Текст книги "Хельмова дюжина красавиц. Ведьмаки и колдовки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/helmova-dyuzhina-krasavic-vedmaki-i-koldovki-92704.jpg)
Автор книги: Карина Демина
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
…торопится.
Бежит почти, хотя великоможные панночки и не бегают, неприлично это; но тот, который прячется в ней, лишь смеется. И Богуслава вместе с ним – до того нелепой показалась ей собственная мысль. Неприлично? О да, скоро приличия потеряют свое значение…
Она толкнула Тиану легонько; со стороны все гляделось так, будто бы Богуслава лишь задела ее подолом платья… но Тиана покачнулась…
…и полетела по лестнице, чтобы замереть у подножия ее нелепою тряпичной куклой.
И тот, который жил в Богуславе, выглянул, желая убедиться, что она, мешающая хозяйке, и вправду мертва… лежит, не шевелится.
Дышит ли?
– Мамочки! – послушно завизжала Богуслава, удивляясь тому, до чего неприятным, скрежещущим стал голос.
А в воздухе запахло кровью.
Свежей.
Сладкой… слаще яблок и меда… и тот, который жил в ней, с преогромным наслаждением вдыхал этот аромат, рассказывая о том, как потом, позже, когда хозяйка изменит мир, они с Богуславой напьются досыта… и голод, снедающий их обоих, утихнет.
Потом…
…когда луна нальется истинною силой. Уже недолго ждать.
Утром Себастьяна вновь попытались убить.
Спустился он к завтраку поздно, заранее ненавидя и полезный свекольный сок свежего отжима, и вареную спаржу, и даже морковную запеканку. Себастьян с нежностью и тоской вспоминал краковельскую колбасу, а заодно уж Лихославову невесту, к которой приближаться и вправду не следовало.
…и про туфли, которые были тесны, думал.
Это было неприятно.
И странно.
Обувь шили по мерке, как и платья… и вчера только доставили новую пару, весьма панночке Тиане приглянувшуюся – да и как устоять девичьему сердцу против кремового атласу, расшитого стеклярусом? И еще бантики. К бантикам у панночки Тианы было особо нежное отношение.
А нынешние просты.
Не атлас – кожа, и дубовая какая-то… каблук высокий, тонкий. Идти приходится осторожненько… и Тиана с извечною ее торопливостью отстраняется, уступая место Себастьяну… пальцы жмет, пятку натирает, и с каждым шагом – все сильней.
А тут лестница, всего-то ступенек двадцать, но выглядит едва ли не бесконечною…
…ковер убрали.
Это Себастьян отметил машинально, обеими руками хватаясь за перила, и почти не удивился тому, что перила эти оказались скользкими…
Конкурсантки спешили на завтрак.
В молчании.
И панночку Тиану обходили стороной, лишь эльфиечка бросила раздраженный взгляд… ну да, разочаровалась она в легенде-то… легендам срыгивать не положено, как и разговаривать с набитым ртом. Легенда должна быть далекой и прекрасной, аки звезда…
Тьфу, и лезет же в голову поутру всякая ерунда…
…но главное, что лестница длинная.
Каблуки тонкие.
Туфли тесные, и юбки еще к ногам липнут, того и гляди – спеленают…
…этого дожидаться не стали. Достало малости – легкого, будто бы случайного толчка в плечо… и Тиана покатилась по ступенькам… Себастьян успел сжаться в комок.
Было не столько больно, сколько неприятно…
– Мамочки! – донесся истошный визг, кажется, Богуславы…
…а ведь она шла следом.
Точно.
Шла и толкнула, словно бы невзначай. Иным бы разом Себастьян не обратил бы внимания на этакое легкое, скользящее прикосновение… но тут туфли.
И каблуки.
Скользкий поручень, точно специально натертый воском. А может, и специально?
Себастьян сел, потирая шею.
– Ох и скользкие у вас ступеньки, панна Клементина! – сказал он, глядя на хозяйку Цветочного павильона снизу вверх, с должной толикой огорчения. – Прям сил нет!
– С вами все в порядке? – Она произнесла это с искренним беспокойством.
Надо же…
И на Богуславу взгляд быстрый кинула, но тотчас спиной повернулась.
– Нос разбила. – Себастьян вытер нос ладонью и руку поднял, чтоб все видели, что рука эта – в крови…
Ноздри Богуславы дрогнули, и сама она подалась вперед. Нехорошее движение, уже почти нечеловеческое… и поза сама, локти прижаты к бокам, пальцы растопырены, шея вытянута, и рот приоткрыт; стоит, слюну сглатывает часто, неспособная отвести взгляд от раскровавленной ладони.
Еще немного – и бросится.
Нет, отступила, попятилась, вскинув руку, рукавом заслоняясь от неприятного зрелища.
– Нос – это ничего, – сказала Тиана, вытирая ладонь о подол. – Вот я в детстве как-то упала и на гвоздь головою налетела… ничего страшного, распорола кожу только, но зато кровищи было… жуть! Шили потом!
Богуслава исчезла.
Не нравятся разговоры о крови? Или напротив – чересчур нравятся?
Зря не поверил Ядзите. Как есть одержимая, и давно, если тварь, в душу пробравшаяся, уже и тело обжила…
– Вы встать можете?
– Встать могу. – Тиана поднялась.
– А идти?
– Идти не могу… каблук сломала! Панна Клементина! Эти каблуки – сущее издевательство! А ну как кто бы другой сверзся? Я-то ладно, про меня еще дядечка говорил, что я завсегда на ноги падаю, даже тем разом, когда с голубятни сиганула! Нет, это-то давненько было, и упала я аккурат на сено, уж больно удачненько привезли его… я вообще везучая…
Себастьян сказал это громко, чтобы все слышали.
– Мы очень рады, – сдержанно и отнюдь не радостно ответила Клементина, поддерживая Тиану под руку, – что ваше везение вам не изменило…
…о да, оно еще понадобится.
Себастьян вдруг четко осознал, что до полнолуния осталось не так и много времени, а значит, панночку Белопольску будут изводить с утроенной силой.
И не ошибся.
…к обеду прислали букет ядовитых роз, который Тиана от щедрот душевных попыталась всучить панне Клементине. А то ж самой ей цветочки только и делают, что шлют, и если от королевских избавиться никак не выйдет, то этими, чужими, сам Вотан поделиться велел…
…Клементина не обрадовалась, но и перечить не стала. Розы со смертельным ароматом остались в холле, ненадолго, не прошло и четверти часа, как этот букет сменился иным, почти таким же…
…а золотая цепочка с кулончиком и отсроченным проклятием отправились в унитаз… совершенно случайно, как иначе… и Тиана искренне и громко о ней горевала… ей так же громко, но отнюдь не искренне сочувствовали…
…скрип люстры, что медленно, но неумолимо сползала с цепи, Себастьян услышал загодя и еще возмутился, потому как под люстрою этой стоял не один, но в компании его высочества, для которого, естественно, запретов не существовало. Во всяком случае, Клементина, встретив высокого гостя, не посмела отказать ему в визите.
И вот теперь оный гость, облобызавший Себастьянову руку до самого локтя, стоял себе под люстрой, рассказывая очередную историю из королевского бытия… история, верно, казалась ему увлекательной и где-то забавной, отчего его высочество изволили смеяться…
…и не замечать люстры.
А она сползала все быстрее, не оставляя Себастьяну выбора… и когда зазвенели хрустальные подвески, он решился.
С громким визгом:
– Мышь! – он бросился на шею его высочества, который от этакой прыти несколько растерялся, но девицу визжащую подхватил, правда, не подрассчитал, верно, что оная девица его на голову выше и отнюдь не отличается худобой.
Матеуш честно попытался удержать панночку Белопольску, рвущуюся бежать подальше от страшного зверя… но не сумел.
Он вдруг оказался на полу, погребенный под ворохом юбок…
…а в следующий миг с грохотом, звоном и пылью рядом осела люстра.
– Мышь! – развела руками Тиана и, наклонившись к королевскому уху, призналась: – С младенчества мышов боюсь! Они такие… серые… мелкие и с хвостом…
– С хвостом… – Матеуш повторил это, глядя на люстру, металлический остов которой погнулся… и его высочество, воображением обладавший живым, живо представили, как металл этот, украшенный двумя сотнями хрустальных подвесов, падает ему аккурат на голову… и голову пробивает… а самого Матеуша стирает в кровь.
– Мышь… – сглотнув, повторил он, – это… это серьезно…
– А то! В прошлым годе дядечка жаловался, что они все зерно в амбаре пожрали! А я ему говорила, что это не токмо мыши…
Слезать Тиана Белопольска не торопилась, а Матеуш не протестовал.
Он лежал, глядя снизу вверх, и надо сказать, что картина королевским очам открывалась весьма прелестная…
…кто-то бегал, кричал…
…кажется, интересовался самочувствием, но Матеуша весьма мало волновала поднявшаяся вокруг суета. Он был жив… благодаря мыши и панночке Белопольской, которая вдруг вспомнила, что не просто так сидит, а на его высочестве; можно сказать, на глазах у многочисленных свидетелей бессовестно попирая королевскую власть.
Власть в лице Матеуша была не против…
– Ой, чего творится… – протянула Тиана, кое-как сползая с его высочества. И, вставши на четвереньки, огляделась. – Это люстра ухнула, да?
– Д-да. – Его высочество с неудовольствием отметили, что коленки-то дрожат…
…и не только коленки.
– Люстра. Упала, – повторил он, поднимаясь.
Тоже на четвереньки.
И носом уперся в длинный, но прехорошенький нос Тианы… а раскраснелась-то как… и растрепалась… чудо до чего хороша… волнуется, переживает, дышит часто, и сам Матеуш дышать начинает, пусть бы и меловой пылью, которой припорошило темные кудри Тианы.
– Жуть! – сказала она и срыгнула. Должно быть, от нервов.
Бедняжечка.
Испугалась.
– Не бойтесь, – сказал Матеуш, подвигаясь ближе. Он осознавал, что нехорошо ползать на четвереньках, но ничего не мог с собою поделать. И, кое-как сев, приобнял панночку за плечи. – Вы… вы, дорогая моя Тиана…
От ручки ее пахло пылью, и камнем, и еще кровью… когда только пальчики свои ободрать сумела.
– Вы мне жизнь спасли!
– Скажете тоже. – Она плечиком повела, и плечико это весьма изящно выскользнуло из ворота… платье успело треснуть и съезжать начало, но было вовремя остановлено Тианой. Сама она зарделась и губку закусила.
– Скажу! – с пылом ответил Матеуш.
Пережитое заставляло острее ощутить жизнь во всех ее проявлениях…
– Вам, моя дорогая, я теперь обязан… не спорьте… хотите, я вам орден вручу…
– Спасибо… – Себастьян вовремя прикусил язык, с которого едва не слетело: «У меня уже есть один». И, придерживая расползающееся платье уже обеими руками, попросил: – Вы лучше шоколадом… шоколад, он, знаете ли, волнение крепко снимает! Вот у дядечки моего супружница как переволнуется, так сразу за шоколад. Сядет и грызет, грызет… целиком от плитки отгрызает! А попросишь кусочка, так не поделится… мол, невместно мне ее шоколад ести… сквалыжная она! Я-то шоколад люблю…
…зря сказал.
Спустя полчаса, кое-как отбившись от излишне назойливого целителя, который то ли выслужиться желал, то ли почуял неладное, но все норовил ручку пощупать, Тиана лежала в постели.
В шелках, кружевах и с уксусным компрессом на высоком лбу.
Матеуш, успевший сменить облачение, сидел рядом, да не просто сидел, а кормил Тиану шоколадом. И кусочки, паразит венценосный, выбирал крошечные, совал в рот… и еще в глаза заглянуть норовил.
– Вы так храбры…
– Да вы что! – Себастьян брал шоколад аккуратно, норовя не обслюнявить королевские пальцы. Во-первых, выглядели оные не слишком-то чистыми, во-вторых… правда об этой истории рано или поздно выплывет на свет божий.
На плаху Себастьяну не хотелось.
И в ссылку тоже.
– Я мышей боюся! И еще пауков… – Вспомнил давешний подарок и, не удержавшись, поскреб шею. – Бабочков опять же.
– Вы боитесь бабочек?!
– Ага.
– Почему?
…потому что от таких бабочек противоестественные наклонности подцепить можно.
– Да… – Себастьян осторожно принял очередное подношение, мысленно прикинув, что запасов шоколада в коробке, которая стояла на коленях его высочества, хватит дня этак на два. – Вы когда-нибудь вблизи бабочку видели?
Матеуш наклонился, точно желая одеяльце поправить… ну-ну… Себастьян тоже, случалось, поправлял… сначала одеяльце, потом простыночку…
– Это ж жуть невообразимая! У нее глаза огромнющие. Огнем горят. И усы… и сама она лохматая… а крылья в чешуе…
– Дорогая, вы уверены, что про бабочек говорите?
– А то!
– Огнем горят, значит… и крылья в чешуе. – Матеуш, кажется, представил себе этакого монстра и вздрогнул. – У вас, дорогая моя Тиана, очень оригинальный взгляд на… обычные вещи.
…ну да, обычные… что необычного в привороте?
– Мне жаль, я не знал об этом вашем страхе… – А теперь взгляд у его высочества стал весьма задумчив, кажется, они прикидывали альтернативные варианты. – Впредь обещаю быть осторожней… щадить ваши чувства… – И наклонились еще ниже.
Себастьян вжался в подушки…
– Скажите, чего вы еще боитесь…
В выпуклых белесых глазах его высочества ненаследный князь увидел решимость.
– Крысюков. Пауков. Про пауков я вроде говорила… и ящерок. Змей. Темноты. И когда сзади орут…
– Клянусь, я сзади орать не стану…
– Колдовок боюсь… у нас в городе жила одна старуха, натуральная колдовка! С носом кривым. И на глазу бельмо… вот ежели бельмо на правом, то это еще ничего…
Его высочество, выдохнув:
– Да…
…склонились еще ниже… а подушки сделались плотными, и сколь Себастьян ни старался, сколь ни ерзал, отодвинуться не вышло.
– Я… вас очень внимательно слушаю…
…еще ниже, носом носа касаясь. И от этакой интимности прямо кулаки зачесались. Себастьян их на всякий случай под одеяло спрятал.
– Да… нечего слушать… я уже все…
Матеуш вытянул губы трубочкой и попытался-таки поцеловать…
…Себастьян взвыл, вскакивая…
…но его высочество взвыли еще громче и отпрянули, прижимая к губам руки…
– Фто это было? – спросил он отнюдь не любезным тоном.
– Дядечка… п-подарил… – Себастьян прижался к стене, не спуская взгляда с королевича.
Тот же медленно, недоверчиво ощупывал распухшие губы, которые медленно наливались нездоровым багрянцем.
…вот спасибо, Аврелий Яковлевич, за заботу, только предупредить мог бы!
– К-кулончик, – слегка заикаясь, Себастьян вытащил из-под длинной рубашки вышеупомянутый кулончик, – н-на всякий случай.
Матеуш издал долгий, протяжный звук, от которого Себастьяново сердце оборвалось.
– Чтоб не с-соблазнил никто… д-до свадьбы.
Его высочество, продолжая ощупывать губы, кивнули.
До свадьбы, значит.
Он не был зол, скорее несколько раздражен и удивлен; но удивление это в новообретенной жизни, которая продолжалась, несмотря на люстру, было чем-то вполне себе естественным.
А Матеушу казалось, что он разучился удивляться.
…и смеяться… тем паче если над собой… а ведь и вправду смешно… соблазнитель… губы онемели, распухли и цвета стали уже не красного – пурпурного.
Королевского весьма.
И он, тряхнув головой – жест этот никак не увязывался с венценосным образом, а потому вытравливался воспитателями с особым тщанием, как и привычка грызть ногти, – рассмеялся. Громко.
Неприлично.
И долго. Гортанный некрасивый смех его, который многочисленным гувернерам так и не удалось облагородить, был слышен далеко за пределами комнаты. Но Матеушу впервые было наплевать.
Он живой.
И жизнь прекрасна, даже когда губы на пол-лица расползлись. Тиана же, опустившись на шелка и кружево, вцепилась в одеяло, натянула по самый нос и из-за этой ненадежной преграды внимательно наблюдала за королем.
– А… а шоколад очень вкусный, – сказала она, когда Матеуш отсмеялся. – К губам надо медень прижать. Меня как-то пчела укусила… у дядечки ульи стоят, медок собственный дюже хороший, но пчелы злющие, что выдры! И я пейзажу писала, а она как подлетит! Как в губу вцепится! Та и распухла… вот мне стряпуха подсказала медня приложить, чтоб спухлость прошла… и прошла…
Звенел голосок панночки Белопольской, которая, конечно, не особо умна, но прелесть, что за дурочка… и птицы за окошком пели…
…и розами пахло.
И лето горело во всей его летней красе…
Как бы там ни было, но Цветочный павильон его высочество покинули пусть и с распухшими губами, но в настроении великолепнейшем.
До свадьбы, значит?
Будет ей свадьба… вот сразу после конкурса и будет…
…терпение не относилось к достоинствам Матеуша.
Глава 4,
где повествуется о родственной любви, которая в иных обстоятельствах мало от ненависти отличается
Боги даруют нам родственников; друзей, слава богу, мы выбираем сами.
Из откровений Себастьяна Вевельского, сделанных им в минуты душевного подъема
Лихо вернулся за полночь.
И ни слова не сказал, но сгреб Евдокию, уткнулся холодным носом в шею, да так и замер. Стоял мокрый, взъерошенный… и пахло от него вином.
– Лихо…
– Все хорошо. – Он все же заговорил. – Все хорошо, Ева… он к тебе больше и близко не подойдет…
– Не подойдет, – согласилась она просто потому, что сейчас чувствовала: надо было соглашаться.
И пряди мокрые разбирать. И рубашку стянуть, которая прилипла к коже, а кожа эта побелела… придумал тоже – среди ночи купаться… или топиться?
– Не подойдет…
– Конечно, а если подойдет, то я его… канделябром, – сказала и не выдержала, рассмеялась. – Я подумала, что насмерть… представляешь, если бы и вправду насмерть? Не то чтобы сильно жаль, но ведь судили бы… и на виселицу.
– Женщин не вешают.
– Тогда что?
– За непредумышленное убийство? – Лихо переспросил и нахмурился, словно и вправду раздумывая, что грозило бы Евдокии, окажись голова старшего актора не такой прочной. – Сослали бы в приграничье, на поселение…
– Ну приграничье всяк лучше плахи.
Он не злился. И не собирался Евдокию обвинять. И конечно, она-то ни в чем не виновата, но… неприятно.
– Я бы не позволил тебя обидеть…
А глаза уже не синие, желтизной отливают волчьей… не глаза – злотни новенькой чеканки.
– Лихо…
– Все хорошо, – повторил он, улыбаясь какой-то на редкость беспомощной растерянною улыбкой. – На самом деле все хорошо…
Ложь.
Но не в том, что случилось недавно, потому как происшествие это было несуразицей, глупостью, и Лихо понимает, иначе не пришел бы.
Позволил себя уложить.
И Евдокия рядом легла, голову на плече пристроила.
– Рассказывай, – велела, хотя и не думала, что он подчинится.
Но Лихо, коснувшись губами макушки, заговорил:
– Мы с Себастьяном ладили. С остальными сложно… нет, я люблю всех своих братьев и сестер тоже, но… с ними было не так. Велеслав вечно жаловался… Яцек – чуть что, так и в слезы… прочие – вообще малышня… а Бес – он веселый…
– Погоди. – Евдокия отстранилась. – Он твой… брат?
– Старший, – кивнул Лихослав.
– То есть ты… князь Вевельский?
– Буду когда-нибудь. Но да, а что?
– Ничего.
Но локтем в бок толкнула, вымещая раздражение.
И ведь умом-то понимает, что Лихослав не виноват в прошлых бедах, даже не Евдокииных, а семейства ее, но все одно обидно.
Князь.
Вевельский… так это получается, что потом, после свадьбы, сама Евдокия княгиней станет? Мысль эта показалась ей столь нелепой, смешной, что Евдокия фыркнула.
Какая из нее княгиня?
Недоразумение одно.
– Не волнуйся, этот титул… ерунда одна… – Лихо перевернулся на бок и, в глаза заглянув, тихо добавил: – Если он вообще мне достанется… по праву он должен Себастьяну принадлежать. Но отец решил, что… он не любит странностей. А Бес всегда был странным… я-то многого не помню по малолетству, зато вот понимаю распрекрасно, что если отец про меня дознается, что я…
– Волкодлак.
– Да. – Он потерся щекой о ладонь. – Он вполне способен еще один отказ написать.
– Как?!
– Обыкновенно. В Статуте имеется пункт о чистоте крови, а моя теперь, сама понимаешь… – и замолчал, напрягся вновь, разве что не скалится.
Вот бестолковый.
– Поэтому если ты решишь, что…
– Сбежать вздумал? – Евдокия дернула за жесткую прядь.
– Я?
– Ты! Все вы, как девицу в постель уложить надобно, золотые горы словесами сыплете, а как в храм идти, разом десять причин находится… то он не князь, то волкодлак… нет уж, дорогой, раз обещался…
– Обещался – женюсь. Ева…
– Что?
– Ничего. – Высвободив ее руку, Лихо прикусил пальцы. – Ты и вправду не боишься?
– Того, что тебя титула лишат?
– И этого тоже…
– Этого – точно не боюсь. – Нужен Евдокии княжий титул, примерно как козе телескоп.
– А того, что я… вдруг они ошиблись? И крови хватит, чтобы обернуться…
…а вот этого он сам боялся.
– Лихо, скажи, если бы был хоть малый шанс на то, что ты волкодлаком станешь, тебя бы выпустили оттуда? – Она спрашивала, в глаза глядя.
Дрогнул.
Отвернулся и ответил:
– Нет.
– Дай угадаю, свои бы и прибили… а после прислали письмо, что, мол, погиб во славу короля и отечества?
– Да.
– Но ты живой и здесь.
– Живой и здесь, – повторил он, точно сам себе до конца не веря.
– И значит, не бывать тебе полноценным волкодлаком.
Поцеловала в холодную щеку.
– А если и так, – сдаваться этот упрямец не был намерен, – хватит и того, что скажут, если вдруг выплывет… рано или поздно, но выплывет… скандал случится…
– Напугал.
– Нас перестанут принимать в свете…
– Меня и до того не принимали.
– Ты упрямая.
– Я, между прочим, замуж в кои-то веки собралась, а ты мне тут чинишь препятствия. – Евдокия легла на живот, так сподручней было его разглядывать. – Волкодлак и… волкодлак… зато если с волчьей кровью, то однолюб… сам говорил…
– Когда?
– В поезде!
– Так мало ли что я там говорил! Переволновался, вот и нес всякое…
Улыбается. И улыбка – вполне себе человеческая, а что клыки слегка выглядывают, так это на луну.
– С чего это ты там переволновался?
– А не помнишь? Ты меня крендель украсть заставила!
– Я заставила?!
– Ты. – Лихо щелкнул по носу. – Прямо-таки потребовала… мол, не принесешь крендель, не будет разговора…
Врет, не так все было! Но возмутиться Евдокии не дали.
– Ева… значит, не передумаешь?
– А тебе хочется, чтобы я передумала?
– Нет, я… боюсь, что ты передумаешь.
– Не бойся. Не передумаю. Ты на мне женишься. И мы будем жить долго и счастливо… а если вдруг слухи пойдут, то и леший с ними. Уедем из Познаньска… в Краковель, у маменьки там дом… но мы лучше свой купим, где-нибудь за околицей, чтоб любопытных поменьше. С подвалом и цепью…
– Зачем?
– Тебя сажать стану, ну если вдруг на полную луну выть вздумаешь. А шерсть и вычесывать можно… я слышала, что собачья шерсть очень теплая, из нее еще пояса вяжут, от ревматизму.
– Жестокая!
– Практичная. Представь, какой прибыток! Тебе-то ничего и делать не надо, сам порастешь…
Он не выдержал, рассмеялся, должно быть представивши, как сидит на цепи, а Евдокия с крупным овечьим гребнем шерсть дерет, приговаривая, что та нынешней луной особо длинная и хорошо блестит…
– Опять же на охоту тебя выпускать можно будет…
Смеялся тихо, но на душе от смеха его становилось радостно.
– Практичная… как есть практичная… – Лихо прижал к себе. – Замечательная…
Успокоился.
И лежал, разглядывая потолок, молчал, но молчание в кои-то веки было не тягостным. Евдокия не мешала, она сама пыталась представить будущую их жизнь, настоящую…
Какую?
Какую-нибудь, хорошо бы счастливую… имеет же она, Евдокия, право на счастье? Княгини из нее не выйдет, это точно… и что скажет Тадеуш Вевельский о такой невесте? Не обрадуется… или напротив? Дела-то семейные, Лихо сам признался, идут плохо; а за Евдокией деньги стоят… и значит, примут. Деньги точно примут, а вот ее…
…если подумать, то купеческая кровь в чем-то сродни волкодлачьей. Вреда-то от нее нет, а стыдно… нет, прочь такие мысли.
Лихо не позволит обидеть.
Ему Евдокия верила.
– Мы виделись-то с большего летом… Беса в имении держали… он же лет до шестнадцати вовсе уродцем был.
Странно этакое представить.
– Горбатый и с хвостом, и еще характер его упертый, если чего решит, то сдохнет, а исполнит… но характер ладно, а вот хвост его отцу поперек горла был. Ну и остальные… они на отца смотрели… нет, не подумай, что он плохой. Обыкновенный человек. Боится непонятного. В общем, с Бесом оно понятно, а из меня князя делали.
– Это как? – поинтересовалась Евдокия.
– Обыкновенно. Учеба… манеры… и манеры важнее учебы… чтоб держаться умел, отца не опозорил. Он страшно боится позора… и скандалов жуть до чего не любит.
Лихо провел ладонью по спине, не то ее успокаивая, не то сам успокаиваясь.
– Он думал, что Бес до конца своих дней будет в поместье сидеть. Нет, смерти не желал, но… чтобы на люди не показывался, не напоминал о своем…
– Уродстве?
– Да. А он взял и сбежал. В полицию пошел… князья Вевельские никогда в полиции не служили. Армия – дело другое, армия – она изначально для благородных. А вот мошенников ловить, отребье всякое… отец тогда кричал так, что покраснел весь. Требовал, чтобы контракт разорвали…
– Не получилось?
…не получилось.
И давно все было, а надо же, Лихо все распрекрасно помнит. И отцовский бас, от которого, казалось, стекла дрожали, и сами эти стекла, серые, затянутые рябью дождя, словно рыбьей чешуей облепленные. И старый вяз за ними, на который он, Лихо, пялился, когда становилось вовсе невмоготу…
Как сейчас.
Сидел над книгой, читал, а что читал…
…помнит и сухое лицо очередного гувернера, которые менялись так часто, что Лихо давно уже перестал воспринимать их как людей.
Функция.
Из тех, которыми полна тетрадь по арифметике. Функции не даются, и с латынью у него неладно, да и, кажется, со всем, помимо фехтования и верховой езды. Вот лошадей Лихо любит.
А лошади – его.
И в тот день он думает лишь о том, что из-за дождя прогулку, скорее всего, отменят… а отец все орал… кажется, на мать.
– Не отвлекайтесь, – сказала функция-гувернер, стукнув указкой по столу.
Он бы и рад, но… тоска…
…а скандал все длится и длится… и когда гувернер все-таки уходит – он исчезает как-то незаметно, растворяясь в огромном и раздражающе пустом доме… Лихо запрещено выходить из классной комнаты. У него есть задание, которое он должен сделать; но арифметика с геометрией в голову упорно не лезут; и он выбирается из-за стола, снимает жесткие ботинки и на цыпочках крадется к двери.
Подслушивать нехорошо, недостойно князя, но Лихо уже устал пытаться быть достойным, все равно ведь не получится… и любопытно.
Он обманывает старые скрипучие петли, и дверь отворяется почти беззвучно, выпуская голоса.
– …это все ты! – Отец уже хрипит.
Он расхаживает по гостиной с газетой, которую держит в кулаке, и кулаком потрясает. А матушка неподвижна. Отвернулась, будто бы разглядывает цветочную композицию. Лихо не видят.
– Ты его распустила! Потакала во всем! И что теперь?
– Ничего стгашного, догогой. – Тон матушки спокоен, но спокойствие это обманчивое, Лихо видит, что она зла, но не способен понять, на кого. – В конце концов, может, Себастьян отыскал свое пгизвание.
– Ловить шпану по подворотням?!
– Кто-то должен делать и это.
– Кто-то пусть и делает! Но мой сын не будет…
– Твой сын уже это делает. – Матушка позволила себе улыбнуться и произнесла мягко, успокаивая: – В честном тгуде нет ничего позогного.
Зря она это сказала.
Отец побагровел.
Захрипел. И, скомкав газету, швырнул в маменьку. К счастью, не попал.
– Это… это ты его подбила! Мой сын позорит родовое имя!
– Тем, что желает служить?
– В полиции! – взвыл отец. – Служить в полиции! Под началом какого-то… да мои предки…
– Думаю, отнеслись бы к ситуации с пониманием.
– Ты… ты ему потакала… во всем… ты… я…
– Успокойся, догогой. Ты дугно выглядишь. В твоем возгасте подобные волнения чгеваты. – Матушка подошла к низкому столику и, плеснув в бокал виски, подала отцу. – Выпей.
Бокал полетел в стену.
А Лихо вцепился в ручку, не зная, как быть – войти или…
– Ты… ты думаешь, что отомстила?
– Помилуй, догогой, газве у меня есть пгичины для мести? – Как показалось, матушка произнесла это с насмешкой, которую услышал не только Лихослав.
– Я тебя… – Отец рванул воротничок рубашки, и серебряные пуговицы дождем посыпались на пол. – Я тебя в монастырь отправлю… за твои шашни…
– Боюсь, сейчас не те вгемена, догогой, – тем же спокойным, слегка насмешливым тоном отвечала матушка. – Ты, конечно, можешь подать на меня в суд… но сомневаюсь, что пгилюдное газбигательство пойдет на пользу князьям Вевельским. Не говогя уже о том, что и мне найдется чего сказать…
Она обошла отца, двигаясь с обычной своей неторопливостью, и Лихо едва-едва успел отступить.
– Я была с тобой тегпелива, Тадеуш, – произнесла княгиня Вевельская, остановившись у двери. – Но ты долго испытывал мое тегпение. Не заставляй меня вспоминать о… нашем бгачном контгакте. Помнится, там есть пункт о том, что в случае газвода я могу тгебовать возвгащения пгиданого.
– Третьей части, – глухо уточнил отец.
– Тгетьей части… мне хватит и этого. А вот хватит ли у тебя сгедств, догогой, чтобы отдать мне эту тгетью часть?
Отец молчал. И матушка, мягко улыбнувшись, произнесла:
– Не будем ссогиться по пустякам… хотя бы гади детей…
…наверное, ей следовало инициировать развод раньше, тогда, глядишь, и сумела бы получить хоть что-то из остатков приданого.
А она ждала.
Ради детей.
Ради эфемерных приличий, которые когда-то и для Лихослава имели значение, а теперь вот самому смешно.
Женщина, от которой остро, притягательно пахло свежим хлебом, лежала рядом и слушала. Она была живой и горячей и по праву принадлежала Лихо, но он все одно трогал ее, убеждаясь, что не мерещится. И петля под сердцем таяла, не та, колдовская, по дури прихваченная, а другая, о существовании которой Лихо и не подозревал.
– Потом-то решили, что, раз контракт разорвать нельзя, надобно пользоваться… дескать, князь и простым людям служит… Бесу это не по нраву было, но тут особо ничего не сделаешь. Пишут. Славят. А уж после той истории с Познаньским душегубцем… он второй год служил… женщин стали находить убитых. И не просто там… он их душил, но не до смерти, а потом, придушенных, резал… мы тогда с Бесом стали часто видеться. Он квартиру снял. Я при казармах…
И, видя недоумение, пояснил:
– После Бесова побега спровадили, чтоб, значит, был под присмотром. К слову, мне там нравилось…
Евдокия фыркнула, кажется, не верила. А зря.
И вправду нравилось. Никаких тебе гувернеров, арифметики или латыни. Иная, взрослая, казавшаяся до того запретной жизнь.
– Ну да к истории с душегубцем про Беса не то чтобы забыли вовсе, скорее уж привыкли. Ничего серьезного не поручали, берегли, чтоб ненароком чего… не уберегли. Он же не дураком был, понимал все… ну что сидеть ему в управлении на бумажной работе. А тут такое… вот он сам и влез. И я с ним…
– Ты?
– Я… говорю ж, Бес не дурак. И не самоубийца. Вот и попросил подстраховать.
– А ты согласился, – мрачно заметила Евдокия.
– А я согласился… я рад был. Это ж приключение! Настоящее! К тому времени успел заскучать. Королевская гвардия – это… паркетные войска. Тоска смертная. Пара сотен родовитых бездельников делают вид, что служат… нет, они и служат, конечно, но все же служба эта такая, что поневоле взвоешь… поначалу только весело, а потом одно и то же: карты, бабы, сплетни.
– Бабы, значит. – Евдокия щелкнула по носу.
– Это давно было! И вообще, я в отставке!
– Это хорошо…
– Что давно?
– Что в отставке. – Теплая ладонь прижалась к груди.
…а вдруг да и вправду истает проклятие?
Сказка. Но нынешней ночью ущербной луны, как никогда прежде, хочется верить в сказки. И живой запах его, Лихослава, женщины – чем не подтверждение?
– Он раздобыл амулет, который глаза отводит… для меня, конечно… потом выяснилось, что душегубец ведьмаком был… необученным, но сильным… его сила, выхода не нашедшая, с ума и свела… он меня видел, только всерьез не принял. Решил, что поклонник… не угроза. Да и то верно, шестнадцать лет с хвостом, какая угроза… это я сам себе казался грозным…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?