Читать книгу "Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон"

Может, в этом странном мире, в этом странном теле, с этими странными существами – можно жить?

– Мама, – сонно пробормотала Жизель, – а завтра мы посадим цветы?

– Зимой не сажают, солнышко. Весной. – Я погладила её по волосам, чувствуя, как она устраивается ближе.

– А когда весна? – Жизель приоткрыла глаза, обеспокоенная новым препятствием.

– Скоро. – Я старалась вложить в это слово тепло.

– Хорошо. – Она зевнула. – Я посажу для братика. И для Юлика. Юлик любит красное, правда, Юлик?

– Я люблю огонь, – буркнула средняя голова. – А не цветы.

– Огонь красный, – логично заключила Жизель. – Значит, посажу красные.

И заснула.

А я лежала, смотрела в темноту и улыбалась.

Впервые за... за очень долгое время.

Глава 5

Первую неделю в поместье я потратила на то, чтобы не сойти с ума.

Нет, серьёзно. Вы пробовали жить без электричества? Без водопровода? Без элементарного понятия о гигиене?! Я – пробовала. Полвека в отечественной медицине, где дефицитом было всё, от бинтов до совести начальства, – и то не подготовили меня к этому кошмару.

Воду таскали из колодца. Вёдрами. По обледеневшей тропинке. Каждое утро я смотрела, как Мари – бедная девочка, за что ей это? – тащит эти проклятые вёдра, и чувствовала себя надсмотрщицей на плантации.

– Давай хоть за дверью помогу, – сказала я на третий день, придерживая её перед Мари. После родов мне самой ещё нельзя было таскать тяжести, и от этого беспомощность злила вдвойне.

Мари уронила ведро и уставилась на меня так, будто я предложила ей станцевать голой на столе.

– Ваша Светлость! Вам нельзя! Вы же... вы же герцогиня!

– Я вижу, как ты надрываешься, – отрезала я, сердясь уже на себя. – Наймём кого-нибудь из деревни носить воду. На это денег пока хватит.

Она торопливо подхватила ведро и скрылась в кухне, причитая что-то про «позор» и «что люди скажут». Люди! Какие люди?! Мы живём в этой дыре вчетвером, не считая трёхголового недоразумения!

Кстати о недоразумении.

Горыныч – то есть Джулиус Бранинг Валиус Великолепный, как он настаивал – оказался идеальным соседом. В том смысле, что он постоянно ворчал, критиковал всё подряд и давал непрошеные советы. Прямо как соседка Зинаида Петровна, только с тремя головами и чешуёй.

– Ты неправильно топишь камин, – заявила средняя голова, наблюдая за моими попытками разжечь огонь.

– Да ну? – Я покосилась на него, раздражённо отряхивая руки.

– Дрова нужно класть пирамидой, а не кучей. Это элементарные знания, которыми владеет любой образованный дракон. – Он выговаривал наставление с наслаждением.

– Образованный дракон может подышать огнём и разжечь камин за секунду. – Я указала на холодные поленья, с трудом сдерживая насмешку.

Молчание. Потом – обиженное:

– Я... мы... наше пламя сейчас несколько... ослаблено. Триста лет без практики, знаете ли.

– Ослаблено – это как?

Правая голова – та самая, одержимая огнём – грустно выдохнула. Из её ноздрей вырвалось облачко дыма и жалкая искра, которая погасла, не долетев до дров.

– Вот так, – сказала средняя голова с достоинством. – Но это временно. Нужно просто восстановить форму.

– Угу. Через триста лет, может, и восстановишь. – Я сразу пожалела о колкости, увидев, как он сжался.

– Ты невыносима! – Джулиус обиженно отвернулся.

– Спасибо. Стараюсь. – Я смягчила голос, стараясь превратить резкость в шутку.

На пятый день случилось то, чего я боялась больше всего.

Заболел ребёнок.

Не мой – слава богу, тьфу-тьфу-тьфу. У Мари был младший брат в деревне, и кто-то из местных прибежал с новостью: мальчонка горит, кашляет, лекарь уже был, но ничего не помогает.

– Какой лекарь? – спросила я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое чувство. То самое, которое заставляло меня вскакивать среди ночи и бежать в больницу.

– Местный, Ваша Светлость. Мэтр Гийом. Он пустил кровь, но мальчику только хуже...

Пустил. Кровь. Ребёнку с температурой.

Я встала так резко, что опрокинула чашку с травяным отваром (чай в этом мире не водился, а кофе был роскошью для королей).

– Где он живёт? Этот мальчик? – Мне уже не сиделось на месте.

– В деревне, Ваша Светлость. Но вам же нельзя... – Мари растерянно смяла край фартука.

– Мне всё можно. Показывай дорогу. – Резкость была от страха за мальчика, а не от храбрости.

Горыныч, дремавший у камина, поднял все три головы.

– Куда это ты собралась? – Джулиус настороженно потянул ко мне шею.

– Лечить. – Я не стала скрывать тревогу.

– Ты? Лечить? – Средняя голова хмыкнула. – С каких пор герцогини занимаются медициной?

– С тех пор, как в этом мире не осталось нормальных врачей.

Я накинула плащ – тяжёлый, шерстяной, воняющий овцами – и пошла к двери.

– Подожди! – Горыныч слетел с кресла и засеменил за мной на своих коротких лапках. – Я с тобой!

– Зачем? – Я остановилась, удивлённая его порывом.

– Затем, что ты – единственный человек за триста лет, который не пытался меня убить. Я должен следить за сохранностью инвестиции.

Инвестиции. Надо же.

– Только не путайся под ногами. – Я придержала дверь, уже благодарная ему за компанию.

– Я никогда не путаюсь! Я – Джулиус Бранинг...

– Валиус Великолепный, да-да. Пошли уже. – Я не смогла сдержать короткую улыбку.

Деревня оказалась в получасе ходьбы – десяток домов, сгрудившихся вокруг колодца, как испуганные цыплята вокруг курицы. Бедность била в глаза: покосившиеся заборы, латаные крыши, чумазые дети, которые при виде меня разбежались, как тараканы от света.

Дом, где жил больной мальчик, был самым маленьким. Внутри – темно, душно, пахнет болезнью и страхом. Женщина – мать, судя по всему – рухнула на колени, как только я вошла.

– Ваша Светлость! Какая честь! Мы не достойны!

– Встань, – сказала я. – Где ребёнок?

Люку, младшему брату Мари, было лет семь. Он лежал на узкой лавке, укрытый какими-то тряпками, и тяжело дышал. Лицо красное, губы сухие, на сгибе локтя – свежая повязка.

Кровопускание. Точно.

Я присела рядом, потрогала лоб – горячий, как печка. Приложила ухо к груди – хрипы. Посмотрела горло – красное, опухшее.

– Когда заболел? – Я смотрела на мать, стараясь не напугать её ещё сильнее.

– Три дня назад, Ваша Светлость. Сначала просто кашлял, а потом... – Она теребила повязку на собственной руке, сбиваясь от волнения.

– Лекарь когда был? – Мне пришлось повторить вопрос медленнее.

– Вчера. Пустил дурную кровь, сказал молиться. – Женщина с надеждой заглянула мне в лицо.

Молиться. Конечно. Универсальный рецепт средневековой медицины: пусти кровь, помолись, а если помрёт – значит, бог прибрал.

– Горыныч, – позвала я. – Иди сюда.

Он выглянул из-под моего плаща, куда забился от посторонних глаз. Мать мальчика взвизгнула и отшатнулась.

– Ч-что это?!

– Это мой... советник. Не обращай внимания. Горыныч, ты что-нибудь знаешь о лечении?

Средняя голова задумалась.

– В моё время драконы не болели. А людей... ну, их не особо лечили. Если человек заболевал – либо выздоравливал сам, либо умирал.

– Полезная информация. Спасибо. – Я с трудом подавила разочарование.

– Всегда пожалуйста. – Джулиус осёкся, наконец заметив моё выражение.

Я выпрямилась и огляделась. Так. Что у нас есть? Изба, очаг, котелок. Какие-то травы сушатся под потолком. Вода в ведре.

– Мне нужна горячая вода, – сказала я матери. – Много. И чистые тряпки, если есть. И мёд – есть мёд?

– Есть немного, Ваша Светлость... – Женщина торопливо кивнула, обрадовавшись хоть какому-то делу.

– Неси всё. – Я постаралась говорить спокойно, чтобы она не металась по избе.

Следующие два часа я занималась тем, чем занималась пятьдесят лет своей жизни – лечила. Без антибиотиков, без капельниц, без всего того, что в моём мире считалось базовым минимумом. Только руки, голова и упрямство.

Я сменила мокрую одежду, устроила мальчика удобнее, проветрила избу и следила за дыханием. Поить удавалось понемногу, когда он просыпался и мог глотать. Ни мёд, ни незнакомые травы не заменяли лекарства от тяжёлой инфекции – это я понимала слишком хорошо. Но уход, тепло без удушающего кутанья и чистая вода были тем, что я могла дать ему сейчас.

К вечеру температура спала.

Мальчик открыл глаза, попросил пить и снова уснул. Дыхание оставалось частым, но уже не таким мучительным. Это было облегчение, ещё не выздоровление.

– Сейчас ему легче, – сказала я матери, сдерживая желание пообещать невозможное. – Но я приду утром. Если опять начнёт задыхаться или перестанет просыпаться – сразу посылайте за мной. И никаких новых кровопусканий.

– Да, Ваша Светлость! Спасибо, Ваша Светлость! Благослови вас боги!

– Богов благодари, когда он полностью выздоровеет. – Я отвела глаза от её благодарного лица.

Я вышла из дома и обнаружила, что на улице собралась толпа. Человек двадцать – мужики, бабы, дети – стояли и смотрели на меня с выражением, которое я не сразу опознала.

Надежда. Это была надежда.

– Ваша Светлость, – выступил вперёд пожилой мужик в латаном тулупе, – а правда, что вы мальца вылечили? Без кровопускания?

– Ему стало легче, – ответила я, ещё прислушиваясь к кашлю за закрытой дверью. – Посмотрим, как пройдёт ночь.

Шёпот прошёл по толпе.

– А у меня спина болит, – сказала какая-то баба. – Уже год. Лекарь говорит – порча...

– Сначала осмотрю, – ответила я, устало потирая поясницу. – По одному слову «спина» причину боли не определишь.

– Чего?..

Я вздохнула. Господи, дай мне сил.

– Приходи завтра в поместье. Посмотрю. – Я устало поправила плащ, но пройти мимо уже не могла.

– Правда?! – Женщина недоверчиво прижала руку к груди.

– Правда. – Я кивнула, отвечая на её надежду.

И тут началось. Со всех сторон полезли люди со своими болячками – у кого зуб болит, у кого живот крутит, у кого дитё не спит ночами. Я стояла посреди этого бедлама и понимала, что только что открыла ящик Пандоры.

– Всё, всё! – Горыныч выбрался из-под плаща и зашипел на толпу. – Герцогиня устала! Приём завтра! Расходитесь!

Удивительно, но подействовало. Люди попятились, кланяясь и бормоча благодарности, и мы наконец смогли уйти.

– Ты, – сказала средняя голова, когда мы отошли достаточно далеко, – только что создала себе очень большую проблему.

– Знаю. – Я смотрела под ноги, чувствуя, как наваливается усталость.

– Местный лекарь тебя возненавидит. – Джулиус говорил уже без прежнего ехидства.

– Переживу. – Я отмахнулась, хотя его тревога передалась и мне.

– А если он нажалуется кому-нибудь важному? – Он не отставал, явно встревоженный.

– Тогда этому важному придётся объяснять, почему его лекарь убивает людей кровопусканием. – Злость помогла мне распрямить плечи.

Горыныч замолчал. Потом левая голова – та, что всегда паниковала – осторожно спросила:

– Т-ты правда врач? Н-настоящий?

– Была. В... другой жизни. – Я отвела взгляд от его внимательных глаз.

– Д-другой жизни?

Я не ответила. Шла по тропинке, слушая хруст снега под ногами, и думала о том, что только что сделала.

Лечила. Без лицензии, без образования (в этом мире), без права. Просто потому что не могла смотреть, как ребёнок умирает от того, что в моём мире лечилось за неделю.

Пятьдесят лет я была врачом. Пятьдесят лет спасала жизни, боролась со смертью, вытаскивала людей с того света. Я думала, что всё закончилось – пенсия, Канары, заслуженный отдых.

А оказалось – только начинается.

Дома меня встретила Габриэла.

Она стояла на крыльце – серьёзная, насупленная, похожая на маленькую сову в своём тёмном платье.

– Ты была в деревне, – сказала она. Не спросила – констатировала.

– Была. – Я остановилась перед дочерью, насторожившись.

– Лечила кого-то? – Она нахмурилась, не собираясь пропускать ответ.

– Лечила. – Я не стала прятать от неё усталые руки.

Она молчала, глядя на меня своими не по-детски взрослыми глазами.

– Раньше ты никогда не лечила, – сказала она наконец. – Раньше ты боялась крови.

Вот чёрт. Марианна боялась крови. А я – забыла об этом.

– Я изменилась, – ответила я осторожно. – После... после всего, что случилось.

– Ты не просто изменилась. – Габриэла спустилась с крыльца и подошла ближе. – Ты стала другим человеком. Совсем другим.

Умная девочка. Слишком умная.

– Это плохо? – Я старалась не показать, как важен мне её ответ.

Она думала. Долго, серьёзно, как взрослая.

– Нет, – сказала она наконец. – Новая ты мне нравится больше. Старая мама всё время плакала. А ты – нет.

У меня сжалось что-то в груди.

– Иди в дом, – сказала я. – Холодно.

Она кивнула и ушла. А я осталась стоять на крыльце, глядя на закат, и думала о том, что эта девочка – не моя дочь, нет, не моя – только что сказала мне самые важные слова за всю неделю.

«Новая ты мне нравится больше».

Может, в этом и есть смысл? Может, поэтому я здесь?

Горыныч выбрался из-под плаща и уселся рядом.

– Она права, знаешь, – сказала средняя голова. – Ты – не та женщина, которая жила здесь раньше. Я это чувствую.

– И что ты чувствуешь? – Я посмотрела на него слишком резко.

– Что-то... старое. Мудрое. – Он склонил голову набок. – Как будто в молодом теле живёт древняя душа.

Я усмехнулась.

– Мне семьдесят пять лет, Горыныч. Это достаточно древне для тебя?

– Семьдесят пять? – Все три головы уставились на меня. – Ты... ты шутишь?

– Нет. – Мне вдруг стало легче от этого короткого признания.

Молчание.

– Это, – медленно сказала средняя голова, – многое объясняет.

– Что именно? – Я устало усмехнулась.

– Почему ты не боишься. Почему командуешь так, будто делала это всю жизнь. Почему смотришь на всех нас – на этот мир, на драконов, на магию – как на... как на...

– Как на работу? – В груди потеплело от знакомого слова.

– Да! Именно! – Джулиус оживился, обрадованный тем, что его поняли.

Я пожала плечами.

– Потому что это и есть работа. Новая работа. Не та, которую я планировала, но... какая разница? Работа есть работа. Нужно делать – и делаешь.

Горыныч молчал. Потом левая голова тихо сказала:

– Т-ты странная. Но хорошая странная.

– Спасибо, Бранинг. – Я улыбнулась левой голове, и она растерялась ещё сильнее.

– М-меня зовут не... – Он осёкся. – П-подожди. Ты запомнила моё имя?

– Конечно. Джулиус – средняя голова, главный зануда. Бранинг – левая, паникёр. Валиус – правая, пироманьяк.

Тишина. Потом – впервые за всё время – все три головы заговорили одновременно, и в их голосах было что-то похожее на... удивление?

– Никто никогда не запоминал наши имена, – сказала средняя голова. – Все звали нас просто «трёхголовый уродец».

– Ну, вы и есть трёхголовый уродец. Но уродец с именами. – Я смягчила насмешку улыбкой, давая ему возможность ответить тем же.

И тут случилось невероятное.

Горыныч засмеялся.

Все три головы – хриплым, скрипучим, совершенно недраконьим смехом – но засмеялись.

– Ты, – сказал Джулиус, отсмеявшись, – ты мне нравишься, древняя душа в молодом теле. Ты – первый приличный человек за триста лет.

– Польщена. – Я не скрыла улыбки.

– Не стоит. Конкуренция была невысокой. – Он с довольным видом отвёл глаза.

Я фыркнула. Он фыркнул – всеми тремя носами.

И мы пошли в дом, где нас ждал ужин, тёплый камин и две девочки, которые – я наконец позволила себе это признать – становились мне не чужими.

Не дочерьми. Нет, до этого ещё далеко.

Но уже – не чужими.

Глава 6

Прошла неделя.

Нет, вру. Прошла вечность, растянутая на семь дней.

После моего визита в деревню жизнь изменилась. Теперь каждое утро у крыльца поместья собиралась очередь – как в советской поликлинике, только без талончиков и хамоватых регистраторш. Крестьяне приходили со всей округи: кто с больным зубом, кто с гнойной раной, кто с жалобами на «порчу», которая при ближайшем рассмотрении оказывалась банальным несварением желудка.

Я осматривала, перевязывала, учила мыть руки и кипятить перевязочный материал. Без антибиотиков, рентгена и лаборатории приходилось особенно хорошо помнить, где кончаются мои возможности. Люка я навещала ещё несколько дней; он поправлялся медленно. Позже привезли другого мальчика, Пьера, с тяжёлой лихорадкой – за ним пришлось следить три ночи. Такие случаи давали мне известность, которой я не искала, и страх: однажды одного ухода окажется мало.

– Ты превращаешь это поместье в лечебницу, – ворчал Горыныч, наблюдая, как я вправляю вывих очередному мужику, который умудрился свалиться с лошади.

– И что? – Я отозвалась, не отпуская руку пациента.

– Герцогини не занимаются медициной. Это неприлично. – Джулиус поджал губы, будто цитировал ненавистное правило.

– Плевать. – Я устало качнула головой.

– Тебе на всё плевать? – В его ворчании слышалось любопытство.

– Почти. – Я улыбнулась ему краем рта.

Он фыркнул – всеми тремя носами – и улёгся у камина, демонстративно повернувшись ко мне хвостом. Обиделся. Ничего, переживёт.

Но знаете, что меня действительно беспокоило? Не крестьяне с их болячками. Не отсутствие нормальных лекарств. Не даже Горыныч с его вечным нытьём.

Дети.

Мои... нет, не мои. Эти дети. Габриэла и Жизель.

С ними было что-то не так.

Габриэла замкнулась.

Нет, она и раньше была не самым разговорчивым ребёнком – серьёзная, взрослая не по годам, с этим её пронизывающим взглядом, от которого хотелось проверить, застёгнуты ли пуговицы. Но теперь она стала как каменная стена. Сидела в углу, читала какие-то книги, на вопросы отвечала односложно.

– Погуляем? – спросила я, стараясь не заглядывать в книгу через её плечо.

– Не хочу. – Габриэла перевернула страницу, хотя я видела: она не читает.

Я поставила рядом тарелку. Она молча отодвинула её к краю стола.

И всё. Никаких эмоций. Никаких слёз. Никаких истерик. Просто – стена.

Я видела таких детей в больнице. Тех, кто пережил что-то страшное и закрылся, как улитка в раковине. Они не плакали, не кричали, не просили о помощи. Просто сидели и смотрели в одну точку, а внутри – внутри всё горело.

Габриэла горела. Я это чувствовала.

Но как достучаться до ребёнка, который не хочет, чтобы до него достукивались?

С Жизель было по-другому.

Она не замкнулась. Она... рисовала.

Ещё на третий день в поместье я нашла её в детской, склонившуюся над листом бумаги. Подошла, заглянула через плечо – и у меня оборвалось сердце.

Маленький свёрток. Белая ткань. Закрытые глазки.

Братик.

Она рисовала мёртвого братика.

– Жизель, – я присела рядом, стараясь говорить спокойно, – что ты рисуешь?

– Братика. – Она не подняла головы. – Чтобы не забыть, какой он был.

– Ты... ты его видела? – Я замерла, не решаясь коснуться рисунка.

– Нянюшка показала. Перед тем как унесли. – Она аккуратно дорисовала складку на ткани. – Он был красивый. Маленький и красивый.

Я сглотнула. Комок в горле мешал говорить.

– Жизель, солнышко... – Сказать что-нибудь утешительное оказалось мучительно трудно.

– Я посажу ему цветы, – продолжала она, будто не слыша. – Красные. Он же Сент-Клер, а у Сент-Клеров цвета красные. Так папа говорил.

Папа. Который сейчас пьёт где-то в замке и оплакивает потерянное.

– Хорошо, – выдавила я. – Весной посадим.

Она наконец подняла голову. Посмотрела на меня своими огромными глазами – синими, как у Марианны, как у меня теперь.

– Мама, а братик нас видит? С неба?

Я не знала, что ответить. Я – врач, материалист до мозга костей, атеистка с сорокалетним стажем. Что я могла сказать шестилетнему ребёнку о смерти?

– Думаю, да, – соврала я. – Думаю, видит.

Она кивнула, успокоенная, и вернулась к рисунку.

А я вышла из комнаты и долго стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене.

Эти дети были сломаны. Обе. По-разному, но сломаны.

И я понятия не имела, как их починить.

Письмо пришло на пятый день этой недели.

Гонец – молоденький парнишка на взмыленной лошади – примчался утром, когда я как раз принимала очередного пациента с «порчей» (подозревала камни в почках, но проверить было нечем).

– Послание для Её Светлости герцогини де Сент-Клер! – выпалил он, протягивая свиток с печатью.

Печать была знакомой – герб Сент-Клеров, дракон с расправленными крыльями. Сердце дёрнулось – и тут же успокоилось. Почерк на свитке был женский, аккуратный. Не Арман. Свекровь.

Я отпустила пациента, села у окна и развернула письмо.

«Дорогая Марианна,

Пишу тебе с тяжёлым сердцем. Арман совсем плох. Пьёт с утра до ночи, не выходит из кабинета, не отвечает на письма. Слуги говорят, что он разговаривает сам с собой – зовёт тебя, просит прощения.

Августина де Вуалон вернулась в столицу и распускает слухи. Говорит, что ты сошла с ума от горя, что бросила мужа, что живёшь в глуши как отшельница. При дворе уже шепчутся.

Я не прошу тебя вернуться. После того, что случилось, ты имеешь право на гнев. Но подумай о детях. Им нужен отец – пусть даже такой, какой есть.

Элеонора»

Я перечитала письмо дважды. Потом – трижды.

Арман пьёт. Арман разговаривает сам с собой. Арман зовёт меня.

И что? Что я должна чувствовать? Жалость? Удовлетворение? Злорадство?

Ничего. Я чувствовала – ничего. Пустоту. Как будто речь шла о постороннем человеке, а не о муже. Не о мужчине, из-за которого я потеряла ребёнка.

– Плохие новости? – Горыныч подобрался ближе, вытягивая все три шеи, чтобы заглянуть в письмо.

– Новости. – Я сложила свиток и убрала в карман. – Просто новости.

– Твой муж пьёт, – констатировал Джулиус. Он явно успел прочитать. – Страдает. Мучается.

– И? – Я напряглась, заранее ожидая уговора.

– И ничего. Просто отмечаю факт. – Средняя голова склонилась набок. – Ты могла бы вернуться. Простить его. Жить как раньше.

– Могла бы. – Я ответила сухо, стараясь закрыть разговор.

– Но не хочешь. – Джулиус следил за мной настороженно.

– Не хочу. – Я сжала письмо в кармане.

Он молчал, разглядывая меня своими жёлтыми глазами.

– Почему? – спросил он наконец.

– Потому что «как раньше» – это то, что убило ребёнка. – Я встала, отряхивая юбку. – Хватит болтать. У меня пациенты.

– Ты уходишь от разговора. – В его голосе появилась досада.

– Я ухожу к работе. Это разные вещи. – Мне самой не понравилось, как резко это прозвучало.

Горыныч фыркнул, но больше не спорил.

В тот вечер случилось то, чего я не ожидала.

Я сидела в гостиной, разбирая травы, которые притащила из леса. Горыныч дремал у камина, Мари гремела посудой на кухне. Тишина, покой, почти идиллия.

И тут – крик.

Детский крик, полный ужаса и боли.

Я вскочила так быстро, что опрокинула стол с травами. Бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Крик доносился из детской.

Я влетела в комнату – и замерла на пороге.

Жизель стояла в углу, прижимая к груди своего плюшевого медведя. А Габриэла...

Габриэла стояла посреди комнаты, сжимая в руках разорванный рисунок. Тот самый – с братиком. Её лицо было красным, глаза – бешеными.

– Он не красивый! – кричала она. – Он мёртвый! Мёртвый! И не надо его рисовать!

– Габи, нет! – Жизель плакала, тянулась к обрывкам рисунка. – Это мой братик! Отдай!

– У тебя нет братика! Он умер! ИЗ-ЗА ПАПЫ! ИЗ-ЗА ЭТОЙ РЫЖЕЙ ВЕДЬМЫ!

Она швырнула обрывки на пол и топнула ногой. Раз, другой, третий – втаптывая рисунок в доски.

– Хватит! – Я шагнула вперёд, схватила Габриэлу за плечи. – Хватит, слышишь?!

Она вырвалась – с силой, которой я не ожидала от десятилетнего ребёнка – и отскочила к стене.

– Не трогай меня! Ты не моя мама! Моя мама была другая! Она плакала, она обнимала нас, а ты – ты холодная! Как камень!

Удар. Прямо в сердце.

– Габриэла... – Я сделала шаг к ней и остановилась, боясь напугать.

– Ты даже не плакала! Когда братик умер – ты не плакала! Просто лежала и смотрела! Как будто тебе всё равно!

– Мне не всё равно. – Я едва узнала собственный голос.

– Врёшь! – Она всхлипнула – первый раз за всю неделю. – Все врут! Папа врал, что любит маму, а сам целовался с той рыжей! Ты врёшь, что тебе не всё равно! Все врут!

И она разрыдалась.

Не тихо, не сдержанно – громко, навзрыд, как плачут дети, когда уже не могут держать всё в себе. Слёзы текли по её щекам, плечи тряслись, а я стояла и не знала, что делать.

Жизель тоже плакала – тихо, забившись в угол со своим медведем.

Две сломанные девочки. Две маленькие жертвы взрослых ошибок.

– Иди сюда, – сказала я.

Габриэла замотала головой.

– Иди сюда, – повторила я. – Пожалуйста.

Она не двинулась. Стояла у стены, дрожащая, зарёванная, похожая на маленького загнанного зверька.

Тогда я сделала то, чего не делала уже очень давно. Ни в этой жизни, ни в прошлой.

Я опустилась на колени. Прямо на пол, на грязные доски, на растоптанный рисунок.

– Ты права, – сказала я тихо. – Я не плакала. Не при вас. Но это не значит, что мне всё равно.

Габриэла смотрела на меня – недоверчиво, настороженно.

– Когда... когда мне было тридцать восемь лет, – я не знала, зачем говорю это, но слова сами выливались наружу, – я тоже потеряла ребёнка. Упала незадолго до родов, и... – Я сглотнула. – После этого я разучилась плакать. Не потому что не больно. Потому что если начну – не остановлюсь.

Тишина. Только всхлипы – Габриэлы, Жизель.

– Тебе было тридцать восемь? – прошептала Габриэла. – Но тебе же двадцать семь...

Чёрт. Проговорилась.

– Это... это была другая жизнь, – выкрутилась я. – Во сне. Мне снилось, что я старая, что прожила много лет... Неважно. Важно то, что я понимаю. Понимаю, как больно терять. И как страшно, когда всё, во что веришь, рушится.

Габриэла молчала. Смотрела на меня своими красными от слёз глазами.

– Я не буду врать, что всё наладится, – продолжала я. – Не буду говорить, что папа хороший и просто ошибся. Не буду делать вид, что ничего не случилось. Но я буду рядом. Слышишь? Буду рядом, что бы ни произошло.

Она стояла ещё секунду. Две. Три.

А потом – бросилась ко мне.

Её тонкие руки обхватили мою шею, мокрое лицо уткнулось в плечо. Она плакала – громко, отчаянно, выплёскивая всё, что копилось эту неделю.

Я обняла её. Прижала к себе. И почувствовала, как к нам прижимается что-то маленькое – Жизель, выбравшаяся из своего угла.

Мы сидели на полу – все трое – и плакали. Нет, они плакали. А я... я просто держала их. Крепко. Как будто от этого зависела жизнь.

Может, и зависела.

Когда слёзы закончились, мы так и остались сидеть на полу. Жизель заснула, свернувшись калачиком у меня на коленях. Габриэла привалилась к моему боку, ещё всхлипывая время от времени.

– Мама, – прошептала она, – а папа правда нас больше не любит?

– Папа... – Я вздохнула. – Папа вас любит. Просто он сейчас... болеет. Болеет виной.

– Это как? – Габриэла подняла на меня влажные глаза.

– Это когда человек сделал что-то плохое и не знает, как исправить. И от этого ему так плохо, что он не может нормально жить. – Я осторожно выбирала слова, не желая взваливать на неё отцовскую вину.

Она думала над этим.

– А он исправит? – Она спросила с надеждой, которую пыталась спрятать.

– Не знаю. Надеюсь. – Я погладила её по плечу.

– А ты его простишь? – Теперь она смотрела прямо на меня.

Вопрос на миллион. Вопрос, на который у меня не было ответа.

– Не знаю, – честно сказала я. – Сейчас – нет. Потом... посмотрим.

Габриэла кивнула. Кажется, её устроил честный ответ больше, чем сладкая ложь.

– Мама, – она зевнула, – а можно мы будем спать с тобой? Сегодня?

– Можно. – От этой просьбы внутри что-то болезненно оттаяло.

– И Юлик тоже? – Она робко оглянулась на дверь.

Я посмотрела на дверь. Горыныч сидел на пороге – все три головы одинаково виноватые – и делал вид, что просто случайно тут оказался.

– И Юлик тоже. – Я кивнула дракону, приглашая подойти.

Он просочился в комнату, стараясь не шуметь, и устроился у моих ног.

– Я просто следил за безопасностью, – шепнул Джулиус и отвернулся, пряча влажные глаза.

– Знаю. – Я осторожно коснулась его шеи. – Побудь с нами тихо.

Он заткнулся. Но я видела, как блестят его глаза в темноте. Все шесть.

Мы сидели на полу детской – я, две девочки и трёхголовый дракон – и это было... странно. Странно и правильно одновременно.

– Спасибо, – прошептала Габриэла уже совсем сонно.

– За что? – Я наклонилась к ней, едва разбирая сонный шёпот.

– За то, что не врёшь. Взрослые всегда врут. А ты – нет.

У меня защипало в глазах.

– Спи, – сказала я. – Завтра будет новый день.

Она заснула. Жизель давно спала. Горыныч тоже притих – только иногда вздрагивал во сне и бормотал что-то про огонь.

А я сидела и думала о письме, которое лежало в кармане. О муже, который пил и звал меня. О детях, которые только что выплакали свою боль.

И о том, что, кажется, я начинаю привязываться.

К этим девочкам. К этому дому. К этой жизни.

К этому трёхголовому недоразумению, которое храпело у моих ног.

«Осторожно, Оксана Александровна, – сказала я себе. – Так и сердце можно потерять».

Но было уже поздно.

Кажется, я его уже теряла.