Читать книгу "Империя из песка"

3

Страница сорок семь книжки «Выживание: полевое руководство» от края до края покрыта карандашными пометками – убористым, с сильным наклоном вправо почерком, – никак не связанными с печатным текстом. В книжке не осталось пустых страниц и полей: отец использовал все свободное место – и даже больше. Я столько раз перечитывала его записи, что буквально вызубрила их наизусть. Я перелистываю страницы, которых он когда-то касался, пробегаю пальцами по бурым пятнышкам грязи и пота, и мне становится легче.

Наверху – надпись, дважды подчеркнутая: «Остров Убежище». Ниже страница представляет собой единый, непрерывный абзац, но я мгновенно нахожу отрывки, что всегда меня завораживали.

Нейтральная территория. Свободная от оружия зона.

Скрытые среди папоротников храмы, выстроенные из камней и тайн.

Монахи, которые даруют беженцам защиту от обеих сторон военного конфликта, принимая их в свой монастырь. Всем, кто приходит с миром, без малейшего намека на враждебность, наносят особые татуировки-голограммы.

Вот что ждет нас на острове – если верить записям отца.

Но никто не знает наверняка.

Я поправляю парус, ориентируясь по нарисованной от руки карте и закатному солнцу. Девицы следят за мной, но не возражают – значит, направление могу выбирать я.

– Алекса! – зову я. – Под сиденьем компас не попадался?

Мы уже обыскали каждый доступный нам дюйм лодки – ключи погибшего офицера подошли лишь к половине замков на ячейках для хранения – и обнаружили приличный запас питательных батончиков и одинокую бутылку «Хейвенвотер». Фильтр в ней почти сдох, но еще как минимум пару дней у нас будет чистая, опресненная вода. Если мы, конечно, будем экономить. Алекса вдобавок нашла кучу навигационного оборудования – в основном морские карты и всякие инструкции – и два оранжевых спасательных жилета.

Алекса вытаскивает компас из кармана и бросает его мне:

– Развлекайся.

– Могла бы и помочь!

– Ага, могла бы, – отзывается она.

И она уходит в дальний конец лодки, который покидала за первый день нашего плавания от силы на полчаса, и вскрывает упаковку батончика.

– Так даже лучше, – говорит Хоуп. Голос у нее настолько мягкий, что его совсем не приходится понижать. – Мне рядом с ней неуютно.

– Из-за пушки? – спрашиваю я. – В ней, если что, нет пуль.

– Нет, дело не столько в пистолете, сколько в том, как она стреляла, – поясняет Хоуп. – Алекса… она – сама по себе.

Хоуп – добрая душа – не раскрывает мысль дальше, но я не слепая. Я вижу, что Алекса считается с нами лишь в тех случаях, когда у нее нет иного выбора. И ей на все плевать до тех пор, пока дело не касается лично ее.

– Понимаю, – говорю я. – Мне тоже рядом с ней неуютно.

Тянусь за отцовской книжечкой, которую оставила на сиденье, но ее нет на месте. Тотчас впадаю в панику, готовая перевернуть лодку в буквальном смысле вверх дном. Оглядываю деревянную палубу, скамейки… и, наконец, замечаю яркое пятно горчично-желтой обложки в руках Финнли. И от этого зрелища у меня внутри что-то обрывается. Финнли не такая, как Алекса, – да, она вспыльчивая и упрямая, но Хоуп познакомилась с ней задолго до побега. Хоуп ей доверяет. Дело не в самой Финнли, а в том, что… это слишком личное.

Она просто решила почитать книжку, напоминаю я себе. Книгу о насекомых и растениях, о способах построить укрытие, развести костер и очистить воду – с параллельно написанными заметками моего отца. А еще там есть информация про остров Убежище, схемы и карты. И несколько набросков, что напоминают мне про тот год, когда отца щедро наградили за его архитектурные проекты. Мы отправились в ресторан отпраздновать и ели стейки за триста долларов.

О карте, ведущей к острову, девушки узнали, как только я вытащила книжечку из кармана. И скоро последуют неизбежные вопросы… много вопросов. А я пока не готова на них отвечать.

– Чего? – смотрит на меня Финнли поверх руководства. – Вернуть?

«Нельзя без спросу брать чужое, – хочу сказать я. Больше от отца у меня ничего не осталось.

Но выходит только:

– Нет, можешь полистать.

Я не должна беспокоиться. Она смотрит на меня без задних мыслей.

– Где ты вообще ее взяла? – Финнли щурится, переворачивая страницы. – Тяжко было, наверное, прятать ее от Волков.

Финнли даже не представляет насколько.

Книжка попала мне в руки по ошибке, не иначе. Мне бы ни за что ее не отдали, если бы хоть кто-то догадался заглянуть внутрь. Но зачем им изучать руководство?

Брошюрки такого рода наверняка читал каждый.

Волки вручили мне отцовскую книжку и никогда о ней не вспоминали. А я была более чем осторожна.

– Я… э-э…

К щекам приливает кровь. Руководство связано с работой отца. Лихорадочно соображаю, как мне ответить, чтобы не вызвать подозрений. Но любой ответ повлечет за собой ненужные расспросы.

– Я серьезно, откуда она у тебя? – допытывается Финнли, загибая уголок странички.

Я вздрагиваю, хотя сама «пометила» так столько листов, что книга превратилась в разобранное оригами.

– Перестань, Финн, не лезь человеку в душу. – Хоуп забирает книжку у подруги. – Иден явно не хочет об этом говорить. Прости, – извиняется передо мной Хоуп, возвращая мне руководство. – Нам всем сейчас нелегко. Нужно оставить друг другу хоть чуть-чуть личного пространства.

Финнли молчит, но я уверена: ей есть что сказать. Может, она тоже хранит внутри нечто сокровенное, чем ей не хотелось бы ни с кем делиться. У каждой из нас найдутся секреты. Мысленно рассыпаюсь в благодарностях Хоуп.

– А вы, девчонки… – киваю на татуированный мизинец Финнли в отчаянной попытке сменить тему. – Вы обе – с красным. Откуда вас перебросили?

Цвет чернил зависит от региона, где человека схватили, – короче говоря, от того, что у Волков было под рукой. Большинство жителей Техаса пометили зеленым.

– Санта-Моника, – отвечает Хоуп.

Теперь ясно, откуда у них взялась идея с Матаморосом. Готова поспорить, они с Финнли надеялись пересечь Мексику, после чего пробраться в Калифорнию и вернуться домой.

Если б только… там были дом и семья. Если бы Волки не перекроили мир так страшно. Если бы только все не оказалось сломано и разбито. Возвращаться некуда.

– Где вас заставили работать? – спрашиваю я.

– Металлообработка, – произносят Хоуп и Финнли хором, безо всяких эмоций.

Вначале работу не давали – Волки предпочитали делать вид, будто нас не существует. Что мы тараканы. А на производство нас загнали после вмешательства Союзных войск – когда Волки развернули военную кампанию еще шире. Они превратили нас в муравьев и заставили тащить на себе ношу в пять тысяч раз больше собственного веса.

Финнли начинает жаловаться, какими обжигающими в цехах были горны, и протягивает руки:

– Смотри!

Ладони и предплечья испещрены выпуклыми рубцами. Еще один, кривой и широкий, красуется на указательном пальце левой руки.

– А ведь это еще не самые страшные ожоги. Мы видели и похуже, – замечает Хоуп. – Например, у парня, который перевернул горн Волкам назло.

Подробности Хоуп опускает. Наверное, к лучшему.

– Мы учились работать аккуратно, – рассказывает Финнли. – Волки угрожали вылить нам на ноги расплавленный свинец, если травм на производстве станет слишком много. Неплохая мотивация, – добавляет она с каменным лицом.

По сравнению с этим моя гренарня казалась настоящим раем. Я ухаживала за гусеницами шелкопряда и трижды в день, словно питомцев, кормила их листьями шелковицы и снимала коконы, которые отправляли на обработку. Вкалывала я в духоте, обливалась потом… но гренарня и близко не сравнится с металлообработкой. Правда, у меня тоже не обошлось без ожогов. В конце каждого цикла я кипятила коконы, в которых спали живые шелкопряды. Всякий раз, опуская в бочку бескрылых существ, я буквально умирала вместе с ними. Их разводили ради выгоды и убивали. Шелк-технологии удивительны и важны для людей, но рождаются они напрямую из стольких смертей.

– По-твоему, шрамы – плохо? – интересуется Финнли, заметив, как я глазею. – То, как мы их заработали, куда хуже.

– Да? – поднимаю я взгляд.

– Мы занимались производством пуль.

Не знаю, что более жутко: то, что девчонок под страхом смерти заставляли делать оружие тем, кто их самих и поработил, или то, что Стае вообще нужно производить патроны. Волки захватили все магазины до последнего прилавка. Они оккупировали все фабрики и заводы, заброшенные подвалы и даже военные базы – благодаря собратьям, тысячи которых находились в нужных местах. Не последнюю роль сыграла и тщательно продуманная стратегия, и немалое количество удачи. Подумать только, они уже истощили награбленные запасы пуль. Или собираются пустить их в ход – до последней.

А такой расклад вполне реален. Но я не хочу в это верить.

– Значит, – произношу я, желая перевести опять разговор на какую-нибудь менее страшную тему, – познакомились вы не сегодня.

Хоуп и Финнли молчат.

– Мы познакомились в день Зеро, – неохотно отвечает Финнли.

Да, сменила тему…

Зеро. День, когда Волки устроили переворот. Тогда у нас отняли наш мир.

Я, уже неделю как студентка второго курса Академии Веритас, отстояла очередь в столовой и взяла не пиццу или картофель фри, а салат. Иначе во время практического занятия по биологии моя и без того чересчур облегающая юбка рисковала треснуть. Но стоило мне раскусить помидор черри, как двери резко распахнулись. И внутрь хлынули люди в форме: десять человек, двадцать, пятьдесят.

Целая толпа для столовой Академии.

– Хм, на распределении? – спрашиваю я. – Или в бараках?

– Чуть раньше, – присоединяется к разговору Хоуп. – Я видела Финнли на учебе, но мы не общались. А когда нас уводили, мы очутились в одной группе.

– Офицер ее ударил, – добавляет Финнли. – Очень сильно. Хоуп упала. Дело было на парковке, и она ободрала колени о гравий. Я задержалась, чтобы ей помочь.

– Ударил? Тебя? – смотрю на Хоуп и не могу такое вообразить. Как кому-либо, даже офицеру, могло прийти в голову повысить на нее голос и сбить ее с ног? – За что?

В глазах Хоуп блестят слезы.

– Я сказала «нет». Нет, ты меня не заберешь…

Короткое слово ставит все на свои места. Говорить «нет» нельзя. Прокричав его, Берч успел сделать лишь пару шагов.

– Как ты?..

– Выжила?

Хоуп прислоняется к мачте спиной, глядя в бесконечность горизонта.

– Офицером был мой старший брат.

4

Прежде чем обнажить клыки и пролить кровь, враг годами носил овечью шкуру.

Отцы. Братья. Бариста, который изо дня в день готовил тебе латте. Парень за рыбным прилавком в продуктовом магазине. Девушка-консультант из парфюмерной сети «Сефора», учившая тебя подводить глаза. Все они, на первый взгляд не связанные друг с другом, вдруг стали единой силой.

Картинка полностью сложилась только после дня Зеро. Яркие листовки на столбах. Хэштег волкостая, который мы принимали за название какого-то фэндома. Подвески, списанные на дань моде. Знаки были повсюду, но мы, по уши погруженные в собственную жизнь, не придали им должного значения.

На это, думаю, они и рассчитывали. И расчет их оказался верным, хоть и циничным. Слишком многие действительно жили в отрыве от реальности и бездумно существовали благодаря тяжелому труду других – тех, кому ради выживания приходилось выбиваться из последних сил. Большинство считали, что другие им должны, и принимали все безо всякой благодарности. Пожалуй, мы привыкли, что все, чего мы касаемся, превращается в золото.

Волки, в общем-то, в чем-то были правы.

Сама проблема стара как мир – одни люди имеют, другие желают иметь… Но затем случилась череда потопов. И «Мы хотим лучшей жизни» превратилось в «Мы хотим жить. Точка».

Общественный строй рухнул.

Началось все с островов Кирибати. Морская вода поглотила семнадцать из них постепенно, поднимаясь в течение десятилетий, а затем внезапно – будто в одночасье – сгинули и остальные шестнадцать. Сперва пришел тайфун. За ним – цунами. Страшно подумать, но цепочку событий, что привела к вспышке мировой войны, запустил мир. Вернее, Тихий океан, уничтоживший ничего не подозревающий народ, который жил на островах, омываемых солеными водами. С каждым может случиться что угодно, и неважно, заслужил человек такую судьбу или нет.

Впрочем, людям было, как обычно, на это наплевать. Пока под воду не начали уходить и наши побережья. Катастрофа следовала за катастрофой – Сан-Франциско, побережье Каролины, Нью-Йорк. Туристы погибли при обрушении расположенных на скалах гостиниц. Девочки-скауты утонули на рыболовном пирсе Кур-Бич, у которого не выдержали опоры.

Потопы не дотягивали до масштаба сюжетов новостей на национальном телевидении, однако количество их непрерывно росло – например, в одном только две тысячи сорок девятом году в некоторых регионах они случались до тридцати раз. Прибой непрестанно приносил с собой разрушение и смерть. Раны только начинали заживать, но их вновь и вновь вспарывали.

Бригады экстренной помощи сбивались с ног. Питьевая вода оказалась загрязнена, по улицам стекали нечистоты, а среди тех, кто упрямо отказывался бежать, распространялись болезни. Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях выдало бутылки «Хейвенвотер». Один фильтр на каждую тысячу бедняков, которые не в состоянии себе их позволить. Один фильтр на каждую семью богатеев. Позже начались принудительные эвакуации, экономика дала трещину, доллар обвалился…

И люди ударились в настоящую панику.

Они хотели жить в безопасном мире. В надежном, вечном. Где земля не уйдет из-под ног, где не нужно бояться, что дети будут голодать или бродить по самую шею в загрязненной соленой воде, которую нельзя пить.

Массовые волнения начались еще с Кирибати, но местных успокоили обещанием: вас спасет «ИнвайроТек». Компания, создавшая бутылки «Хейвенвотер», передовые шелк-технологии и прочие способы, дружественные к экологии.

Тогда мой отец и перестал спать по ночам. Он начал покрывать обои – их мама выбрала незадолго до смерти – чертежами и схемами, исследованиями искусственных известняковых рифов и биосинтетических городов, выращенных из протоклеток. В том году «ИнвайроТек» и вручил отцу награду, благодаря которой мы чудесно поужинали стейками и купили новенькую машину.

И благодаря которой разразилась война.

Компания «ИнвайроТек» намеревалась запустить так называемый проект «Атлас» – расположенную в океане высокотехнологичную среду обитания. «Атлас» доверили разработать моему отцу, но вскоре общество потрясла новость, что количество мест там будет ограничено, да и достанутся они лишь тем, кто больше всех заплатит. Добро пожаловать, господа, мы рады вам, если у все имеются денежки. О последнем факте никто не должен был знать – по крайней мере, в то время, – но среди сотрудников финансового отдела нашелся служащий, который в гневе слил немало конфиденциальной информации.

Страх и злость – взрывная смесь. А страх и власть… Данная комбинация может привести к апокалипсису.

То, что вначале было крошечным зернышком, быстро разрослось и набрало такую мощь, что превратилось в разрушительный таран, застывший в ожидании подходящего момента.

И он действительно наступил – когда Верховный суд подтвердил право «ИнвайроТек» устанавливать собственные цены – во имя коммерции, капитализма и многовековых мечтаний. Уважаемые судьи наверняка хотели, как и мы, дожить до старости и нянчить внуков. Но в отличие от обывателей они могли себе позволить подобную роскошь.

Таран Стаи оказался стремительным и беспощадным настолько, что обратил в руины целую страну. Я до сих пор вижу день Зеро в кошмарных снах, слышу, как кругом скандируют: «Богатеев в тюрьму! Конец «ИнвайроТек»! Настал наш час!»

Да, настал наш час: татуировками на их лицах и предплечьях, на спинах, как ангельские крылья, – и навечно в моей памяти.

В первые недели, которые мы провели в лагере, где нас распределяли и клеймили, несколько надзирателей – Волков, как мы их называли, хотя были они, несомненно, людьми, – здоровались с нами. Они даже не повышали голос. Те, кто был пропитан страхом, а не злобой, чуть ли не извинялись за то, что им нельзя пропускать нас в приличные места, которые теперь объявили «волчьей» территорией. Один надзиратель выбросил мое наполовину съеденное мороженое, но заметил, что мусор нам есть не запрещено. Прозвучало жестоко, однако я понимала, что Волк попытался таким образом проявить ко мне доброту.

Но не все подразделения были одинаковы. Некоторые оказались более воинственными – и те надзиратели издевались над нами, как откровенные психопаты. Да и над остальным миром – тоже, когда другие страны решили помешать Волкам перевернуть статус-кво с ног на голову. На все попытки Глобального альянса территорий и держав связаться с Волками Стая отвечала сперва полным молчанием, а затем агрессией – если верить слухам, просочившимся в лагерь.

Волки отвоевали себе жизнь, о которой они давно мечтали. Они взломали банковские системы, загнали бывших богатеев в бараки с голыми досками вместо постелей. Заставили их работать на заводах, гнуть спину в литейных цехах и в полях. И все ради того, чтобы есть, пить, жить, любить, спать… Словом, быть такими, какими прежде были мы сами.

Не думаю, что кто-то призывал развязать мировую войну, но… ведь людям свойственно защищать то, что они любят, да? Ну а цивилизованный мир вроде бы всегда любил справедливость – и права человека.

А Волки истово верят в то, что они любят справедливость. Они говорят, что, сместив чаши весов, они восстановили равенство.

Но я считаю, что Волки любят лишь самих себя.

После того как я съела мороженое из мусорного ведра, минуло почти два года. Примерно тогда же в моем кармане поселился пузырек с кровью и зубами отца.

Оказывается, два года могут затмить прочую жизнь.

5

Черное небо усыпано множеством ярких звезд – они похожи на искусственные снежники, прилипшие изнутри к стеклянному шару. Холодно, несмотря на время года – настолько, что кожа горит, будто натертая наждачной бумагой. Жаль, что я успела надеть только желтую вязаную кофту. Жаль, что рядом нет Берча.

Я лежу, вытянувшись, на скамейке у правого борта. У левого устроились в обнимку Финнли и Хоуп. Большую часть дня они тихонько переговаривались между собой. Вернее, трепалась Финнли. Хоуп предпочитает слушать – причем так терпеливо, как никто другой. Я заподозрила бы, что они замышляют взять курс на Матаморос, пусть идеи хуже и не придумать, но Хоуп – в отличие от меня – не очень-то умело справляется с парусом. Значит, они обсуждали что-то другое.

Алекса держится особняком и помалкивает. Наверное, ей, как и нам, не спится.

Океан мягко покачивает нас под колыбельную плеска волн. Но вода – не мать, которой можно доверять. Завтра вода может сотрясти лодку так, что от нее останутся лишь обломки. Может опрокинуть ее, переполнить и поглотить.

Шелест шагов по деревянной палубе. Алекса.

– По ночам к поверхности приплывают акулы, – произносит она, усаживаясь в центре. Если ей взбредет в голову растянуться и спать прямо здесь, мы с Хоуп будем вынуждены переступать через нее всякий раз, когда надо будет поправить парус. – Они жаждут крови, и у них полно острых как бритвы зубов.

Слова Алексы звучат… скользко. Мы молчим и не шевелимся: как будто, если притворимся, что нас тут нет, никто не захочет нами полакомиться.

– Мы скорее утонем, чем попадем на обед к акулам.

Реплика Финнли едва не заглушает плеск волн.

– Интересно, как там будет? – спрашивает Хоуп, поерзав.

– На дне? – отзывается Алекса чересчур легкомысленным тоном. – Или ты про акул?

– Про остров. Убежище.

Какими будут камни храма – голыми, серыми и неприступными или покрытыми мхом, раскрошившимися от старости? А монахи? Представляю, как они в красных складчатых одеяниях, с блестящими на солнце бритыми головами что-то монотонно распевают – негромко, но так, что могут призвать китов или изгнать призраков.

– Если он и существует, в чем я сомневаюсь, то на нем наверняка джунгли, – говорит Алекса. – Где нас во сне задушат боа-констрикторы, а тысячи всяких жуков только и ждут, чтобы прогрызть наши тела и полакомиться сердцами.

Гоню прочь мысли про боа-констрикторов – змеи пугают меня гораздо сильнее, чем акулы. Они являлись мне в кошмарах задолго до того, как к ним присоединилась масса «волчьих» ужасов.

Лодка скрипит и покачивается. Накренится сильнее – и нас поглотит океан.

Хоуп вновь заговаривает, и я вдруг осознаю, что последние несколько минут мы провели в молчании.

– Нам придется есть рыбу. А еще там будет спокойно, мирно. Песок, вода, чайки, ракушки на берегу. Такие закаты, когда небо горит оранжевым и не верится, что на самом деле оно голубое.

Я-то думала, что никто, кроме меня, не считает закаты прекрасными. Люди стараются на них не смотреть. Слишком тоскливое зрелище, говорят они. Напоминание о том, что мы потеряли и никогда не обретем вновь. О том, что у нас отняли.

Может, люди в части Нью-Порт-Изабель, где обитала Хоуп, просто… ну, сохранили в себе надежду.

Вдруг голос подает Финнли:

– У меня были мысли по этому поводу. Вы видели тот сюжет, верно? Как Стая уже несколько месяцев ровняла с землей портовые города и добралась до Гонконга? Волки захватывают власть. Так что, поверьте мне, на острове мы найдем вооруженную охрану – и все.

Сразу становится ясно: прагматизм Финнли уравновешивает идеализм Хоуп.

О тех кадрах я бы хотела забыть, но от военной пропаганды не спастись. Каждый вечер, после ужина и до отбоя, последние достижения Волков транслируют на огромных экранах, где раньше рекламировали аренду пляжных домиков. Их даже проектируют на стены наших бараков. От потрескавшегося, поросшего травой асфальта парковок отражаются радиосообщения. Правда, вечерние новости рассчитаны именно на Волков. Но теперь они – везде.

Некоторые из тех, кто должен, как и я, питать отвращение к пропаганде, живут ради вечерних новостей. Для них это – отдушина, извращенное реалити-шоу. Неважно, что в свободное от работы время нам разрешают гулять по Нью-Порт-Изабель – мы точно такие же узники, как и люди, о которых мы слышим в сообщениях. Но пока мы еще живы и можем узнать, как их города сжигают, как проводят газовые атаки и контрнаступления.

И мы забываем, что живы мы лишь потому, что у Волков пока до нас просто руки не дошли.

По-моему, главная трагедия войны состоит в том, что люди предпочитают смотреть военную хронику, а не любоваться закатом, который считают гнетущим и тоскливым зрелищем.

– А ты что думаешь? Чего ты притихла?

В моей голове тихо никогда не бывает, поэтому я не всегда замечаю, что, оказывается, давным-давно молчу.

– Я… – А что я вообще думаю?.. – Там будет красиво. – В это я верю точно. – В мире полно островов. Хоть один должен оставаться нетронутым.

А если нет, то мой отец пожертвовал всем зря.

В кои-то веки Алекса не комментирует. В ее глазах отражается свет звезд, мерцающий с каждым наклоном лодки. Алекса следит за мной.

Мне тревожно засыпать под ее взглядом.