Читать книгу "Попаданка-разведенка, или ты нас не вернешь, Дракон"

Глава 7

Знаете, что самое паршивое в материнстве? Нет, не бессонные ночи – к ним привыкаешь. Не детские болезни – их лечишь. И даже не бесконечные «почему», от которых хочется биться головой об стену.

Самое паршивое – это когда твоего ребёнка обижают. И ты ничего не можешь сделать.

Хотя нет. Вру. Можешь. Ещё как можешь.

После той ночи на полу детской что-то изменилось. Габриэла больше не смотрела на меня как на врага народа. Жизель перестала вздрагивать каждый раз, когда я входила в комнату. Мы не стали счастливой семьёй из рождественской открытки – до этого было как до Луны на четвереньках – но лёд треснул.

Треснул – и потёк талой водой.

Прошла неделя. Я продолжала принимать больных, Горыныч продолжал ворчать, дети продолжали... быть детьми. Габриэла даже начала выходить из комнаты без понуканий. Прогресс!

А потом случилось то, что случилось.

День начался как обычно – с очереди у крыльца и с ворчания Горыныча.

– Опять эти крестьяне, – бубнила средняя голова, наблюдая из окна. – Опять будут жаловаться на животы и просить чудес. Как будто ты – святая, а не обычная...

– Необычная, – поправила я, завязывая фартук. – Я необычная женщина. Ты сам говорил.

– Я говорил «странная». Это разные вещи. – Джулиус важно отвернулся от моей улыбки.

– Угу. Иди завтракать. – Я подтолкнула к нему миску, уже не сердясь.

Он фыркнул, но послушался. Завтрак в исполнении Мари был так себе – каша, хлеб, что-то похожее на масло – но Горыныч не жаловался. После трёхсот лет на мышах любая еда казалась ему деликатесом.

Я вышла на крыльцо, готовая к очередному раунду средневековой медицины.

И замерла.

В очереди стоял не только обычный сброд – бабки с «порчей», мужики с похмелья, матери с сопливыми детьми. Там был староста. Толстый, красномордый, с выражением лица человека, который пришёл устраивать скандал.

– Ваша Светлость! – Он выступил вперёд, расталкивая остальных. – Требую справедливости!

Требует он. Надо же. В мои времена за такой тон можно было и по морде получить – правда, не от врача, врачи у нас интеллигентные. Но очень хотелось.

– Слушаю, – сказала я ровно.

– Ваша дочь! – Он ткнул пальцем куда-то в сторону. – Эта... эта девка напугала моего сына до полусмерти!

Девка? Он назвал мою... то есть Марианнину... то есть...

Ладно. Он назвал Габриэлу девкой.

– Подробнее, – процедила я сквозь зубы.

– Мой Пьер – добрый мальчик, воспитанный, послушный! – Староста раздувался от праведного гнева, как жаба перед дождём. – А ваша... ваша дочь на него напала! Глаза светились красным! Шипела, как змея! Он до сих пор заикается!

Глаза светились красным.

Я вспомнила то, что знала Марианна – про драконью кровь, про древний род, про то, что дети Армана могут унаследовать... кое-что.

– Где это произошло? – Я заставила себя дослушать его, прежде чем отвечать.

– На рынке! При всём народе! – Староста обвёл рукой толпу, ища поддержки. – Все видели! Все скажут!

Толпа молчала. Смотрела то на меня, то на старосту, то куда-то в сторону – туда, где я наконец заметила знакомую фигурку.

Габриэла.

Она стояла у угла дома, бледная как мел, с трясущимися руками. Рядом – Мари, которая пыталась её успокоить.

Наши глаза встретились. В её взгляде было... что? Страх. Вина. И отчаянная надежда – на что?

На то, что я её защищу?

Или на то, что я её не выдам?

– Подожди здесь, – бросила я старосте и пошла к дочери.

Да. К дочери. Как-то само получилось.

– Что случилось? – Я присела перед Габриэлой, заглядывая ей в лицо. – Только правду.

Она молчала. Губы дрожали.

– Габриэла. Я не буду злиться. Просто расскажи. – Я держала ладони открытыми, чтобы она не боялась подойти.

– Он... – Её голос был еле слышен. – Он говорил...

– Что говорил? – Я сдержала гнев, предназначенный совсем не ей.

– Что папа – рогоносец. Что мама – истеричка, которая бросила мужа. Что братик умер, потому что мама согрешила с кем-то, и боги её наказали...

Сукин сын.

Нет, серьёзно. Этому Пьеру – сколько ему? Десять? Двенадцать? – кто-то вложил в голову эту мерзость. И я примерно догадывалась, откуда ветер дует.

Августина. Её слухи докатились даже сюда, в эту глушь.

– И что ты сделала? – Мне пришлось говорить медленнее, чем хотелось.

Габриэла сглотнула.

– Я... я разозлилась. Очень сильно. И потом... – Она посмотрела на свои руки. – Потом стало горячо. Внутри. Как будто огонь. И глаза... я не специально! Честно! Оно само!

Драконья кровь. Пробуждается в моменты сильных эмоций. Классика жанра – если верить фэнтезийным книжкам, которые я в прошлой жизни презирала, а теперь, видимо, в одной из них живу.

– Ты его ударила? – Я тревожно оглядела её пальцы.

– Нет! Только... только посмотрела. И он заплакал. – Габриэла испуганно замотала головой.

Посмотрела. С красными светящимися глазами. На мальчишку, который оскорблял её семью.

Знаете что? Молодец.

– Подожди здесь, – сказала я и выпрямилась.

Пора было разбираться со старостой.

Он всё ещё стоял у крыльца, багровый от возмущения, в окружении любопытной толпы. При моём появлении замолчал на полуслове – видимо, рассказывал очередную версию «нападения».

– Значит так, – начала я тем голосом, которым в прошлой жизни разговаривала с особо наглыми пациентами. – Ваш сын оскорбил мою дочь. Публично. При свидетелях. Оскорбил её отца, мать и память о погибшем брате.

– Но... – Староста попытался вставить возражение и осёкся.

– Я не закончила. – Голос стал ещё холоднее. – Он назвал герцога де Сент-Клер рогоносцем. Это, между прочим, оскорбление дворянской чести, за которое в этом королевстве полагается... что там полагается, Мари?

Мари пискнула:

– К-каторга, Ваша Светлость. Или порка. Для простолюдинов.

– Вот. Каторга или порка. – Я улыбнулась старосте – той улыбкой, от которой в поликлинике пациенты начинали нервно оглядываться на дверь. – Так что радуйтесь, что моя дочь только посмотрела на вашего сына. Могла бы и укусить.

Староста побледнел. Потом побагровел. Потом снова побледнел – его лицо меняло цвета, как светофор в час пик.

– Вы... вы угрожаете?! – Он отступил, и возмущение стало похоже на страх.

– Я констатирую факты. – Я сделала шаг к нему, и он попятился. – Ваш сын распространял грязные сплетни о моей семье. Откуда он их взял – вопрос интересный. Может, от вас? Может, вы тоже считаете, что герцог – рогоносец, а я – истеричка?

– Н-нет! Конечно, нет! Я бы никогда... – Староста уже не смотрел мне в глаза.

– Тогда советую провести воспитательную беседу со своим отпрыском. – Я развернулась к толпе. – И это касается всех. Слухи о моей семье – это оскорбление рода Сент-Клер. Алых Драконов, если кто забыл. – Я выдержала паузу. – Вопросы есть?

Вопросов не было.

Староста что-то промямлил и ретировался так быстро, что только пятки сверкали. Толпа рассосалась следом – видимо, сегодняшние болячки резко перестали казаться такими уж срочными.

Я осталась одна на крыльце. Ну, почти одна.

– Мама?

Габриэла стояла за моей спиной. Глаза – огромные. Губы – всё ещё дрожат. Но на лице – что-то новое.

Удивление. И... надежда?

– Ты... ты защитила меня? – Габриэла произнесла это так, будто боялась ошибиться.

– Ты моя дочь, – сказала я просто. – Конечно, защитила.

Пауза.

– Но раньше... раньше ты никогда так не делала. Когда другие дети дразнились, ты говорила «не обращай внимания» и «будь выше этого». – Она с трудом выдержала мой взгляд.

Ну да. Потому что Марианна была мягкой, нежной, воспитанной герцогиней, которая считала, что аристократы не опускаются до скандалов с чернью.

А я – семидесятипятилетняя русская бабка, которая за полвека в медицине научилась одной простой истине: если не защитишь себя сам – никто не защитит.

– Я изменилась, – сказала я. – Помнишь?

Габриэла смотрела на меня ещё секунду. Две. Три.

А потом – бросилась обниматься.

Сама потянулась ко мне. Прогресс!

– Спасибо, – прошептала она мне в плечо. – Спасибо, мама.

И знаете что? От этого «мама» в груди стало тепло.

Даже слишком тепло. Подозрительно тепло.

«Осторожно, Оксана Александровна», – напомнила я себе. Но было уже поздно.

Вечером я обнаружила Жизель в подвале.

Не одну – с Горынычем. Они сидели в углу, освещённые огарком свечи, и о чём-то шептались.

Я замерла на лестнице, не желая прерывать.

– ...а однажды, ещё до рождения братика, папа улетел искать маму, – рассказывала Жизель, прижимая к себе плюшевого медведя. – Он был очень красивый, когда летел. Весь красный, с золотыми крыльями.

– Красный – это хороший цвет, – согласилась средняя голова Горыныча. – Цвет огня. Цвет силы.

– А ты умеешь летать, Юлик? – Жизель заглянула ему под крыло с доверчивым любопытством.

Молчание. Потом – неловкое покашливание.

– Раньше умел, – признал Джулиус. – Когда был... сильнее. Недалеко, но летал.

– А сейчас? – Она осторожно коснулась края крыла.

– Сейчас... крылья маловаты. – Джулиус произнёс это с досадой.

Он расправил крылья – действительно крошечные, похожие на недоразвитые закрылки. Жизель серьёзно их осмотрела.

– Может, они вырастут? – предположила она. – Мне нянюшка говорила, что я тоже вырасту. Что сейчас я маленькая, а потом стану большая, как мама.

– М-может, – неуверенно отозвалась левая голова – Бранинг. – М-мы ведь тоже когда-то были м-маленькими...

– А потом перестали расти, – мрачно закончила средняя.

– Почему? – Жизель замерла, почувствовав, что спросила о больном.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Потому что нас не кормили, – сказал Джулиус наконец. – Не любили. Не хотели, чтобы мы были.

Жизель нахмурилась – так серьёзно, как умеют только шестилетние дети.

– Это неправильно, – заявила она. – Всех нужно любить. И кормить. Даже если они маленькие и с тремя головами.

Горыныч молчал. Все три головы смотрели на эту крошку с выражением, которое я бы назвала... растерянностью?

– Ты странная человеческая особь, – сказала средняя голова наконец.

– Я не странная. Я – Жизель!

– Это одно и то же. – В его ворчании уже пряталась улыбка.

– Неправда! – Она надулась. – Странные – это те, кто не любит драконов. А я люблю. Значит, я нормальная.

Логика, конечно, железобетонная. Но попробуй поспорь с шестилетним ребёнком.

Горыныч, видимо, тоже это понял. Он вздохнул – всеми тремя носами – и неловко придвинулся ближе к Жизель.

– Ладно, – буркнул Джулиус. – Ты – нормальная. Я – странный. Договорились.

– Договорились! – Она просияла и обняла его – прямо так, с тремя головами и всеми когтями. – Ты мой друг, Юлик. Самый лучший.

И тут я увидела нечто невероятное.

Правая голова – Валиус, тот самый пироманьяк, который обычно мечтал только о поджогах – тихо прошептала:

– Друг... У меня никогда не было друга.

– Теперь есть, – серьёзно ответила Жизель. – И я тебя никогда не брошу. Обещаю.

Я тихо поднялась по лестнице, не желая нарушать этот момент.

На душе было... странно. Тепло и больно одновременно.

Эта девочка – шестилетний ребёнок, потерявший брата, с отцом-алкоголиком и матерью, которая вдруг стала кем-то другим – умудрялась дарить любовь существу, которое триста лет никто не любил.

Может, не всё так плохо с этим миром. Может, в нём ещё остались чудеса.

Письмо от Армана пришло на следующий день.

Гонец был другой – не тот молоденький парнишка, что привозил послание от свекрови. Этот был старше, солиднее, в ливрее с гербом Сент-Клеров. И свиток, который он протянул, был запечатан личной печатью герцога.

Я взяла письмо, отпустила гонца и долго стояла, глядя на красный воск с отпечатком дракона.