, уезжают в города, влекомые их богатством, огромными заводами и фабриками, их черными грозящими задушить трубами.
Твердая земля безжалостно проглатывает один за другим три гроба. Священник бубнит что-то под нос, большую часть слов не разобрать – они вылетают из его рта, а ветер подхватывает и уносит их к лиловым вересковым пустошам. Возможно, Бог где-то там, потому что среди нас его точно нет.
– Женою рожденный…[4]4
Книга Иова: 14:1-22.
[Закрыть]Могильщики беспокойно топчутся на месте. Они ждут, когда мы уже разойдемся, чтобы они могли засыпать могилы и поспешить домой к своему чаю.
– …блаженны умирающие в вере Господней… они упокоятся вдали трудов своих[5]5
Откровение Иоанна Богослова: 14:13.
[Закрыть].Комья земли стучат по крышкам гробов.
– Что же теперь будет с тобой, маленькая Мод? – Потрепанное годами лицом Филимона морщится от беспокойства.
– О, со мной все будет в порядке. – Его жалость раздражает меня. – Я буду жить у дальнего родственника моего отца в Тонтоне.
Это ложь. Нет у меня никаких дальних родственников. Но говорить этого Филимону не стоит. Не позволю никому жалеть меня. Я этого не вынесу.
Том стоит у входа в церковь, погрузившись в размышления. Его взгляд встречается с моим.
Он приближается, встает прямо за моей спиной.
– Нет у твоего отца никаких родственников, – шепчет он. – Куда же ты поедешь?
Я оборачиваюсь, пристально смотрю прямо на него, но взглядом его не напугать, только не Тома. Мы знаем друг друга уже сто лет, еще с детства.
– У меня одно место на примете, раз уж тебе так интересно.
– Нисколько. – Может, он и правда беспокоится, но я сомневаюсь, что его намерения действительно добрые.
В опустевший дом я возвращаюсь одна. Каким же холодным он кажется в сумерках, мертвым, как мои братья, холодным и безжизненным, как они. Дому пришел конец, как и моим братьям.
– Слышал, одному человеку нужен ассистент! – кричит мне Том через дорогу.
Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. Он тоже останавливается. Да, он хорошо меня знает.
– Это ученый, спец по растениям и всякому такому. Тебе же это нравится, да?
Бесит, что он так хорошо меня знает. Бесит, что все всё обо мне знают. И все-таки я не произношу ни слова.
– Местные туда не ходят, – не унимается он. – Думают, что дом проклят. Ну, ты знаешь деревенских…
– И что? Он действительно проклят? – Я разворачиваюсь к нему.
Он кивает, поджав губы.
– Может быть. Так значит, ты боишься?
– Конечно нет.
– Нет. – Он улыбается. – Так я и думал. – Том идет со мной какое-то время и останавливается на полпути. – Дай мне знать, если захочешь туда пойти. Адрес у меня есть.
Я открываю входную дверь, шагаю внутрь и захлопываю дверь. Только тогда я прижимаюсь спиной к стене, сползаю на пол и вдыхаю запах смерти. Не могу оставаться здесь. Не могу. Не могу жить в этой вони, среди преследующих меня призраков.
Если бы я могла повернуть время вспять ровно на одну неделю. Одна неделя – и не более. Я запрокидываю голову и слышу собственный вой, потому что моих любимых братьев больше нет – и все из-за меня. Я вою и проклинаю Бога, а мое опустошенное сердце дает трещину и разлетается вдребезги.
Крик из соседней палаты вырывает меня из сна. Кто-то кричит. Кричит и стенает.
Нет, это не я. Я всхлипываю и стенаю. Тише-тише, иначе придут смотрители.
Мои братья мертвы. От резкой, острой и глубокой боли трудно дышать, будто наточенный нож вонзили мне прямо в душу. Они мертвы. Все погибли.
Выбираюсь из кровати и подхожу к окну. А там – ночное небо, и серп луны, и звезды, так много звезд! Их красота с начала времен озаряет с небес столько жизней, и смертей, и горя. Так я стою, пока холод не пробирает меня до костей и боль не стихает, пока от сна не остается только пение птицы.
Это всего лишь очередной кошмар, растревоженный доктором Диамантом и его гипнозом. Но он казался таким настоящим, впрочем, все кошмары такие. Наверное, это все потому, что мне изменили дозировку лекарств. Скоро я привыкну, как и к человеку с болота.
Часы тикают. С каждым взмахом маятника во мне растет тоска, будто что-то невидимый груз все сильнее давит на плечи. И пытается заставить меня опуститься на колени.
Не позволю.
Глава 8
Новый день обещает быть пасмурным и серым. Несмотря на слова Сливы, я все еще надеюсь, что Диамант меня не обманет. Может быть, сегодня я все же выйду во двор и свежий ветер прогонит эту печаль? Мне разрешат снять ботинки и я смогу зарыться стопами в мягкую землю? Сладкий и резкий аромат примятой травы уже почти мерещится мне. Да, это случится сегодня.
Шаги. Их двое, и вторая поступь тяжелее. Слива и Подбородок, наверное. Я поднимаюсь, когда в замке уже слышен скрежет ключа – а вот и они, именно этих двух я и ожидала увидеть.
– Ты готова? – улыбается Слива.
– Да.
Подбородок смотрит на меня с угрозой.
– Я не буду пытаться сбежать, – уверяю я.
– Сбежать? – говорит она. – С галереи? Вот уж не думаю.
– С галереи? Но мне обещали прогулку снаружи. Там. За стенами. – Я указываю на окно. – Там, на территории. Доктор Диамант так сказал.
Слива отводит взгляд.
– Туда, за стены, таких не пускают. – Подбородок хватает меня за руку. – Галерея или ничего, решай сама!
Слива уткнулась взглядом в пол. Она знает, как сильно я хочу выйти из приюта.
Подбородок встряхивает меня.
– Нечего копаться! У нас и другие пациенты есть, кроме тебя.
Так значит, никакого свежего воздуха не будет, и ничто не прогонит мою тоску, от которой так тяжело на сердце.
Галерея нисколько не приободряет меня. Солнце не заглядывает в эти окна, за столом нет капеллана. И коробки с книгами нет, нет музыки. Пианино пусто, брошено. Что мне делать? Как и остальные, сидеть, пуская слюни на колени?
Мимо проходит санитарка, ее я раньше не видела. Она не очень хороша собой, а красные щеки и блестящие глаза придают ей нетрезвый вид. Женщина садится за пианино, разминает пальцы, бросает взгляд через плечо и широко улыбается, не обращаясь не к кому-то конкретно, уж точно не ко мне, но улыбка ее неподдельна, будто она действительно рада быть здесь. Она играет «Зеленые рукава»[6]6
«Зеленые рукава» (англ. Greensleeves) – английская народная песня, известная с XVI века.
[Закрыть] и «Лондонский мост»[7]7
«Лондонский мост» (англ. London Bridge is Falling Down) – известный с 1744 года народный детский стишок.
[Закрыть] и другие всем известные старые песни. Некоторые подпевают ей. Я не присоединяюсь к ним, но все это хотя бы немного заглушает колокол и тиканье часов.
Кто-то плачет. Женщина. Она где-то далеко. Я не вижу ее, но слышу. Она все плачет и плачет. Румяная санитарка продолжает играть, а больные – петь. Неужели никто не слышит ее? Ведь эта женщина совершенно безутешна.
О, какая тоска, какая ужасная жалоба в ее голосе, какие горькие рыдания! Ни один звук не сравнится с этой болью невосполнимой утраты.
Не могу это вынести. Не могу. Закрываю глаза и затыкаю уши, напевая что-то заунывное и лишенное мелодии. Вперед и назад, я раскачиваюсь вперед и назад, делаю вдох, и вот снова – эти рыдания. Если она не остановится, мне придется…
Руки. Красные, грубые и мозолистые руки хватают меня. Подбородок и Слива тащат меня к двери, и дальше из галереи, потом по ступеням – но я все еще слышу ее. Даже в моей комнате, даже тут – рыдания, не стихающие рыдания.
– Успокойся, – говорит Слива, прикасаясь к моему лицу платком.
– Почему никто ее не утешил? – Мой голос сел и кажется грубым. – Она надрывала сердце.
– Это была ты, Мэри, – мягко произносит Слива. – Никто не плакал, кроме тебя.
Проснувшись, я вижу Диаманта на стуле рядом с моей кроватью, он смотрит на меня. Секунды проходят одна за другой.
– Теперь вы видите, что с вами делают эти погребенные воспоминания?
Я сажусь, спускаю ноги с кровати. Мне нужно подняться, правда, я так ослабела, да и что-то подсказывает мне – Диамант не представляет собой угрозы. Не в этом смысле, по крайней мере.
– Я не могу вспомнить прошлое.
– Не можете или не хотите?
От гнева в его голосе у меня пересыхает горло. Мне хочется пить, но вода на столике у двери и мне придется пройти мимо него, чтобы добраться до нее.
– Я не могу, – говорю я, не отрывая взгляд от рук.
– Чего вы боитесь? – Его голос смягчается, теперь он спокойный и убаюкивающий.
Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд.
– Вы расскажете Уомаку.
– А! – кивает он. – Я так и думал. Вас выдает выражение лица, когда вы видите его.
Мое лицо опять выдало меня.
– Он главный врач, и я обязан сообщать ему о вашем прогрессе. Но могу пообещать не говорить о деталях. – Некоторое время он не сводит с меня взгляд. – Не все, что вы вспомните, непременно должно быть правдой. Мы все видим вещи по-разному. Вот взять хотя бы цвет неба.
Небо серое.
– Какого оно цвета, по-твоему?
– Серого, – отвечаю я.
– А я назвал бы его бежевым.
– Бежевым? Нет. Оно шиферно-серое, но уж точно не бежевое.
Он улыбается.
– Вот видите, никто из нас не лжет. Мы оба говорим правду. Так же и с прошлым. Воспоминания – это то, как мы интерпретируем события. Что мы называем правдой, как ее видим. И не более. Иногда мы ошибаемся. Но меня это не касается. Я не детектив. – Он откидывается на спинку стула. – Никто не пытается вас подловить.
Я делаю вдох.
– У меня бывают кошмары. – От досады руки сковывает спазм. Досады на себя или на Диаманта, я даже не знаю.
Он кивает.
– Кошмары редко бывают воспоминаниями. Обычно это проявления беспокойного разума.
Я уже рассказала ему. Рассказала ему о моих кошмарах, и они ничего не значат. Он хочет еще.
– Мне не хочется вспоминать, что случилось. – Вот, я это сказала. Дело сделано.
– Конечно, вам этого не хочется. – От нетерпения его голос становится более резким. Значит, он устал, устал от бесконечных и ни к чему не ведущих разговоров. – Именно поэтому вы и похоронили их в своей памяти. – Его челюсть напрягается. – Неужели вы не видите, что чем дольше держитесь за эти ужасы, тем быстрее они разрушают ваш разум? Эти воспоминания уничтожат вас, если вы им позволите.
Уничтожат меня? То есть все немногое, что осталось от меня, исчезнет? Но ведь в этом наверняка нет ничего плохого, не такая уж большая потеря для мира.
– Я и раньше лечил пациентов с травматической амнезией.
– И гипноз помог им?
– Нет. – Он делает глубокий вдох. – Не помог, потому что тогда я не слышал о гипнозе, то есть не слышал, что его можно использовать в лечении. Как и вы, я думал, что это нечто из разряда развлечений для мюзик-холлов. Теперь я все понимаю лучше.
Он не позволит мне прекратить сеансы. Теперь мне это ясно. Он должен спасти меня, даже если я этого не хочу. Он должен спасти меня, чтобы доказать собственную правоту.
– Я понимаю ваши сомнения, правда, но вы должны мне верить. Это лечение может излечить и излечит вас, но только если вы позволите.
– Верить вам? – Руки начинают дрожать. Я сжимаю ткань юбки, чтобы унять дрожь. – Как я могу вам доверять, если вы мне солгали?
– Солгал?
– Вы такой же, как Уомак, такой же, как все они.
Он хмурится, постукивая ручкой по блокноту.
– Вы сказали, что мне можно выйти наружу. Вы обещали.
– И вас не выпустили?
Я отрицательно качаю головой.
На его челюсти дергается мускул.
– Тогда завтра вы выйдете на прогулку, даже если там будет лить как из ведра, даже если мне самому придется вывести вас! Даю слово.
Он встает. И собирается уйти.
– У меня были братья. – Слова сами вырываются изо рта. – Три брата, их больше нет.
– Нет?
– Они мертвы.
Он хмурится и делает шаг ко мне.
– Вы уверены?
Я пожимаю плечами.
– Мне казалось, это только кошмар, но… – Я трясу головой. – Думаю, это настоящее воспоминание.
Он садится на стул, скрещивает руки на груди.
– Расскажите мне.
– Я вспомнила… птичье пение. – Звучит глупо. Лицу становится жарко, и шерстяное платье колет под мышками. – Было холодно и… кто-то звонил в колокол.
Он подается вперед.
– Колокол, говорите?
– Да, он все время звонит. – Ведь правда? Сейчас я не слышу его, и мне не хочется, чтобы он считал меня сумасшедшей, иначе я никогда не выберусь отсюда. – То есть я хочу сказать, там был колокол, в той церкви. И все.
Диамант кивает.
– Ваши братья умерли вместе?
– Да. – Я вижу их. Все трое лежат в ряд, их кожа холодная и липкая, когда я целую их в лоб.
– Можете вспомнить, как они умерли?
Как же холодны эти мальчики, прямо как лед – белый и неподвижный.
– Мод?
– Я не помню.
Его лицо бледнеет. Он думает, это я их убила. Надеюсь, он не прав.
– Я уже здорова? – Пальцы еще сильнее сжимают подол, зарываются в грубую и жесткую ткань, ее прикосновение успокаивает.
– А вы сами чувствуете себя здоровой? – Он пристально и с любопытством смотрит на меня.
– Да. – Я выдерживаю его взгляд и напоминаю себе, что нельзя прятать глаза, нельзя нервничать.
– Вряд ли причина такой тяжелой болезни так просто даст о себе знать. Обычно такие воспоминания погребены слишком глубоко, чтобы их можно было пробудить по щелчку пальцев.
– Так значит, есть что-то еще?
– Боюсь, что да.
Значит, это еще не все, есть что-то хуже смерти моих братьев. Гораздо хуже.
– Расскажите мне о своем отце, – просит он.
– Я не… – Но я помню. Я и правда помню. – Он мертв, как и моя мать. – Пытаюсь засмеяться, но смех застревает в горле и что-то жжет глаза. – Он умер от инфлюэнцы, когда мне было двенадцать. Моя мать умерла при родах. Я отняла у нее жизнь, не успев сделать и вдоха.
Он подается ко мне и тихо произносит:
– Вашей вины в этом нет, Мод. Не вы решали, приходить в этот мир или нет. – Его мягкий голос должен меня утешить, но словами правды не изменишь.
– Смерть следует за мной, – возражаю я. – Она всегда следовала за мной. Я проклята, Диамант, и даже ваш гипноз не спасет меня.
Он трясет головой.
– Нет, вы не прокляты. Я вообще не верю в проклятия.
– Но я проклята! – Как же грубо звучит мой голос, будто это Диамант виноват в том, что их не стало, а не я. Воспоминания о похоронах, зияющей пустоте и давящем чувстве вины захлестывают меня. Неужели он правда думает, что способен избавить меня от этого ужаса при помощи блестящего колечка?
Его ручка замирает над блокнотом.
– Что вы можете рассказать о братьях?
– О моих братьях? – Почва один за другим проглатывает три гроба, от каждого из них поднимается торфяной запах чернозема. – Они мертвы. Кроме них, у меня не было никого.
Диамант кивает и ждет, ждет, пока я наконец не выдерживаю.
– Они были старше меня. – Кулаки сжимаются сами собой, изо всех сил – до боли. – Я родилась по ошибке, никто меня не планировал. – Слова вырываются так внезапно, громоздятся друг на друга. – И эта ошибка стоила моей матери жизни.
– Ваши братья, Мод, помните их имена?
– Конечно. Сэм. Сэм был старшим, и потом… потом… – Я знаю их имена. Должна знать.
– Сэм и…
Нет. Их нет. Я ищу, стараюсь найти братьев в своей памяти, их имена, лица, но их нет. Мой взгляд утыкается в колени, в сложенные на них руки, которые кажутся мне чужими, настолько они бледны, и болезненны, и не принадлежат мне.
– Память вернется, – говорит Диамант мягким голосом. – Вы не потеряли ее, Мод. Ничто не потеряно.
О, но ведь он не прав – я уже потеряна. И как же давно я потеряна, как же давно…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?