Текст книги "Хельмова дюжина красавиц. Ведьмаки и колдовки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/helmova-dyuzhina-krasavic-vedmaki-i-koldovki-92704.jpg)
Автор книги: Карина Демина
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Грымс…
Мысль такая вся оригинальная была внове для Казика и оттого доставляла существенные неудобства. Голова, о которую с веселым хрустом раскалывались ледяные глыбины, для мыслительного процесса не подходила. И Казик, сунув палец в ухо, попытался выковырять неудобную мысль.
В ухе зашумело.
И в голове зашумело тоже.
– Убрррур! – громко возвестил Казик, вновь ударяя себя в грудь, на сей раз, правда, двумя кулаками. И бил от души, потому сам же от удара грохнулся на спину, широко раскинув руки. – Оу…
– Полный оу, – согласился Себастьян, подбирая юбки.
Почему-то взгляд Казика, слегка затуманившийся, но все одно весьма выразительный, напомнил ему королевича, когда тот шоколад подсовывал…
Темные пальцы гориллы потянулись к кисее.
– Попрошу без рук. – Себастьян отступил, прикидывая расстояние до дверцы… и надеясь, что эта дверца не заперта.
– Угу… – согласился Казик, счастливо улыбаясь.
А руки не убрал.
И, подцепив коготком подол, потянул на себя. Кисея расползлась с треском…
Этакого непотребства Лолочкино сердце не вынесло. Ухватив ближайшую глыбину, она с воем швырнула ее в неверного Казика, ну и, само собой, в разлучницу, которой вздумалось на чужих блох покушаться. Женская душа, оскорбленная в самых лучших своих проявлениях, требовала мести. Желательно немедля и кровавой! Но глыбину Казик отбил, подставив лысый, сияющий лоб.
– Брру!
Он ударил кулаком по осколкам, сминая их в ледяную труху.
И Лолочку, во гневе прекрасную, грудью встретил. И даже не поморщился, когда мощные Лолочкины клыки пробили шкуру на загривке…
– Бежим! – рявкнул Себастьян фотографу, который от страха оцепенел. Сам ненаследный князь, подхвативши изрядно пострадавшие юбки, в два прыжка добрался до выхода. И дверцу клетки открыл мощным, отнюдь не девичьим пинком.
Сзади бесновалась Лолочка.
И Казик, крепко обняв подругу, что-то бормотал ей на ушко, должно быть, клялся, что недавнее происшествие не более чем случайность, помутнение рассудка и следствие коварно подброшенной ему, Казику, мысли, которая до сих пор бродит в гудящей голове, причиняя воистину нечеловеческие мучения… и на самом-то деле нет никого прекрасней Лолочки!
Она не верила.
Но отбивалась уже не столь рьяно, про себя, верно, решив, что этак и отбиться-то недолго, а мало ли… отныне на завесу, отделяющую ледяной мир от иного, враждебного, Лолочка посматривала с подозрением. Она знала, что за завесой этой обитают страшные создания: хилые с виду, но весьма коварные…
– Бррум, – сказала она, смиряясь и безвольно повисая на крепких Казиковых руках.
– Ого! – Казик, окинув взглядом Лолочкино тело о двадцати пудах шерстистой красоты, сглотнул слюну. – Ога!
– Ах!
– Ага!
Тело требовало действий, и Лолочка, окинув соперницу торжествующим взглядом, игриво укусила жениха за ухо…
– Ууу… – пропел Казик и торопливо, пока Лолочка не передумала, заковылял к пещере. На всякий случай – а вдруг-таки передумает – Лолочкины волосы он намотал на руку.
С рукой надежней.
Гостиница, в которой остановился Аврелий Яковлевич, была из дорогих. И всем видом своим, облицовкой из солнечного камня, черепитчатой красной крышей, флюгером медным, надраенным до блеска, чугунными решетками балкончиков, азалиями и газовыми полосатыми гардинами, что выглядывали из окон, гостиница говорила, что здесь, конечно, рады постояльцам, но исключительно тем, кто способен без особого ущерба для собственного кошелька заплатить десяток-другой злотней за нумер.
А вот на людей, подобных Гавелу, взирали свысока.
И лощеный швейцар в красном кителе, щедро отделанном позументом, долго Гавела разглядывал. И морщился, и глаза щурил, и седоватые усы крутил, а на порог не пускал.
– Мне Аврелий Яковлевич нужен. – Гавел глядел на швейцара снизу вверх.
Как-то уж повелось в этой жизни, что почти на всех Гавел глядел снизу вверх и, честно говоря, к этому привык, но вот ныне вдруг испытал обиду. А чем он, честный крысятник, хуже этого вот щеголя в франтоватом плаще с пелериною? Тем, что суждено ему было родиться не в шляхетской семье? Или тем, что зарабатывает он свои медни честным трудом? Перед щеголем швейцар согнулся в поклоне и руку вытянул, на лету поймав монетку.
– Благодарствую, пан Якимчик! – сказал громко и с почтением.
А на Гавела глянул, как на пса приблудного, но дверь открыл, велев:
– На дорожку не натопчи.
Дорожка и вправду была хороша, нарядного пурпурного колеру с зеленым поребриком, она протянулась от дверей до самой лестницы.
Пахло азалиями и сдобой.
Хрустальная богатая люстра сияла в тысячу огней. Зеленели эльфийские шпиры в фаянсовых кадках, и залогом благопристойности места за конторкой из орехового дерева восседал важный управляющий с лицом круглым, лоснящимся.
– Мне к Аврелию Яковлевичу, – окончательно смешавшись, сказал Гавел, с трудом удержавшись от поклона: до того важным, солидным выглядел господин в клетчатом пиджаке.
И взгляд-то недобрый.
Ощупал Гавела с ног до головы, а потом и с головы до ног, подметив и дешевую его одежонку, изрядно измятую, грязную, и картуз, съехавший на самый затылок, и лицо некрасивое, с морщинами и редкой щетиной. Не укрылись от этого взгляда и мелочи: навроде свежего синяка под левым глазом и характерной припухлости губы…
И другим разом в жизни бы не позволил управляющий личности столь откровенно неблагонадежной хоть сколь бы надолго задержаться на вверенной ему территории, но Аврелий Яковлевич был постояльцем особого складу.
Говоря по правде, этаких постояльцев управляющий втайне недолюбливал.
Нет, конечно, старшего ведьмака королевства принимать у себя – честь великая. И памятью о той чести останется короткая благодарственная запись в особой книге, которая хранилась тут же, под конторкой. И новым постояльцам можно будет показывать и книгу, и слова, выведенные кривоватым неаккуратным почерком… и престижу добавится… но это все после, когда Аврелий Яковлевич съедет.
Ныне же он доставлял одни беспокойства.
Паркет попортил.
И кровать, которую, между прочим, из Гишпании доставили: дуб, резьба и позолота… в две сотни обошлась полновесных гишпанских дублонов, не говоря уже о белье… за ущерб, само собою, Аврелий Яковлевич заплатит, но…
…ведьмак же ж… и цветы на втором этаже завяли, а только-только привезли их, и в магазине уверяли, что розаны свежайшие, утрешней срезки…
…на кухне молоко киснет, невзирая на ледник и защиту…
…сказывали опять же, что неспокойно стало на этаже. То тени какие-то мелькают, то холодом запредельным тянет. А еще в газетенке желтой, мерзкой, написали, что будто бы на завтрак ведьмаку блинчики с человечиной подают… нет, повар при гостинице работал отменнейший, к капризам постояльцев привыкший… но чтобы с человечиной…
Газетенка врет, конечно, но репутация страдает-с.
Теперь вот всякие престранные, подозрительного пошиба личности ведьмака спрашивают. И может статься, что по пустой надобности, которая Аврелия Яковлевича, накануне легшего поздно и строго-настрого запретившего себя беспокоить, в расстройство введет. А от того расстройства гостинице новый ущерб приключится… Не пусти? Так вдруг и вправду важное что, и тогда Аврелий Яковлевич снова расстроится…
Управляющий, подавив не то вздох, не то зевок – нынешнее утро выдалось на радость спокойным, мирным даже, – решил, что как бы ведьмак с гостем ни поступил, то это личное их дело…
Главное, чтоб гостиница уцелела.
Приняв сие решение, управляющий взмахом руки подозвал коридорного. Не столько заботясь о том, чтобы гость не заблудился, сколько, чтобы под присмотром был… а то еще сопрет чего ненароком.
К счастью для Гавела, Аврелий Яковлевич проснулся рано. И причиной этакой, вовсе не характерной для ведьмака бессонницы было смутное беспокойство, которого день ото дня прибывало.
– Надо же, какие гости, – сказал Аврелий Яковлевич недружелюбно. – Ну проходи, волчья сыть…
– Почему волчья сыть? – Гавел вошел бочком и к стеночке, к обоям цветастым прижался.
– А потому, что таких, как ты, волкодлакам скармливать надобно… в воспитательных целях.
Уточнять, кого именно Аврелий Яковлевич собирался перевоспитать этаким нестандартным способом, Гавел постеснялся.
Ведьмак курил.
Сидел в низком кресле, закинув босые ноги на низенький столик с инкрустацией розового дерева. И темные, задубевшие до каменной твердости пятки Аврелия Яковлевича отражались в белом фарфоре. По утреннему времени облачен был ведьмак в расшитые незабудками подштанники и халат из стеганого шелка. Трубку, старую, с треснувшим чубуком, он держал в ладони, а дым пускал из ноздрей.
– Ну и долго молчать собираешься? – поинтересовался он минут этак через пять, и каждую Гавел шкурой чувствовал.
– Н-нет…
– Раз нет, то садись… кофейку вон налей…
Гавел присел на самый краешек стула. Неловко ему было. И под внимательным, хоть и насмешливым взглядом ведьмака, и просто… стульчик-то резной, с обивкой гобеленовой, розово-золотой.
Столик аккуратный.
И фарфор высочайшего качества… розочки в вазе… и чья-то челюсть на белом с синей каймой блюдце. Гавел моргнул, но челюсть не исчезла. Кость была темной, с пожелтевшими зубами, среди которых особо выделялись длинные клыки.
– Не обращай внимания, – махнул Аврелий Яковлевич и выбил трубку в фарфоровую же чашечку. – Кофею, говорю, налей. Есть хочешь?
– Н-нет, – соврал Гавел, стараясь не глазеть на челюсть.
– Хочешь.
Аврелий Яковлевич дотянулся до колокольчика, и коридорный явился тотчас.
– Любезный, завтрак принеси… на двоих. Что у вас там сегодня?
…блинчики с семгой, яйца-бенедикт под сырным соусом, фруктовый салат в хрустальной вазе…
…эклеры, щедро политые шоколадом.
…сладкие сырные трубочки…
– Ешь, ешь. – Аврелий Яковлевич все это великолепие не удостоил и взгляда. Вытащив из кармана кисет, он взвесил его на ладони и со вздохом в сторону отложил. – Вредная привычка. Борюсь.
Судя по тяжелому мареву дыма, борьба проходила с переменным успехом.
И Гавел, тоже вздохнув – он не мог себе позволить этакой приметной привычки, поскольку нюх у его клиентов хороший, а у собак и того лучше, – подвинул к себе блюдце с блинчиками.
И кофею налил.
Нет, он подозревал, что ему кусок в горло не полезет, но и оскорблять хозяина отказом опасался. Тот же, отложив трубку, взялся за челюсть.
Поднял двумя пальцами, повертел, понюхал…
– Ешь, – велел. – А то тощий, смотреть больно. Я вот тощим людям не доверяю. Я людям в целом не доверяю, потому как оные люди по натуре своей склонны пакостить ближним… и дальним…
Гавел кивнул.
Блинчики, наверное, были вкусными. И все остальное не хуже. Он ел, не смея перечить ведьмаку, который с непонятной Гавелу любезностью все подвигал то одну, то другую тарелку.
А челюсть на блюдце вернул.
– Этот вот при жизни великим интриганом себя мнил. А как по мне – дрянной человечишко… и чем все закончилось?
– Чем? – послушно спросил Гавел.
– Собственная любовница удавила. Из ревности. Кстати, беспочвенной…
Гавел подавился, и широкая ладонь ведьмака с немалой силой впечаталась в спину.
– Осторожней надо быть. – Аврелий Яковлевич произнес это с упреком. – А то, знаете ли, я и мертвого допросить способный, но с живыми оно в чем-то проще.
Побледневший Гавел чашку с кофе осушил одним глотком. И согласился, что с ним, живым, будет много-много проще, нежели с мертвым.
– Поел? Вот и молодец. А то небось всю ночь на ногах… поганая у тебя работа, Гавел… сменять не пробовал?
– На что?
Аврелий Яковлевич склонил голову набок и велел:
– Встань.
Гавел вскочил.
– Повернись спиной…
Повернулся, хотя инстинкт требовал немедля убраться из нумера если не через дверь, на пути к которой стояла крупная ваза со стремительно увядающими розами, то через окно. Останавливало лишь понимание, что не выпустит штатный ведьмак свою жертву.
– Расслабься…
…а вот это было не в Гавеловых силах. Он честно попытался убедить себя в том, что не стал бы Аврелий Яковлевич будущую жертву блинчиками с семгой потчевать…
…разве что фаршировал этаким хитрым способом…
…и по спине мурашки побежали, а шея так вовсе взопрела, верный признак: будут бить.
– Лови! – рявкнул Аврелий Яковлевич.
И Гавел, подчиняясь и крику этому, и собственному страху, и инстинкту, извернулся, поймал. Он сжал в руках нечто сухое и странной формы, не сразу сообразив, что держит изрядно грязную человеческую челюсть. И крепко держит, так, что острые клыки вспороли кожу на ладони, потекли крупные брусвяные капли.
Гавел смотрел на них, не в силах взгляд оторвать.
А кровь падала.
На пол… на выжженные ведьмачьим огнем знаки, наполняя их до краев, расползаясь уже не кровью, но алым пламенем.
Гудело.
Холодом тянуло из-под пола, из самой земли, хотя и разумом понимал Гавел, что до земли той – семь этажей каменной постройки. Он будто бы видел их, каждый и сразу, и апартаменты люкс, и комнаты высшей категории с люстрами стеклянными, и вовсе скромные комнатушки, в которых селили прислугу. Видел коридоры и коридорных, горничных, занятых уборкой, кухню, повариху, которая прикручивала к ноге шмат свежей вырезки. Видел шпицев и мопсов княжны Сагань и саму княжну, забывшуюся полуденным сном… и сам этот сон в ярких его подробностях, которые заставили Гавела покраснеть.
Но черную яму, что разверзлась под его ногами, он видел тоже.
И человека в высоком парике, щедро припорошенном мукой. Этот человек раскрыл руки, собираясь Гавела обнять, и казался самым близким, самым родным во всем мире.
Гавел не знал, как его зовут, но с готовностью шагнул навстречу.
Шагнул бы.
– Не смей уходить! – Голос Аврелия Яковлевича отрезвил.
Яма осталась.
И призрак на ее краю. Он разозлился.
– Держись.
Держится. Как-то выживает на холодном ветру…
…случались в Гавеловой жизни ветра и холодней, хотя бы в ту ночь, когда он караулил под окнами некой чиновьей особы, о развлечениях которой ходили весьма интересные слухи…
…тогда ему удалось заснять и сию особу, и детей, к которым оная испытывала противоестественное влечение… и помнится, после его, Гавела, статьи эту самую особу отправили не только в отставку, но и под суд…
Призрак завыл.
Громко.
И швырнул в лицо горсть колючего снега. Острые снежинки липли на кожу и плавили ее… не расплавят.
– Стой, – говорил кто-то.
Гавел стоял.
На краю черной ямы, глядя в саму ее черноту, и она, любопытная, разглядывала Гавела глазами сотен призраков, которым не суждено было выбраться.
И тот, что получил шанс, скулил, жалуясь на холод.
Просил согреть.
– Не думай даже.
Не думает. Он, Гавел, может, и наивный, ежели ведьмаку поверил, но призрак – иное. Гавел чувствует за жалостливым его скулежом голод. Дикий. Старый. Такой, который не унять одною каплей крови. Подпусти – и выпьет досуха…
– Т-ты! – прошипел призрак в лицо и, вытянув бледные руки, толкнул Гавела в грудь. Прикосновение ледяных пальцев принесло и чужую память…
…дворец…
…и женщина, чье лицо прекрасно…
…безумный король, руки которого полны крови. Он черпает ее из чаши и льет на лицо… кровь стекает сквозь пальцы, обвивая предплечья. Король, запрокидывая голову, хохочет.
Светлые волосы разметались.
Корона соскальзывает, катится по ступеням трона, чтобы остановиться у ног женщины, на лицо которой Гавел не смеет смотреть.
Должен.
И он, превозмогая чужой страх, поднимает взгляд…
…должен…
Король кричит, и от голоса его трескаются стекла, выстреливают разноцветными искрами, а Гавел смотрит… через боль, через страх…
Сквозь кровавую пелену.
И та, чье лицо прекрасно, в раздражении кривит губы. Она вскидывает руку, сминая воздух. И звон его отдается в ушах, а потом… воздух расправляется сжатою пружиной…
…в грудь…
…и сердце обрывается, пронзенное осколками ребер…
…последней мыслью – обманул Аврелий Яковлевич, человек, челюсть которого Гавел держал в руке, умер отнюдь не от рук любовницы.
Глава 6,
где в расследовании намечаются некоторые новые повороты
Если вам кажется, что жизнь ваша дошла до точки, приглядитесь, может статься, что это лишь многоточие.
Мудрая мысль, изреченная постоянным клиентом кабака «Русалочья ночь» Михашкой-алкашом, каковому случилось выиграть в лотерею двести тысяч злотней
Аврелий Яковлевич, подхватив на руки обмякшее тело, лишь крякнул.
Прислушался.
– Пшел вон, – сказал он белесой тени, что металась в круге.
Тень заскулила, но послушно развеялась.
Руны, выжженные на паркете, гасли медленно, в воздухе пахло гарью, и Аврелий Яковлевич оглушительно чихнул.
– От же ж… никогда не знаешь, где найдешь… кого найдешь…
Коридорный, заглянувший, дабы убедиться, что многострадальный нумер, из-под двери которого тянуло белесым, но отчего-то холодным дымом, уцелел, лишь кивнул, не зная, что ответить на сии слова. Следовало сказать, что Аврелий Яковлевич, оставшись в одних незабудковых подштанниках – халат свой он любил и портить не желал, – производил впечатление гнетущее.
Меднокожий, грубый, поросший густым рыжим волосом, который ко всему курчавился, он выглядел истинным дикарем, из тех, снимки которых не так давно выставлялись в Гданьской академии. Разве что кольца в носу не хватало.
Зато имелось другое, в ухе, с красным, самого зловещего вида камнем.
– Чего надобно? – поинтересовался Аврелий Яковлевич, укладывая на широкую постель человечка в грязной одежде.
Гостя коридорный узнал.
И вместо сочувствия к нему испытал глубочайшую профессиональную обиду: постель была чистой, а гость, явно пострадавший во время очередного ведьмачьего эксперимента, не очень. Однако возмущение свое коридорный при себе оставил. И губу прикусил, дабы ненароком не сделать замечания высокому гостю.
Еще нажалуется…
…гостиница была дорогой, и к прихотям постояльцев хозяева относились с пониманием.
– Ничего. Прошу прощения. – Коридорный сделал попытку дверь закрыть, но был остановлен царственным взмахом руки.
– Подь сюда, – велел Аврелий Яковлевич, почесывая предплечье, которое украшала татуировка – пара синих русалок, слившихся в поцелуе.
Приближался коридорный с опаской.
– Раздеть помоги. – Ведьмак указал на гостя, который по-прежнему не подавал признаков жизни. Коридорный оценил и мертвенную бледность кожи, приобретшей особый зеленоватый оттенок, более присталый свежему покойнику, и синюшные круги под глазами, и раззявленный, словно в крике, рот.
– Живой, живой, – разрешил сомнения Аврелий Яковлевич. – Давай, я приподниму, а ты штаны стягивай…
И приподнял же. С легкостью.
– Простите, а ботинки тоже снимать? – уточнил коридорный, который давно усвоил, что в ситуациях подобного рода надобно действовать исключительно по точной инструкции.
– А сам-то как думаешь?
Сам коридорный думал, что, по-хорошему, следовало бы полицию вызвать, но этого хозяева гостиницы точно не оценят.
Выставят.
А где еще найти место столь же доходное и в целом спокойное? То-то и оно… оттого и ботинки коридорный снимал аккуратно, бережно, как с любимого дядечки…
И штаны.
И грязную, вонючую рубаху…
– Ванну наполни. – Аврелий Яковлевич уложил гостя, который по-прежнему был без сознания, на покрывало. – Ишь, тощенький какой… ничего, дорогой, мы тебя отмоем, мы тебя подкормим… будешь красавец всем на зависть.
И ладонью медной, искромсанной шрамами, по волосам провел так ласково…
– Ванну с пеной? – Бутыль с этой самой пеной, каковая, как и прочие ванные принадлежности, входила в стоимость нумера – пятьдесят злотней за ночь, – коридорный прижимал к груди.
– С пеной, с пеной… и с шампунью…
На человека, следовало бы сказать, очень тощего и заморенного даже, Аврелий Яковлевич смотрел с невероятной нежностью, которая коридорного привела в великое смущение.
Оттого и пены он плюхнул втрое против обычного.
И шампуни.
И совершил очередную попытку ретироваться, но вновь был остановлен.
– Чего сладкого на кухне есть? – поинтересовался Аврелий Яковлевич, присев на краешек постели.
– Эклеры. Воздушные трубочки со взбитыми сливками и цукатами, шоколадный пудинг, пудинг аглицкий классический, медовая коврижка со сливочно-клубничной пеной, сливовые меренги…
Аврелий Яковлевич кивал головой, думая явно о чем-то своем.
– Но наш повар с радостью приготовит все, чего вы пожелаете… к примеру, на той неделе в нумере останавливались молодожены… – коридорный надеялся, что голос его не дрогнул, – и он самолично готовил для них «Сладкую ночь».
– Сладкую? Это хорошо…
– Коржи-безе с грецкими орехами и фисташками, сливочно-ромовый крем и белый шоколад… украшения из засахаренных роз и карамели.
– Очень хорошо… – Аврелий Яковлевич щелкнул пальцами. – Неси… эту твою ночь.
– Но… – Коридорный сглотнул. – Потребуется время…
– Сколько?
– Т-трое суток… белки должны закваситься… выходиться…
– Трех часов хватит, – отрезал ведьмак. – И передай повару, чтоб сахару не жалел. Пусть ночь и вправду будет… очень сладкой.
Сказал и засмеялся, и мышцы дернулись, толкая русалок в объятия друг друга.
Ужасно!
Оказавшись за дверью, коридорный перевел дух. Нет, работу свою он любил. И место, и постояльцев, которые представлялись ему этакими великовозрастными детьми, неспособными обойтись без его помощи. А постояльцы, особенно постоялицы, ценили участие, благодарность свою выражая сребнями. И просьбы их были просты и безыскусны, и жизнь в гостинице текла своим чередом, неспешная и весьма благопристойная.
А тут вдруг…
Пожалуй, лишь сильнейшее душевное смятение, в котором пребывал коридорный, и оправдывало дальнейшие его действия. Нет, он, конечно, передал управляющему странную, почти невозможную просьбу. Пусть сам с поваром разбирается, который, как и все талантливые кулинары, мнил себя едва ли не главным в гостинице лицом…
После разговора, укрепившись в своих намерениях, коридорный покинул гостиницу черным ходом и свистнул мальчишку, из тех, что вечно вьются в поисках подработки. Короткая записка и монетка исчезли в широких рукавах мальчишечьего пиджака…
…угрызений совести коридорный, часом позже впустивший в святая святых молодого крысятника, не испытывал. Напротив, он почти уверился, что совершает деяние благое.
Спасает невинного…
…ну или что-то вроде того.
Очнулся Гавел в ванне.
В пене.
Под внимательными взглядами десятка пухлых крылатых младенчиков, которые сжимали в руках луки и целились аккурат в Гавела.
Пена пахла клубникой.
Романтично горели свечи, расставленные на широком бордюре ванны, и отблески огня их ложились на медную кожу Аврелия Яковлевича.
Гавел, тоненько взвизгнув, попытался было уйти под воду, но был остановлен.
– Куда? – грозно поинтересовался ведьмак, схвативши пятерней за волосы.
– Туда. – Гавел указал на воду, что проглядывала сквозь облака пены.
– Туда всегда успеешь.
И свечу под нос ткнул.
Огонек накренился, вытянулся нитью, но не погас. А Гавел замер, зачарованный переливами его.
– Руку!
Вытянул.
И провел ладонью по рыжему лепестку, который, против ожидания, не опалил, но растекся дрожащим маревом по коже.
– И вторую, – куда как мягче произнес Аврелий Яковлевич. – Огонь и вода – первейшее дело, когда в себя прийти надобно… вода смоет чужое, а огонь раны зарастит.
Гавел поднял взгляд.
– Сиди.
Сидел, пока вода не остыла. И растворившаяся пена осела на стенках ванны серыми грязными хлопьями. Кожа сделалась белой, ноздреватой; и Гавел опасался, что если тронет ее, то расползется она под пальцами. Свечи раскалили воздух; и Гавел пил его: горячий, обжигающий, но невероятно сладкий.
– Ну все, буде. – Аврелий Яковлевич, в какой-то момент исчезнувший, вновь появился. – Вылезай.
И сам же Гавела достал, подхвативши в подмышки. Поставил на коврик и полотенце махровое мягчайшее, сердечками и голубками расшитое, на плечи накинул.
– Терпи. По первости кости всегда ломит… я-то помню, думал, что меня мачтой вовсе раздавило… помирать собрался… лежал, стонал… и ни одна падла водички не поднесла. А наш боцман, та еще крыса, прими душу его, Вотан, все приходил да посмеивался, мол, упертый я, не желаю с очевидным примириться. Так какое ж оно очевидное? От как на пятый день-то крысы ко мне вышли и водицы принесли, тут-то я и понял, что не в мачте дело…
Он растирал тело Гавела, которого и хватало лишь на то, чтобы поскуливать под крепкими ведьмачьими пальцами. Они тянули, крутили, сжимали, словно наново лепили.
– Вот так… еще немного – и на человека похожим станешь.
Полотенце полетело под ванну, а Гавелу протянули халат, тоже махровый, розовый и с голубочками.
– Ну извини. – Аврелий Яковлевич хохотнул. – Какой нумер, такие и халаты… погоди, через пару годочков будешь сам выбирать, которые по вкусу. Идти-то можешь?
– Д-та… – Из горла вырвался сип.
– Ага… ну тогда пошли. – Ведьмак приобнял Гавела. – Давай, давай, не ленись. Ты парень крепкий, даром что тощий… припозднился, конечно… да и ладно… сколько тебе?
– Пятьдесят четыре…
– Ну… я в тридцать девять очнулся… говорят, чем позже, тем оно и крепче… а в тебе силы изрядно… иные опытные после мертвяцкого круга сутками пластом лежат, ты ж ничего… стоишь… и вон, сейчас накормим тебя, глядишь, легче жить станет.
Гавел шел.
Он слабо понимал, что с ним происходило и происходит, но стоило закрыть глаза, как вставало перед ними лицо женщины, столь прекрасной, что…
– Не торопись, – одернул Аврелий Яковлевич, – до нее мы еще доберемся. Сначала тебя в порядок привести надобно.
Он усадил Гавела за стол.
А на столе возвышалось нечто огромное, щедро украшенное белыми бантами и сливками.
– Сладкое – очень полезно. – Ведьмак отрезал кусок и поставил перед Гавелом: – Ешь.
Ел.
Поначалу потому, что надо есть. Потом пришел голод, и такой зверский, что Гавел вяло удивился – никогда-то прежде, даже перебиваясь с овсянки на постный кисель, он этакого голоду не испытывал.
– Вот и ладно… вот и умница. – Аврелий Яковлевич сгребал масляные розы ложкой, и Гавел только и мог, что рот открывать.
Голод не утолялся. И Гавел испугался, что сейчас лопнет, но так и останется голодным…
– Пройдет. Потерпи.
От торта осталась едва ли половина, когда Гавел ясно осознал, что неспособен больше проглотить ни кусочка.
– Все? Ну ты… – Аврелий Яковлевич, сняв сахарного голубка, сунул его в рот и захрустел. – Слабый… замученный… рассказывай давай…
– Что?
Голос вернулся.
А с ним усталость, даже не усталость, а престранное ощущение, что его, Гавела, пропустили через мясорубку, а после собрали по кусочкам.
– Все, дорогой мой… с самого начала…
И Гавел, сонно моргнув… – комната вдруг сузилась до глаз Аврелия Яковлевича, которые, вот диво, были разного цвета. Левый зеленый, а правый – карий… или наоборот? Как ни силился Гавел разглядеть, не удавалось…
Но говорить он говорил.
Про детство свое… про старуху, тогда она еще не была старухой, а матерью… про отца, слабого и пьющего… про братьев своих, которые появлялись на свет, но жили недолго, вскоре переселяясь из старого дома на местное кладбище… про скандалы… про то, как хирела, приходила в запустение отцовская лавка… про соседок, с которыми матушка перессорилась, а били Гавела.
Не соседки – дети их, сбивавшиеся в стаю.
Он пытался давать отпор, но не получалось…
…про свой побег из отчего дома в пятнадцать лет… про Познаньск и грузчиков, среди которых подвизался… про университет, куда попал случайно, но остался, одержимый новою мечтой – стать ученым человеком. Про мытье полов и подсобные работы на кухне… про учебу, что Гавелу нравилась, хотя и давалась непросто…
…про первую его статью, пустую, о работе попечительского комитета и приютах сиротских… о том, что отметили ее… и про статьи иные, за них платили гроши, но Гавел собой гордился.
Про то, как вернулся в отчий дом, желая похвастать тем, чего достиг…
Не перед кем.
Отец умер, а мать, уже как-то в старуху превратившаяся, вцепилась в Гавела клещом. Пришлось лавку продать за гроши, а дом и того дешевле… она же жаловалась на здоровье… и услал лечиться на воды.
Мать все-таки.
Рассказывал и про «Охальника», где платили прилично, и про собственные вялые попытки жизнь обустроить хоть как бы… и про то, что устал он…
– Вот оно как. – Аврелий Яковлевич подсунул очередной кусок торта, который Гавел принялся есть руками. Он снова был голоден. – Ничего…
– Что вы со мной сделали? – спросил Гавел, потому как устал уже бояться.
– Я? Помог силе выбраться.
– Какой силе?
Аврелий Яковлевич сел, скрестивши руки на груди.
– Обыкновенной. – Он дернул себя за бороду. – Той, которая тебе от матери досталась… колдовка она… а ты – ведьмак.
Колдовка?
Ведьмак?
Странное он говорит.
Аврелий Яковлевич поднялся.
– Дар, он разным бывает, особливо у женщин… люди говорят про светлый и темный, но это неверно. Свет и тьма в каждом имеется, и только от человека зависит, чего в нем больше будет. А дар же… это сила. Много ее, мало – дело третье… но одна сила рождается от собственной души человеческой, сути его, а другую он от мира берет. И ладно, ежели от солнца или воды, от земли, огня. Но такую силу взять умение надобно. Куда как проще из иной живой твари вытянуть.
Гавел потрогал себя за руку.
Он – ведьмак?
– Вот она и тянула. Скандалить любила, это верно… ей-то с криком сил прибывало, а вот от иных людей, так напротив… отец твой, верно, язвою мучился? И почечными болями? Печень пошаливала? Да и сам весь больным был?
Гавел кивнул.
Он ведьмак. А старуха – колдовка… странно… она просто старуха. Склочная. Занудная, но…
– Не веришь? – Аврелий Яковлевич уселся напротив и пальцы в сахарной трухе облизал. – Это зря… такая колдовка – навроде упыря. Частенько она и сама не понимает, чего делает. Точнее, понимает, что когда рядом кому-то плохо, то ей, напротив, хорошо. Вот и пытается делать так, чтобы все время плохо. А главное, примучают они человека, заморочат, вот бедолага и терпит, день за днем, год за годом, пока вовсе в могилу не сойдет. Тебе еще повезло.
– В чем?
Везучим Гавел себя не ощущал.
Выходит, что мать его… и дети… братья, которых хоронили… и отец с его постоянными жалобами, кашлем кровавым…
– Живой остался, – жестко произнес Аврелий Яковлевич. – И правильно мыслишь. Прочих-то она высосала…
Гавел обнял себя, пытаясь справиться с дрожью.
Ложь.
Зачем ведьмаку врать?
– Тебя вот оставила… – Аврелий Яковлевич премерзко ногтем по столу постукивал. – Сила в тебе немалая, да только матушка твоя не давала ей подняться… и до самой бы смерти не дала бы. А там, глядишь, и новую жертву нашла.
– После смерти?
– После твоей, дорогой мой, смерти. Ешь давай. А то глядеть тошно, кости одни… но ничего, как говаривал мой наставник, были бы кости, а мясо уже нарастим.
И Гавел, отбросив стеснение, снял масляную розу, сам удивляясь, куда в него столько-то лезет.
– Самая крепкая магия на крови оттого, что через кровь чужую жизненную силу вытянуть проще простого. Одно, что у голубя каплю возьмешь, у кошки – две, а вот с человека крепко поиметь можно. Ему богами бессмертная душа дадена, и ежели исхитриться, добраться до этой души, то и обретет ведьмак или колдовка источник собственный, не то чтобы вовсе бездонный, но такой, которого надолго хватит. К счастью, связать душу очень непросто…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?