Читать книгу "Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон"

Глава 3

Жизель вздрогнула и спряталась за спину сестры. Габриэла нахмурилась.

– Мама? – осторожно спросила она. – Ты... странная.

Странная. Это ещё мягко сказано, детка. Твоя мама умерла вместе с младенцем, а вместо неё – семидесятипятилетняя русская тётка, которая понятия не имеет, как тебя утешить.

– Мама немного... болеет, – выдавила я. – После... после того, что случилось.

– Братик умер, – тихо сказала Жизель из-за спины сестры. – Нам сказали. Нянюшка плакала.

У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, говорила о смерти так, будто это было обычное дело. Потому что для неё, наверное, так и было. В этом мире, где люди мрут от любой царапины, дети рано узнают, что такое смерть.

– Да, – подтвердила я. – Братик умер. Мне очень... очень жаль.

Габриэла сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Подошла ближе, рассматривая меня, как диковинку.

– Ты другая, – сказала она уверенно. – Раньше ты так не говорила. И не смотрела так.

Умная девочка. Слишком умная для своих десяти лет.

– Я... изменилась, – неловко ответила я. – После всего этого. Люди меняются, когда им больно.

Она обдумывала мои слова. Я видела, как работает её мозг – анализирует, сопоставляет, делает выводы. Будущий следователь растёт, не иначе.

– Папа тоже изменился, – сказала она наконец. – Он плачет. Я слышала.

Герцог Арман де Сент-Клер плачет. Что ж, хоть какая-то совесть у него есть.

– Иди сюда. – Я протянула руку – сама не знаю зачем. – Обе идите.

Жизель не двинулась с места, вцепившись в своего медведя мёртвой хваткой. Но Габриэла... Габриэла подошла. Остановилась рядом с креслом. И вдруг – неожиданно для нас обеих – обняла меня.

Её маленькие руки обхватили мою шею. Её голова уткнулась мне в плечо. И я почувствовала, как она дрожит. Как трясутся её худенькие плечи.

Она плакала. Беззвучно, как умеют только дети, которых научили не показывать слабость.

– Ш-ш-ш, – прошептала я, неловко гладя её по голове. – Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Враньё, конечно. Ничего хорошего. Но что ещё говорить ребёнку, который потерял брата, а теперь теряет родителей – каждого по-своему?

Жизель наблюдала за нами из угла. Её глаза – огромные, синие, полные непонимания – смотрели на меня так, будто я была инопланетянкой.

И знаете что? В каком-то смысле так оно и было.

Они ушли через полчаса. Габриэла – всё ещё настороженная, но уже не такая закрытая. Жизель – так и не подошедшая ближе, но хотя бы выглянувшая из-за сестры.

Я осталась одна.

Сидела напротив окна, смотрела на догорающий закат и думала о том, что только что произошло.

Эти дети... Они не мои. Не мои, слышите?!

Но почему тогда так сжимается сердце? Почему хочется защитить их от всего мира – от пьющего отца, от мёртвого брата, от матери, которая больше не мать?

– Твою ж мать, Оксана Александровна, – пробормотала я себе под нос. – Во что ты вляпалась...

За окном темнело. Снег продолжал падать. А где-то в глубине замка рыдала маленькая девочка, прижимая к груди плюшевого медведя.

И я – впервые за эти сумасшедшие сутки – почувствовала что-то кроме боли и злости.

Я почувствовала ответственность.

За этих детей. За этот замок. За эту новую, абсурдную, невозможную жизнь.

«Что дальше, Оксана Александровна? – спросила я себя. – Что, чёрт возьми, дальше?»

Ответа не было. Но я знала одно: отсиживаться в кровати и оплакивать прошлое – не вариант.

Завтра я встану. Осмотрю этот замок. Разберусь, что тут вообще происходит. И начну наводить порядок.

Потому что если Оксана Александровна Гордеева чему-то и научилась за семьдесят пять лет – так это тому, что проблемы сами себя не решают.

А проблем тут, судя по всему, было выше крыши.

И одна из них – самая большая, самая красивая и самая пьяная – сидела сейчас где-то в кабинете и заливала совесть.

«Ну ничего, голубчик, – подумала я мрачно. – До тебя тоже дойдёт очередь».

***

На третий день явилась она.

Нет, не смерть – хотя, честно говоря, смерть была бы приятнее. И не свекровь – та уже приходила, мы поговорили, и я даже начала её уважать. Железная женщина, что ни говори. Таких в моей поликлинике было две штуки: завотделением хирургии и санитарка баба Клава. Обе могли взглядом остановить бегущего интерна и заставить главврача заикаться.

Нет, на третий день явилась та самая рыжая кобыла. Августина де Вуалон. Собственной персоной.

Я сидела в кресле у окна – уже не лежала, прогресс! – и смотрела на заснеженный двор, когда дверь распахнулась и горничная пискнула:

– Ваша Светлость, к вам графиня де Вуалон с визитом!

С визитом. Ну разумеется. С соболезнованиями небось. С сочувствием. С этим её сладеньким голоском и невинными глазками.

Я не успела ответить – она уже вплыла в комнату.

И знаете что? Память Марианны не обманула. Рыжая. Красивая. Наглая. Зелёные глаза с поволокой, губки бантиком, талия – оса позавидует. Платье траурное – чёрное с серебром – но вырез такой, что все соболезнования мира меркнут перед этим декольте.

– Дорогая Марианна! – Она всплеснула руками и устремилась ко мне, как торпеда к кораблю. – Какое горе! Какая трагедия! Я примчалась, как только узнала!

Примчалась она. Из своего поместья в двух часах езды. В идеальном платье, с идеальной причёской, с идеально разыгранным сочувствием на идеально накрашенном лице.

Эта женщина три дня назад скакала верхом на моём муже. А теперь явилась выражать соболезнования. Театр абсурда, да и только.

– Графиня, – я не встала. Не протянула руку. Просто смотрела на неё, как энтомолог на особо мерзкую гусеницу. – Какая... неожиданность.

Она осеклась на полпути. Видимо, ждала рыданий, объятий, совместного оплакивания. А получила – холодный взгляд и голос, от которого в моей поликлинике пациенты переставали симулировать.

– Я так переживаю за вас! – Она всё-таки подошла ближе, села в кресло напротив. Без приглашения, заметьте. – Такая потеря... Такое несчастье...

– Да уж, – согласилась я. – Несчастье. Особенно несчастье – узнать, что твой муж тра...имеет другую женщину, пока ты носишь его ребёнка.

Она замерла. Глаза расширились. На секунду – всего на секунду – маска сочувствия дала трещину, и я увидела то, что было под ней. Холодный расчёт. Хищный интерес. И тень страха.

– Я... я не понимаю, о чём вы... – Августина отвела глаза, слишком поздно вспомнив о роли скорбящей подруги.

– Понимаете. – Я улыбнулась. Нехорошо улыбнулась, как тогда, когда ловила медсестёр на воровстве спирта. – Прекрасно понимаете, графиня. И я понимаю. Так что давайте обойдёмся без этого цирка с соболезнованиями, а?

Она выпрямилась в кресле. Маска окончательно слетела, и передо мной сидела уже не «бедняжка, которая так переживает», а хищница. Матёрая, опытная хищница, которая пришла проверить, добита ли жертва.

– Вам нужно отдохнуть, Марианна, – промурлыкала она. – Вы явно не в себе. Такой стресс... такая трагедия... Я могла бы помочь Арману с делами поместья, пока вы восстанавливаетесь...

Вот оно. Вот зачем она пришла. Не соболезновать – занимать позиции. Пока законная жена лежит в беспамятстве, рыжая кобыла будет «помогать» герцогу. Утешать. Поддерживать. И потихоньку выживать меня из моего же дома.

Классика. Бессмертная классика всех любовниц мира – от каменного века до средневековья и дальше.

– Благодарю за заботу. – Я встала. Тело протестовало, но я его проигнорировала. – Но помощь не требуется. Я сама разберусь с делами поместья. И с мужем. И со всем остальным.

Она тоже поднялась. Мы стояли друг напротив друга – она на голову выше, моложе, красивее. Но знаете что? Я за семьдесят пять лет повидала таких Августин десятками. Они приходили в больницу с «загадочными болями», требовали особого отношения, строили глазки врачам и воровали чужих мужей. Я их всех пережила.

Переживу и эту.

– Вы изменились, Марианна, – протянула она. – Раньше вы были такой... мягкой.

– Раньше я не знала, что мой муж – кобель, а его любовница – бесстыжая тварь.

Она вздрогнула. Глаза сузились.

– Осторожнее со словами, герцогиня. Вы можете пожалеть... – Теперь она уже не скрывала злости.

– Я уже жалею. Что не вышвырнула вас из замка сразу, как увидела. – Я удержала её взгляд, хотя руки дрожали.

Она развернулась и вышла. Не попрощавшись. Не сделав реверанс. Просто вылетела из комнаты, как ошпаренная кошка.

А я опустилась обратно в кресло и почувствовала, как дрожат руки.

Ну вот, Оксана Александровна. Поздравляю. Ты только что нажила себе врага. Причём не простого, а с титулом, связями и явным желанием занять твоё место.

Что дальше?

Дальше – была свекровь.

Она явилась через час после отъезда Августины. Видимо, слуги уже разнесли новости по всему замку.

– Ты её выставила, – сказала вдовствующая герцогиня, входя в мою комнату без стука. – Графиню де Вуалон.

– Выставила, – подтвердила я. – И не жалею.

Свекровь – Элеонора, напомнила память Марианны – села в то самое кресло, где недавно сидела рыжая змея. Посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты изменилась, – сказала она наконец. – Прежняя Марианна никогда бы...

– Прежняя Марианна мертва.

Это вырвалось само. Но, если подумать, это была чистая правда. Та хрупкая, нежная девочка, которая падала в обморок при виде неприятностей – она умерла три дня назад, вместе с ребёнком. А вместо неё – я.

Элеонора молчала. Изучала меня, как диковинку.

– Хочу уехать, – сказала я. – Из этого замка. С детьми. Я сейчас не в силах разбираться с чем-то.

– Куда? – Элеонора нахмурилась, сразу оценивая возможности.

– Куда угодно. Подальше от вашего сына и его... увлечений. – Я отвернулась: произнести его имя сейчас было трудно.

Она не вздрогнула. Не возразила. Только кивнула – медленно, задумчиво.

– У меня есть вдовье поместье, – сказала она. – На границе владений. Небольшое, но крепкое. Там можно жить. Спокойно.

Я смотрела на неё и не понимала. Это же её сын. Её кровь. Почему она помогает мне – женщине, которая хочет забрать у него детей? Видимо не все свекрови сволочи...Приятный бонус после всего ужаса.

– Почему? – спросила я вслух.

– Потому что Арман – дурак. – Её голос был спокоен, но в глазах плескалась боль. – Мой муж был таким же. Думал, что ему всё позволено. И чем это закончилось? Смертью. Бесславной, глупой смертью в постели очередной девки.

Она замолчала. Я тоже молчала.

– Я не смогла спасти своего мужа от него самого, – продолжила она тише. – Но внучек я спасу. От пьяного отца, от интриг этой рыжей твари, от сплетен всего герцогства. Забирай детей. Уезжай.

– А Арман? – Вопрос вырвался вопреки желанию больше о нём не думать.

– Арман пусть сам разбирается со своей жизнью. Может, когда потеряет всё – поймёт, что натворил.

Я смотрела на эту женщину – седую, прямую, несгибаемую – и чувствовала что-то похожее на уважение. Она выбрала. Между сыном-изменщиком и внучками, которым нужна защита. Выбрала детей.

– Спасибо, – сказала я.

– Не благодари. – Она поднялась. – Просто не дай им сломаться. Ни себе, ни девочкам.

И вышла.

Сборы заняли два дня.

Я взяла детей, горничную Мари и несколько сундуков с необходимым. Свекровь дала денег на первое время, отправила с нами кучера и двух слуг – помочь устроиться и затем вернуть карету в замок. Драгоценности и парадные наряды остались заперты в моих покоях. Мне сейчас нужен был дом, в котором можно выдохнуть, а не гардероб на все случаи придворного лицемерия.

Габриэла и Жизель смотрели на сборы с одинаковым выражением на лицах – смесь страха и надежды. Младшая так и не заговорила со мной толком – только прижимала к себе плюшевого медведя и следила за каждым моим движением огромными синими глазами.

– Мы уезжаем? – спросила Габриэла на второй день. – Насовсем?

– Не насовсем, – соврала я. – Просто... отдохнём немного. В другом месте.

Она не поверила. Я видела это по её глазам – слишком умным для десяти лет.

– А папа?

Папа.

– Папа останется здесь. Пока. – Я поправила воротник дочери, выигрывая секунду перед следующим вопросом.

– Он плачет, – тихо сказала она. – Я слышала. Каждую ночь.

У меня сжалось что-то внутри. Не жалость – нет. Скорее... раздражение. Злость. Он плачет? Прекрасно. Пусть плачет. Пусть захлёбывается своими слезами, пока заливает их вином.

Он убил нашего ребёнка. Своей изменой, своей слабостью, своим эгоизмом. И теперь плачет?

Мало плачет.

– Папе нужно побыть одному, – сказала я Габриэле. – Взрослым иногда нужно... подумать. О том, что они натворили.

Она кивнула. Не спрашивала больше. Умная девочка.

Арман явился в день отъезда.

Карета уже стояла во дворе, вещи были погружены, дети сидели внутри. Я как раз поднималась по ступенькам, когда услышала его голос:

– Марианна!

Я обернулась.

Он стоял на крыльце замка – растрёпанный, небритый, в мятой рубашке. Глаза красные, лицо серое. За два дня он постарел лет на десять.

И пах он... Господи. Перегар был такой, что я почувствовала его с расстояния в десять шагов.

– Ты не можешь уехать, – сказал он. Голос хриплый, сорванный. – Не можешь забрать моих детей.

– Могу. – Я заставила себя смотреть прямо на него.

– Они – мои!

– Они – наши. – Я спустилась со ступенек кареты и пошла к нему. Медленно, спокойно. – Но сейчас им лучше быть со мной. Подальше от тебя.

– Марианна, я умоляю... – Он попытался схватить меня за руку. Я отшатнулась.

– Не прикасайся ко мне. – От его близости меня передёрнуло.

– Это была ошибка! Помутнение! Я не знаю, что на меня нашло! – Он выговаривал знакомые слова с отчаянием, от которого мне стало только злее.

– Помутнение. – Я усмехнулась. Горько, зло. – Значит, вот как это теперь называется? А ребёнок, который лежит в семейном склепе – это тоже помутнение?

Он вздрогнул, как от удара.

– Я... я не хотел... – Арман беспомощно разжал пальцы.

– Хотел или не хотел – какая разница? Результат один. Наш сын мёртв. Из-за тебя.

– Я изменюсь, – он рухнул на колени прямо на мокрые камни двора. – Клянусь всем святым! Брошу пить! Никогда больше не посмотрю на другую женщину! Только не уезжай!

Я смотрела на него сверху вниз – на этого красавца, который валялся передо мной в грязи и умолял. Пять дней назад, в павильоне, он не думал о клятвах. Не думал о детях. Не думал обо мне.

И знаете что? Мне было его не жалко.

– Когда изменишься – приезжай, – сказала я холодно. – Трезвым. Без запаха перегара. С доказательствами, что способен быть отцом, а не позором семьи. До тех пор – не смей появляться рядом с ними.

Развернулась. Пошла к карете. Села.

– Трогай, – сказала кучеру.

Карета тронулась. Я смотрела в окно, как удаляется замок Сент-Клер. Как уменьшается фигура мужчины, стоящего на коленях посреди двора.

Габриэла тоже смотрела. Молча. Жизель спала, прижав к себе медведя.

– Мама, – тихо спросила старшая дочь, – мы вернёмся?

– Когда будет безопасно, – ответила я.

Это была не совсем ложь. Но и не правда.

Правда была в том, что я понятия не имела, вернёмся мы или нет. Понятия не имела, что делать дальше. Как жить в этом мире, в этом теле, с этими детьми, которые смотрели на меня и ждали чего-то.

Единственное, что я знала точно: сидеть и плакать – не вариант.

Карета трясла так, что зубы стучали. За окном – серое зимнее небо, голые деревья, бесконечная дорога.

Я, Оксана Александровна Гордеева, семидесяти пяти лет – или двадцати семи, это как посмотреть – ехала в неизвестность. С двумя чужими детьми, без денег (ну, почти без денег – свекровь дала на первое время), без понимания, куда и зачем.

– Ваша Светлость, – пискнула горничная, которую я взяла с собой, – вам дурно?

– Нет, – ответила я. – Мне прекрасно.

И это тоже была не совсем ложь.

Потому что впервые за эти пять дней – нет, впервые за сорок лет, если считать прошлую жизнь – я чувствовала что-то похожее на... свободу?

Странная свобода, конечно. Свобода женщины, которая потеряла всё и теперь начинает с нуля. Но всё-таки – свобода.

Вдовье поместье свекрови ждало нас в конце этой тряской дороги. Новый дом. Новая жизнь. Новые проблемы.

Но это будут мои проблемы. Мои решения. Моя жизнь.

А Арман де Сент-Клер, красавчик с золотыми глазами и моралью напёрстка, пусть захлёбывается своим вином и слезами. Пусть.

Мне было всё равно.

Почти всё равно.

Карета подпрыгнула на очередном ухабе, и Жизель проснулась. Посмотрела на меня своими огромными глазами, прижала медведя крепче и вдруг сказала – впервые за все эти дни сказала мне напрямую:

– Мама, а там будет сад?

– Что? – Я наклонилась к ней, боясь, что ослышалась.

– В новом доме. Будет сад? Я хочу посадить цветы. Для братика. Чтобы ему было красиво.

У меня перехватило горло. Эта кроха, этот одуванчик, думала о мёртвом братике. Хотела посадить ему цветы.

– Будет, – прошептала я. – Обязательно будет.

Жизель кивнула, успокоенная. Прижалась ко мне боком – первый раз за всё время! – и снова закрыла глаза.

А я сидела, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое доверие, и думала: может, не всё потеряно?

Может, в этом новом мире, в этом новом теле, в этой новой жизни – есть смысл?

Карета катилась по зимней дороге. Впереди ждало вдовье поместье, одиночество и куча проблем.

Но рядом со мной спала маленькая девочка, которая хотела посадить цветы для братика.

И это было... что-то.

Это было начало.

Глава 4

Вдовье поместье оказалось... ну, скажем так, не Версалем.

Хотя какой Версаль, о чём я? В этом мире, может, и Версаля-то никакого нет. Есть замки с драконами, герцоги-изменщики и средневековая антисанитария. А ещё – вот этот каменный сарай посреди заснеженного поля, который свекровь почему-то назвала «уютным поместьем».

Карета остановилась у крыльца, и я выглянула в окно с чувством человека, который заказал номер люкс, а получил койку в общежитии.

Двухэтажный дом из серого камня. Башенка – одна, кривоватая, будто её строили после хорошей попойки. Сад – если можно назвать садом это кладбище мёртвых кустов и одинокую яблоню, которая выглядела так, будто собиралась повеситься от тоски. Ограда – местами целая, местами... не очень.

– Приехали, Ваша Светлость! – бодро объявил кучер.

Приехали. Боже мой. Приехали.

– Мама, – подала голос Габриэла, выглядывая из-за моего плеча, – а оно... не упадёт?

Хороший вопрос, детка. Очень хороший вопрос.

– Не упадёт, – сказала я с уверенностью, которой не чувствовала. – Это же камень. Камень крепкий.

Жизель проснулась, потёрла глаза и тоже посмотрела в окно. Её личико вытянулось.

– А где сад? – спросила она. – Ты обещала сад.

Я посмотрела на это кладбище ботанических надежд и вздохнула.

– Будет сад. Весной посадим. – Я сжала маленькую ладонь в своей.

Если доживём до весны в этом склепе.

Внутри оказалось... ну, не так плохо. Хотя «не так плохо» – это очень оптимистичная формулировка.

Пыль лежала везде – на мебели, на полу, на подоконниках. Такая пыль, знаете, которая копится годами, слой за слоем, как геологические отложения. Если бы археологи раскапывали этот дом, они бы нашли следы как минимум трёх эпох запустения.

Камин в главном зале был холодный и мёртвый, как моя надежда на горячую ванну. Гобелены на стенах выцвели до состояния тряпок. А запах... Господи, этот запах! Смесь сырости, мышей и чего-то затхлого, что я опознавать побоялась.

– Мило, – сказала я вслух. – Очень мило.

Горничная Мари – молоденькая девочка, которую я взяла с собой – смотрела на всё это с выражением человека, которого только что приговорили к казни.

– Ваша Светлость, – пискнула она, – может, вернёмся в замок?..

– Нет. – Я покачала головой, не решаясь снова посмотреть на дорогу к замку.

– Но здесь же... – Мари беспомощно обвела рукой пыльные стены.

– Уберём. – В голосе наконец появилась твёрдость, которой мне самой не хватало.

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Уберём?

– А что, есть другие варианты? – Я сняла перчатки и огляделась. – Так. Первое – разжечь камин. Второе – открыть окна, проветрить. Третье – найти, где тут кухня, и сделать что-нибудь горячее. Дети замёрзли.

– Но я не умею разжигать камин, – жалобно сказала Мари.

– Научишься. – Я постаралась сказать это мягче: девочка была напугана не меньше меня.

Первые три часа я распоряжалась из кресла, сердясь на слабость сильнее, чем на пыль. Кучер растопил камин, слуги таскали воду и дрова, Мари застилала постели. Дети отогревались под одеялами. К вечеру провожатые уехали, и мы остались вчетвером – с запасом поленьев у двери и длинным списком того, что ещё предстояло сделать.

К вечеру удалось сделать пригодными для жизни три комнаты: спальню для детей, спальню для меня и кухню. Остальное – потом. Когда-нибудь. В другой жизни.

Я упала на кровать – пыльную, скрипучую, но горизонтальную – и уставилась в потолок.

Потолок был с трещиной. Длинной, извилистой, похожей на карту какой-то неведомой реки.

– Добро пожаловать домой, Оксана Александровна, – пробормотала я. – Наслаждайся.

На второй день я решила исследовать подвал.

Не спрашивайте почему. Наверное, врачебное любопытство – или просто глупость. В любом случае, когда Мари сказала, что «в подвал лучше не ходить, там странные звуки», я немедленно туда отправилась.

Что может быть в подвале заброшенного поместья? Мыши? Крысы? Запасы старого вина, которые скрасят мою несчастную жизнь?

Я взяла свечу и спустилась по скрипучей лестнице, стараясь не думать о том, что если она обвалится – никто не найдёт моё тело до весны.

Подвал оказался большим и тёмным. Какие-то бочки, сундуки, мешки с чем-то (мука? зерно? трупы предыдущих владельцев?). Пыль, паутина, запах сырости – стандартный набор.

И голоса.

Я замерла, подняв свечу повыше.

Голоса – тихие, спорящие – доносились из дальнего угла.

– ...говорю тебе, кто-то идёт! – В темноте испуганно заскребли когти.

– Чушь. Никто сюда не ходил триста лет. – Второй голос звучал сердито, но заметно тише.

– А я слышу шаги! Шаги, понимаешь?! – Первый собеседник почти захлёбывался тревогой.

– Успокойся, Бранинг. Это, наверное, крысы. – Ворчание должно было успокоить, но получалось неубедительно.

– Крысы не носят свечи! – В возражении звенела паника.

– Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видел, что крысы делают, когда их никто не видит? – Я услышала обиженное фырканье.

– Огонь... – третий голос, мечтательный, почти сонный. – Красивый огонь... Можно?..

– НЕТ!

Я стояла и слушала этот диалог с чувством человека, который понял, что окончательно сошёл с ума. Голоса в подвале. Три голоса. Спорят о крысах и огне.

Либо тут привидения, либо я брежу от усталости, либо...

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Свеча осветила угол, и я увидела...

Сначала я подумала – кошка. Большая, лысая, уродливая кошка.

Потом я подумала – ящерица. Очень большая ящерица.

А потом я поняла, что это, и чуть не уронила свечу.

Дракон. Маленький – размером с крупного кота – но дракон. С крыльями, хвостом, чешуёй...

И тремя головами.

ТРЕМЯ. ГОЛОВАМИ.

Три пары глаз уставились на меня. Шесть глаз – испуганных, возмущённых и восхищённых одновременно.

– Ёшкин кот, – выдохнула я по-русски. – Змей Горыныч.

Средняя голова – самая крупная, с выражением оскорблённого достоинства – вздёрнулась:

– Что. Вы. Сказали?

– Горыныч, – повторила я, потому что мой мозг отказывался работать нормально. – Змей Горыныч. Трёхголовый дракон. У нас такие в сказках были.

– В СКАЗКАХ?! – Средняя голова буквально задохнулась от возмущения. – Я – Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! Потомок Великого Валиуса Огненного, между прочим! Моя прапрабабка была личным советником короля Эдварда Третьего!

– Угу, – сказала я, потому что больше ничего в голову не пришло.

Левая голова – поменьше, с нервно бегающими глазками – заикаясь, добавила:

– М-мы не опасны! Ч-честное слово! Мы т-тут просто живём! Т-триста лет уже!

– Триста лет? – Я невольно подняла свечу выше.

– Н-нас спрятала здесь прежняя хозяйка. Д-давным-давно, до ваших Сент-Клеров. Когда она умерла, м-мы остались в подвале. Наверху потом жили другие. Нас н-не замечали – мы старались.

Правая голова молчала. Она смотрела на мою свечу с таким выражением, с каким алкоголик смотрит на бутылку водки.

– Огонь, – прошептала она наконец. – Красивый. Можно потрогать?..

– НЕТ! – рявкнули две другие головы хором.

Я стояла и смотрела на это... это... я даже не знала, как это назвать. Трёхголовый дракон размером с кошку, который триста лет живёт в подвале заброшенного поместья и разговаривает сам с собой.

Нормально. Абсолютно нормально. Ничего необычного.

– Ладно, – сказала я, когда пауза затянулась. – Горыныч...

– Джулиус Бранинг Валиус Великолепный! – Средняя голова вздёрнула подбородок с обиженным достоинством.

– ...пошли наверх. Накормлю тебя чем-нибудь приличнее мышей.

Все три головы уставились на меня с одинаковым выражением шока.

– Вы... вы нас не выгоните? – спросила левая голова. – Н-не убьёте?

– Зачем мне тебя убивать? – Мне стало неловко от того, как серьёзно он этого боялся.

– В-все хотят убить. Д-драконьи карлики – позор рода. Н-нас обычно топят при рождении.

Что-то сжалось у меня внутри. Этот маленький уродец, эта насмешка над величественными драконами – его топят при рождении? Как котят?

– Меня никто не топил, – сказала я. – И тебя не буду. Пошли.

Я развернулась и пошла к лестнице.

За спиной – тишина. Потом – шорох, скрежет когтей по камню, и три голоса, спорящие шёпотом:

– Она сумасшедшая! – Средняя голова проводила меня недоверчивым взглядом.

– М-может, добрая? – Левая вытянулась следом – робко, с надеждой.

– Она назвала меня Горынычем! ГОРЫНЫЧЕМ! Это даже не имя! – Джулиус сердился уже больше для порядка.

– Идёшь или нет? – бросила я через плечо.

– Иду! – отозвалась средняя голова с достоинством. – Но только потому, что здесь холодно, а не потому, что вы приказали!

Ага. Конечно.

Мари, увидев дракона, упала в обморок.

Я её понимала. На последних ступенях он запутался в собственных лапах, и я подхватила его, сразу пожалев об этом. Не каждый день видишь, как твоя госпожа поднимается из подвала с трёхголовой тварью под мышкой. Хотя «под мышкой» – это громко сказано. Эта скотина весила килограммов пять и царапалась, как бешеная кошка.

– Положи меня! – вопила средняя голова. – Это унизительно!

– Перестань дёргаться! – Я перехватила его крепче, опасаясь выронить.

– Я – потомок Великого Валиуса! Меня не носят, как куль с картошкой!

– М-может, не стоило идти? – паниковала левая голова. – М-может, вернёмся в подвал?

– Огонь! – восторженно вопила правая голова, завидев камин. – ОГОНЬ! МОЖНО?!

– Нет!

Габриэла и Жизель сидели у камина и смотрели на это представление с выражением, которое я не могла прочитать. То ли ужас, то ли восторг, то ли «мама окончательно сбрендила».

– Мама, – осторожно начала Габриэла, – это что?

– Это... – Я опустила дракона на пол и выпрямилась, переводя дыхание. – Это Горыныч. Он будет жить с нами.

– Я НЕ ГОРЫНЫЧ! Я – Джулиус...

– Бранинг Валиус Великолепный, да-да. – Я махнула рукой. – Дети, познакомьтесь.

Жизель – моя маленькая Жизель, которая боялась собственной тени – вдруг встала, подошла к дракону и присела перед ним на корточки.

– Ты красивый, – сказала она.

Все три головы замерли.

– Ч-что? – выдавила левая.

– Красивый, – повторила Жизель и протянула руку, чтобы погладить.

– Осторожно! – Я дёрнулась вперёд, но...

Ничего не произошло. Жизель гладила среднюю голову, и та – о чудо! – не кусалась. Не шипела. Просто сидела с выражением абсолютного шока на морде.

– Т-ты не боишься? – спросила левая голова.

– Ты меня не обижаешь, – серьёзно сказала Жизель, хотя пальцы её ещё дрожали. – И чешуя тёплая.

– Разумеется, тёплая. Я дракон, – буркнул Джулиус, старательно не шевелясь под её ладонью.

– Всё равно красивый. – Жизель сказала это без улыбки, будто исправляла досадную ошибку взрослых.

Средняя голова повернулась ко мне. В её глазах было что-то странное. Что-то, похожее на...

– Эта маленькая человеческая особь, – изрекла она с достоинством, – приемлема.

– Рада, что ты одобряешь, – сухо ответила я.

– Я не одобряю. Я просто констатирую факт. – Он отвернулся от моей улыбки с напускной важностью.

– Можно я назову его Юлик? – спросила Жизель. – Джу-лиус – это сложно.

– ЮЛИК?! – Все три головы взвились одновременно. – Это ещё хуже, чем Горыныч!

– Мне нравится, – сказала Жизель и снова погладила его. – Юлик. Мой Юлик.

Дракон открыл рот – все три рта – чтобы возразить. И закрыл. Открыл снова. Закрыл.

– Ладно, – выдавил он наконец. – Только для неё. Только для маленькой человеческой особи.

Я смотрела на свою младшую дочь – нет, не дочь, напомнила я себе, не мою дочь – которая сидела на полу и гладила трёхголового дракона. И чувствовала что-то странное.

Тепло. Вот что это было. Тепло где-то в районе сердца.

– Ладно, – сказала я вслух. – Значит, Юлик. Или Горыныч. Как кому удобнее. А теперь – ужинать. Все.

– Я не ем человеческую еду! – возмутилась средняя голова.

– А что ты ешь? – Я поставила перед ним миску, уже смягчившись.

– Мясо. Сырое. И иногда – мышей. Когда совсем голодно.

– Будешь есть то, что дают, и радоваться. – Мне хотелось накормить его сильнее, чем победить в споре.

Он уставился на меня своими шестью глазами. Потом – впервые за весь вечер – хмыкнул:

– Ты странная женщина. Не похожа на обычных герцогинь.

– Я не обычная герцогиня. – Я сдержала улыбку, но от его внимания стало неуютно.

– Вижу. – Средняя голова склонилась набок. – В тебе что-то... другое. Как будто ты – не ты.

Я замерла.

Он чувствовал. Эта маленькая трёхголовая тварь чувствовала, что я – не настоящая Марианна.

– Интересно, – протянул он. – Очень интересно.

– Ешь давай, – буркнула я. – Философ трёхголовый.

Но на душе стало неспокойно.

Ночью я не спала.

Лежала в кровати, смотрела в потолок с трещиной и думала.

О том, как странно сложилась жизнь. О том, что я – семидесятипятилетняя русская бабка – лежу в средневековом поместье с двумя чужими детьми и трёхголовым драконом в придачу. О том, что мой «муж» сейчас, наверное, пьёт где-то в своём замке и оплакивает потерянное.

И о том, что этот маленький уродец – Горыныч, Джулиус, Юлик, как его ни назови – почувствовал правду.

Что ещё он мог почувствовать? Что ещё он знал?

Дверь тихо скрипнула. Я подняла голову.

В комнату протиснулась маленькая фигурка – Жизель в ночной рубашке, с медведем в руках. А за ней – шлёп-шлёп-шлёп – ковылял дракон.

– Мама, – прошептала Жизель, – можно к тебе?

Я откинула одеяло.

– Иди.

Она забралась ко мне, прижалась боком. Дракон – нахал этакий! – запрыгнул в ногах и свернулся клубком.

– Юлик тоже хотел, – объяснила Жизель.

– Я не хотел! – возмутилась средняя голова шёпотом. – Я просто... слежу за безопасностью!

– У-угу, – зевнула левая голова. – К-конечно. Безопасность.

– Тепло, – мечтательно выдохнула правая голова, глядя на угасающий камин. – Красиво...

Я лежала в темноте, чувствуя тепло детского тела с одной стороны и тяжесть трёхголового дракона в ногах. И думала: может, не всё так плохо?