Читать книгу "Империя из песка"

6

Просыпаюсь, едва не захлебнувшись рвотой, и меня дочиста выворачивает за борт. Волны – беспощадные и стальные – жадно сглатывают содержимое моего желудка.

– Прости! – извинение Хоуп проносится мимо меня с порывом ветра. – Я пытаюсь!.. Я…

Наш парус, неспокойный, как волны, оглушительно хлопает. Хоуп с трудом налегает на гик, Финнли вычерпывает ведром залившуюся на палубу воду. Делом занята даже Алекса.

– Почему вы меня не разбудили? – поспешно собираю волосы в хвост, чтобы не мешали, и сменяю Хоуп у парусного гика.

– Решили, что тебе надо отдохнуть, пока не пришла твоя очередь дежурить, – отвечает та.

В правый борт, переливаясь через край, ударяет новая волна, и труды Финнли идут насмарку.

– А моя очередь может и не наступить! – огрызаюсь я.

Гик не поддается. Налегаю на него всем весом, упираясь пятками в палубу, пока он наконец не сдвигается. Парус по-прежнему трепещет, но уже не столь сильно. Еще толчок, и он, перестав захлебываться, наполняется соленым воздухом. Волны, конечно, не угомонятся, однако теперь наше плавание хотя бы не похоже на безумное родео.

Алекса оседает, привалившись к мачте. Можно подумать, что мои старания лишили сил и ее. Я впервые вижу, как жесткая броня Алексы дает трещину, смягчается, чего раньше не случалось. Или этого прежде не было заметно. Может, Алекса осознала, что не настолько она и неуязвима. Что стоит лодке накрениться, как жизни настанет конец.

Как можно было пережить войну и не понять такую простую истину?..

Я шумно выдыхаю.

– И надолго мы потеряли управление?

Хоуп раскраснелась от усилий и, наверное, от немалого стыда.

– Не очень. Ты проснулась, как только нас качнуло.

– Но мы шли правильным курсом?

Хоуп бросает взгляд на Финнли. Та кивает:

– Ночью шли ровно, а потом нас застал врасплох резкий порыв ветра.

Вглядываюсь в лицо Хоуп, пытаюсь понять по глазам, не врет ли она.

– Ты клянешься, что курс прежний? На Убежище… не на Матаморос?

– Если я правильно поняла компас, – запнувшись, отвечает Хоуп и изумленно моргает. – Я плохо разбираюсь в навигации и не сумела бы проложить курс до Матамороса отсюда, даже если бы захотела.

Звучит неубедительно: ведь лодка была под ее управлением целую ночь! Тем не менее я почти уверена, что Хоуп не лжет. Похоже, такие мысли действительно никогда ее не посещали.

– Плыть на Матаморос – глупая затея, – заявляет Финнли, балансируя на носу лодки. – Мы на нее забили.

От ее тона мне становится не по себе – он как лепестки роз, пробитые острыми шипами. Прихожу к выводу, что лучше поверить, чем поддаться на провокацию. Ссоры нам совершенно ни к чему.

– Спасибо, что занялась палубой, – произношу я спустя минуту. – Стало куда лучше.

Финнли отлично поработала. Воды в лодке осталось совсем немного – уже и не зачерпнуть, – и это нестрашно.

Вдруг я замечаю на носу лодки, неподалеку от ног Финнли, ярко-желтое пятно.

Нет.

– Я старалась ее не потерять, – слышу голос Хоуп, бросившись к книжке, – но она выпала, пока я разбиралась с парусом.

Отцовское полевое руководство плавает в луже воды лицевой стороной вниз. Подхватываю его, опустившись на колени. Книга еще не успела разбухнуть, но обложка промокла насквозь. Все будет в порядке, повторяю я. К полудню, при солнечной погоде, она высохнет.

– Прости, – извиняется Хоуп, – Иден. Мне очень…

– Ничего, – резко бросаю я.

Хоуп всего лишь хотела помочь.

Но дело в том, что я отвыкла от помощи.

Вода плещется у коленей, щекочет пальцы ног. Бережно приподнимаю липнущую к нижнему листу обложку и с радостью понимаю, что книжка действительно… ну, заточена для выживания. Странички потяжелели, но не сморщились. Да, с них капает, но печатный текст остался прежним. Вода медленно стекает с листов, как с тела девушки, вышедшей из моря на берег.

Примечания, которые отец написал от руки чернилами, расплываются. Они как будто покрылись плесенью, но в основном читабельны. Кроме тех, что на внешних полях страниц – там-то буквы слились. Зато карта цела – что в данный момент является для нас самым важным. Остается надеяться, что утраченные фрагменты не представляли особой ценности.

Возвращаюсь к девчонкам. Выглядят они – краше в гроб кладут. Хоуп бледная от изнеможения, краска с ее щек давным-давно схлынула. Волосы Финнли всклокочены – часть непослушных прядей пытается улететь, другие свисают, словно устали бороться с ветром, – а под глазами залегли тени.

– Вам двоим лучше поспать, – говорю я, понимая, что в таком случае дежурить мне придется с Алексой.

Она до сих пор сидит у мачты. Мне хватит сил управиться с лодкой и без Алексы, но никто из нас не способен бесконечно бодрствовать и одновременно быть начеку.

Финнли бросает на Алексу пристальный взгляд. Та безучастно смотрит на край борта.

– Уверена? Я смогу продержаться еще пару часов.

– Вы же всю ночь не спали. Мы справимся. – Если Алекса и чувствует, что мы на нее таращимся, то виду не подает. – Отдай компас Алексе. Не дергайся.

Финнли вытаскивает компас из кармана:

– Ты умеешь им пользоваться, Алекса?

Та поворачивается, однако увидеть ее глаза мы все равно не можем.

– Разумеется, умею. Я ведь не идиотка. – И Алекса нетерпеливо протягивает руку, как капризный ребенок, требующий угощение.

Надо отдать должное Финнли: выражение ее лица в слова у нее не облекается. Она вжимает компас в ладонь Алексы и направляется к левому борту, где свернулась клубком Хоуп, взяв ярко-оранжевый спасательный жилет вместо подушки.

– Разбуди, если понадобимся, – говорит Финнли, закидывая руки за голову.

Через минуту они с Хоуп отключаются.

Довольно долго все спокойно. Большую часть времени мы с Алексой молчим, погрузившись каждая в свои мысли. Как бы мне хотелось, чтобы здесь, в этом вынужденном плену, со мной были те, кого я люблю, кому доверяю.

Все бы отдала – лишь бы найти путь… через океан и не только.

Спустя несколько часов Алекса вдруг придвигается ближе:

– Э-э-э… а стрелка разве должна дергаться туда-сюда?

На ладони Алексы лежит открытый компас. Стрелка безумно мечется от северо-востока к северо-западу, изредка ее заносит и к югу.

– Нет… странно как-то.

Стрелка перескакивает с запада на восток, и я невольно бросаю взгляд на мизинец Алексы. Еще вчера на нем красовались набитые фиолетовым буквы А-Л-Е-К-С-А.

Сегодня буква «С» наполовину исчезла, а последней «А» и вовсе след простыл.

7

Алекса наклоняет компас, наблюдая за стрелкой.

– И как это понимать?

У меня на языке вертится тот же вопрос. Но не про компас.

Не могу не поглядывать на ее палец – дважды, трижды убеждаюсь, что игра света тут совершенно ни при чем, однако я решаю попридержать любопытство. Сперва надо разобраться с нашим неисправным компасом. До Убежища Алекса никуда не денется, а значит, расспросить ее я успею.

– Ему что-то мешает. На тебе нет ничего магнитного?

Алекса закатывает глаза:

– Я на лодке с самого начала. Если дело во мне, то почему он раньше такое не вытворял?

Она права.

– Ладно, просто я сама ничего толком не понимаю.

Отчасти я вру. Но пока я не уверена, как адекватно сформулировать мысли.

– Может, где-то рядом какая-то геомагнитная аномалия? – добавляю я.

И под «какая-то» я имею в виду вполне конкретную.

– Хм, – отзывается Алекса, повертев компас в руках.

Отец в своих записях ни разу не упоминал его название, но на карте, изображенной от руки, остров Убежище расположен внутри огромного треугольника, чьи неравные стороны обозначены синими точками и черточками. Про странные аномалии, с которыми отец мог столкнуться, напрямую – тоже ни слова, но нечто подобное наверняка случалось – доказательства встречаются между строк.

Я бережно отделяю одну высыхающую страничку от другой, пока не нахожу ту самую, которая не давала мне покоя. Заголовок в верхнем левом углу гласит: «КАК ПРОЛОЖИТЬ КУРС БЕЗ КОМПАСА».

Уголок листа явно загибали чаще других. На полях папа нарисовал таблицу из двух колонок – с часами и пометками. Один абзац печатного текста помечен аккуратной синей звездочкой. Просмотрев его, обнаруживаю массу полезной информации.

То, что страница содержит ровно то, что нам надо, вселяет в меня уверенность и страх. Теперь мы вряд ли потеряемся в океане. Кто-то из команды отца сумел пересечь западную сторону треугольника и вернулся на берег в целости и сохранности, чтобы доставить его останки.

Останки… вот где ко мне подкрадывается страх.

Раньше я даже не задумывалась, как именно мой отец превратился в склянку с кровью и зубами, а надзиратели, вернувшие мне его в таком виде, не спешили делиться со мной известиями. Не стану говорить, что ни разу не скатывалась в клоаку скорбных мыслей… Но я всегда вытягивала себя оттуда прежде, чем утонуть.

У меня вообще-то не так много сведений, но я считаю, что отец мертв. Поверить меня заставил не пузырек с кровью – хотя от него, конечно, мороз по коже, – а кольцо. Если папа и любил что-то… кого-то больше меня, то это была именно мама. Я на тысячу процентов уверена, что отец никогда бы не расстался с обручальным кольцом – а значит, его попросту сняли с холодной, мертвой руки.

Поэтому я могу только гадать.

Может, по пути домой разразился шторм и папа упал за борт. Голодные волны поглотили его, как Кирибати, а затем спутники вытащили сетью раздутое тело.

Или он умер от голода на острове и труп решили не возвращать домой – слишком уж сложно. Да и зачем мне труп?

За подобные теории я цепляюсь в моменты, когда руководствуюсь логикой. Когда на что-то надеюсь. Но бывают и другие дни – например, когда меня притаскивали обратно в барак, схватив за плечо стальной хваткой, – тогда моя голова отключается, а в дело вступает чутье.

И в такие моменты я ныряю в странные, жестокие мысли.

Вдруг отца убило нечто неизведанное? Может, его команда в попытках покорить остров столкнулась с чем-то таинственным и он умер от страха.

А может, в его исчезновении нет ничего загадочного. Он перестал быть полезен Стае, и его мгновенно – пуф! – превратили в лужицу крови. Чему, несомненно, предшествовала мучительная боль. Волки ведь беспощадны.

Есть и другой вариант. Отец всегда с ними соглашался, но однажды сказал «нет», и его сразу застрелили, как Берча в день Зеро.

Но в конце концов я всегда прихожу к единственной несомненной истине: мой отец не лжец.

И теперь его исчезновение ничего не меняет.

Неважно, что ждет нас на острове. Если у нас будет хоть крошечный шанс обрести свободу, о чем писал мой папа, то Убежище гораздо лучше клеток и подрезанных крыльев.

Мы собираем самодельный компас из шариковых ручек и веревки, ориентируясь по солнцу, тени и стрелкам на часах Алексы. Мы частично смешиваем два разных метода, описанных в книжке, ведь выбрать определенный мы не можем – не хватает материалов.

Убедившись, что мы восстановили прежний курс, я достаю из ящика бутылку «Хейвенвотер» и питательный батончик. Стараюсь открыть его как можно тише – зато Алекса ни о чем подобном не задумывается. Шелест упаковки мешает Хоуп, спящей на другом краю лодки, но, к счастью, она переворачивается, не открывая глаз.

Мы с Алексой жадно принимаемся за еду, словно у нас в руках не батончики, а манна небесная.

Алекса смотрит вдаль. Сидит на скамейке, упираясь локтями в колени, вертит в руках «Хейвенвотер». Соленый ветер треплет черные пряди, но Алекса не обращает внимания.

Я заплетаю волосы в небрежный «рыбий хвост». Коса переливается дюжиной песочных оттенков: от яркого, выбеленного солнцем, до темного, какой остается на берегу после отлива. Перехватываю длинную косу тонкой прядью и закрепляю.

Сейчас можно спросить Алексу насчет стершихся букв. Но чем дольше мы сидим в молчании, тем сложнее мне его нарушить, особенно провокационным вопросом.

– Почему ты не побежала? – наконец переводит на меня взгляд Алекса. Глаза у нее как черный кофе или шоколад. Глубокие, но с горчинкой. – На пляже. Ты пряталась.

Ответ кажется мне очевидным. Впрочем, не я в момент нашего знакомства стояла над телом офицера. У меня-то пистолета не было.

– Ты убила офицера? – Вот и постаралась никого не провоцировать.

Надо отдать Алексе должное – на столь прямолинейный вопрос она реагирует спокойно. По сузившимся глазам ясно, что она еле сдерживается, но тем не менее.

Я сдаюсь первая:

– Пряталась потому, что хотела сперва переждать, а уже потом рвануть к лодке. Я часто сидела на том настиле и знала про мины.

– Переждать, – повторяет Алекса. Она не переспрашивает, а констатирует факт. Может, даже осуждает.

– Я… – закусываю губу, – посчитала, что лучше учиться на ошибках других.

– То есть дать им подорваться вместо тебя.

Именно это я и имею в виду, разумеется. Но в версии Алексы все звучит куда хуже. Внутри меня приходит в движение нечто темное, и мой внутренний компас окутывается облаком осьминожьих чернил. Не моя вина, что под песком прятались мины – наступи я на одну, никому это бы не помогло. А если бы я вышла из укрытия, чтобы храбро предупредить несущуюся толпу о смертельной опасности, меня бы просто растоптали или застрелили.

Но на острове погибли люди, а я – здесь, в лодке. Я жива, потому что сумела вырваться на волю, перепрыгивая через кровавые ошметки.

– Значит, мыслили мы одинаково, – говорит Алекса. – В общем и целом.

Не понимаю, к чему она клонит, что, вероятно, отражается у меня на лице. Алекса усмехается, дескать, как же она удачно пошутила, и подносит полупустую бутылку к губам. Она пьет, пьет и пьет, пока на дне не остается ни капли.

– Мы обе использовали их, чтобы избавиться от мин и не подорваться самим, – произносит Алекса. – Чтобы сбежать. Верно?

Ничего нового она не сказала. Киваю, мол, очевидно.

– Разница лишь в том, что у тебя план созрел, когда спасать их уже было поздно, – продолжает Алекса. – А я вот взорвала фабрику, чтобы все завертелось.

8

Жил да был мир, полный мечтаний, вопреки душевным мукам, и любви, вопреки изломанности.

Жил да был мир, полный красок: желтая разметка на черном асфальте шоссе, россыпь цветов всех оттенков радуги.

Теперь его поглотило море, и то, что от него осталось, задыхается среди буйной зелени проросших сорняков зависти и власти. А иногда и любви к справедливости, которая не знает меры и причиняет боль.

Теперь стало сложно отличить цветы от сорняков.

9

Алекса как одуванчик. Она умело скрывает тайны, словно крошечные лепестки, которые вот-вот обратятся в дым. А ее признание – чудовищное, до боли честное – вызывает еще больше вопросов.

Пытаюсь подобрать слова. Ничего не выходит.

– Не говори остальным, – предупреждает Алекса. – Будет неловко.

Хоуп и Финнли имеют право знать правду. Впрочем, когда Алекса поделилась своим секретом, нам обеим действительно стало неловко.

– Почему ты мне рассказала?

Она внимательно следит за мной несколько минут, но что-то явно изменилось. Взгляд ее по-прежнему острый – он буквально пронзает насквозь. Как кухонный нож, на который смотришь и вдруг понимаешь: он создан, чтобы резать томаты, а не человеческие сердца. Острие нацелено не на меня. Вернее, уже не нацелено.

– Ты в курсе, что я убила офицера, но не боишься меня, да?

Хочу возразить, что она ошибается. Я боюсь. Я – в ужасе, но не из-за ее прошлого, а из-за того, как она способна так просто о нем рассказывать. Из-за того, что она еще, наверное, хранит глубоко внутри себя. С глаз долой и из сердца вон. Из-за того, что подвигло ее на подобные поступки.

Может, Алекса догадывается, что я хочу копнуть глубже ей под кожу и выведать остальные тайны, понять ее. Может, страх слишком хорошо спрятан за сопереживанием.

Нужно расспросить Алексу прямо сейчас, пока она в настроении, и постепенно подобраться к провокационной теме – к татуировке. Но сначала надо пошатнуть ее стены:

– Жалеешь?

– О чем? – Алекса рассеянно покусывает ноготь большого пальца. – Что убила или что тебе протрепалась?

Молча жду. Уточнять пока нечего.

Алекса не отвечает. Видимо, это и есть ответ.

– Я собиралась бежать, – говорю я. – И добралась бы до цели. Если честно, я верю, что у меня бы получилось.

Без взрывов.

Без смертей.

– А я бы в мгновение ока умерла. – Алекса встречается со мной взглядом – на долю секунды, после чего смотрит на волны. – Все мы делаем то, что должны, да?

И меня осеняет: Алекса ровно настолько же одинока, как и я. В лагере у нее никого не осталось – судя по тому, что она устроила на фабрике. И если бы она хотела еще кого-то спасти, то в нашей лодке оказалось бы не четверо беглецов, а пятеро.

Финнли и Хоуп хотели добраться домой, в Санта-Монику. Может, и Алекса думала к кому-то вернуться.

– Кто он? – спрашиваю я. – Кого тебе не хватает?

И, будто по щелчку пальцев, Алекса вновь закрывается.

– Неважно. Его больше нет.

В ее «нет» звучит разряд в десять тысяч вольт, и я не собираюсь его касаться.

Лучше идти мирным путем.

– Но я отлично понимаю, каково…

Она резко вскидывает ладонь, и я испуганно замолкаю. Алекса смотрит поверх моего плеча на остальных девчонок.

Оборачиваюсь. Финнли и Хоуп не спят. Они смотрят на что-то вдалеке. Наш разговор с Алексой ни одна ни другая, кажется, не расслышали. Что привлекло их внимание? Окидываю взглядом океан, но вижу лишь поблескивающую в лучах солнца воду. Океан кажется бескрайним.

– Иден? – зовет Финнли. – Это оно?

Переглядываемся с Алексой. По крайней мере, не я одна ничего не понимаю.

– Оно – это что?

Может, мое идеальное зрение не настолько идеально и с последнего визита к офтальмологу, который случился за полгода до дня Зеро, я начала потихоньку слепнуть, как старушка?.. Но нет, контуры четкие, цвета яркие. И вижу я только воду и небо.

– В твоей книжке есть рисунок острова, – продолжает Финнли. – Тебе не кажется, что похоже на него?

Речь идет только об одной книжке и единственном рисунке. Я быстро пролистываю страницы в поисках – судя по тому, что я уже разобрала, – там были строчки о том, как ловить рыбу. Вот она! Отец полностью перекрыл печатный текст рисунком, выполненным синей ручкой. Линии разной длины, штриховка, точечки. От края до края тянется берег. За ним – частокол деревьев, перед ним – бурлящие волны. И тщательно вырисованный высокий тотемный столб, устремленный в небо: он стоит возле густых зарослей.

Из-за утреннего плавания чернила на полях потекли, но рисунок все же сохранился.

Правда, сейчас вокруг нас лишь вода. И нет никакого острова. Так?

– Можно я гляну еще раз? – Финнли протягивает руку, продолжая глазеть в прежнем направлении. – В смысле, на рисунок.

Пересекаю лодку, чтобы отдать Финнли книжку… но роняю ее на палубу, так и не успев вручить ей руководство. И чуть ли не падаю сама. Всего три шага – и на горизонте возникает то, чего там раньше не было.

– Алекса! – зову я. – Ты должна это видеть!

10

Мой отец был педантичен. Безупречная речь, всегда гладко выбритые и пахнущие мятой щеки, никакой грязи под ногтями – он ее не выносил. Любовь к идеальному порядку пронизывала все сферы его жизни. Я вижу это в каждой точке, линии и изгибе рисунка – они в точности повторяют каждую точку, линию и изгиб острова, к которому мы приближаемся.

Поэтому я не понимаю, каким образом лодка доплыла до него за столь короткий срок. Подробнейшие указания и координаты говорили о том, что путь неблизкий. Вдобавок в своих заметках папа вообще не упомянул об этой странной оптической иллюзии. Почему с одной части лодки остров виден, а с другой – нет?

Но, несомненно, перед нами остров Убежище. Мои чувства, как флюгер на ветру, мечутся от радости к страху и обратно. Он существует! Найдем ли мы на суше свое убежище, конечно, остается загадкой. Но, по крайней мере, теперь я знаю, что у нас хотя бы есть надежда.

Мы с Хоуп, поправляя парус, разворачиваем лодку. Сейчас остров виден с любой точки. И, сообразив, что мы наконец-то преодолели скрывающий его барьер – барьер ли? – мы направляемся к самому острову.

Сперва нам кажется, что до берега – меньше часа плавания. Да и остров выглядит маленьким. Похоже, его можно за час обойти по периметру. Как там могут размещаться беглецы?

Однако, несмотря на приличную скорость, с которой мы рассекаем воду, до берега мы добираемся лишь к вечеру. И нам сразу становится ясно: остров в действительности гораздо большего размера, чем мы предполагали.

Мы чувствуем себя крошечными уже на мелководье, кристально чистом и голубом. За девственной полосой песка растут грозные великаны-деревья: они выше нашей мачты в четыре раза. Я замечаю тотем из девяти глыб с высеченными на них огромными мрачными лицами. Маленьким здесь кажется лишь небо – тонкая голубая полоска, которую почти не видать за зелеными верхушками. Листва настолько густая, что пропускает лишь тонкие лучи света – и то, когда ее шевелит ветерок.

Хоуп опускает парус, а я перемахиваю через борт. Вода встречает меня приятной прохладой. Вместе с присоединившейся ко мне Финнли подтягиваем лодку к берегу.

Мы постепенно замедляемся: чем меньше нам помогает океан, тем тяжелее становится ноша. Алекса и Хоуп спрыгивают в воду возле самого берега, и она плещется у их лодыжек.

Вчетвером мы толкаем лодку вперед, дюйм за дюймом, пока она не оказывается полностью на суше.

Первой перестает толкать Алекса. На гладком мокром песке остаются аккуратные следы ее ног – единственный признак, помимо тотема, что на острове есть люди.

– Неплохо, – бросает она нам через плечо. – Отсюда лодку унести не должно.

Я не совсем согласна. Вернее, я вообще не согласна, однако у меня уже ноют все мышцы. Ощущаю на себе взгляды Финнли и Хоуп. Они продолжают держаться за лодку: наверное, готовы толкать ее еще целый час, если я посчитаю это необходимым. Хоуп раскраснелась. Она такая тоненькая – удивительно, как не переломилась. Финнли покрепче, но ненамного.

– Даже если ее унесет, – произносит Финнли, – нам уже некуда плыть.

Она права, но ее слова никого не утешают.

– Пока что все будет хорошо. Забирайте бутылку «Хейвенвотер» и на всякий случай как можно больше батончиков.

В глазах Хоуп мелькает облечение, но вслух она ничего не говорит. Мы нагружаемся припасами и отправляемся в путь по следам Алексы – туда, где песок вновь становится сыпучим и прилипает к ногам. Следы сворачивают к тотему, у которого замерла Алекса.

Она внимательно изучает каменный столб – крошечная по сравнению и с ним, и с буйными джунглями позади тотема.

Мы останавливаемся рядом, в тени.

– Это… ведь не убежище? – спрашивает Хоуп.

– Если верить описанию в книжке, то нет. – Пробегаю пальцами по бороздкам высеченного в камне лица. – Думаю, храм должен был где-то там, – киваю на джунгли, – в чаще.

Смотрим на тотем. А он глазеет на нас.

– О’ке-е-ей, – тянет Алекса. – Приятного вам созерцания, а с меня хватит.

Она отбрасывает волосы и возвращается обратно к океану.

Листва шуршит на легком ветру. Волны омывают берег. Кругом спокойствие, безмятежность. Ничего общего с тем местом, откуда мы прибыли, где песок начинен взрывчаткой и пропитан кровью. Никаких надзирателей, пуль, ножей.

Однако от мысли, что мы в ловушке – даже если ее унесет, нам уже некуда плыть, – у меня внутри, по позвоночнику, по ребрам, расползается холод, который не хочет уходить. Неуютно.

Увы, меня никто не предупреждал, что надежда бывает настолько тесно переплетена со страхом.