Читать книгу "Империя из песка"

18

Мы словно пытаемся догнать мираж. Или найти начало радуги, или, поднявшись на цыпочки, снять с неба луну: постоянно слышим, как бурлит источник, возвращаемся туда, где звук громче всего, однако видим лишь джунгли. Бродим туда-сюда, пока солнце не начинает клониться за горизонт, но так и не находим ни капли.

А еще мы почти прикончили наши запасы воды. Мы были настолько уверены, что обнаружим источник – и вот в итоге перестали экономить. Зато теперь мы не страдаем от жажды.

Прихлопываю комара, и на моей липкой от пота коже выступает бусинка крови. Комар! А ведь раньше насекомые в джунглях нам не встречались… Может, это знак, что вода совсем близко? Укус сразу начинает чесаться, кожа краснеет. Появляется неприятное жжение – но не в месте укуса. У меня полыхает правая ладонь и задняя сторона бедер. Ощущение как от свежего перца чили – сперва он жжется, а потом опаляет внутренности огнем.

– А-а-ай! – громко взвизгивает Алекса.

Мы с Хоуп мгновенно поворачиваемся, но Алекса сгибается пополам, выбившиеся из прически волосы падают ей на лицо. Рассмотреть, что случилось, нам удается, лишь когда она кое-как выпрямляется. Ее руки и ноги будто окунула в чан с расплавленным солнечным светом. Волдырей нет, но вместо обычного загара на коже красуется равномерный ожог.

– Что такое? – Хоуп подскакивает к Алексе прежде, чем я успеваю сделать и пару шагов.

– А я откуда знаю? – раздраженно смотрит Алекса из-под упавших на глаза прядей. – Мы везде вместе ходим, и я вам не эксперт по джунглям.

Хоуп, покачав головой, поджимает губы – мол, терпение ее почти иссякло. Мое, в принципе, тоже.

– Хоуп хочет просто тебе помочь, – говорю я ровным тоном. – Вспомни, может, ты на что-то наступила или к чему-то прикоснулась?

Мои бедра горят, но я понятия не имею, чем вызвано странное ощущение. А если это из-за комара?.. Я же не валялась на пляже, как Алекса, радостно подставляясь под ультрафиолет.

– Издеваетесь? Вы сами бы меня на месте прикончили, если бы я ваш драгоценный квест замедлила, – почти выплевывает Алекса. – Да я в буквальном смысле по вашим следам шла. Мне даже присесть нигде было нельзя, после тех валунов.

– Успокойся, пожалуйста, ладно? – нервно тараторит Хоуп. – Мы тебя ни в чем не обвиняем.

Я скрючиваюсь до боли, пытаясь увидеть, что творится у меня с ногами.

– Хоуп, ты ведь на те камни не садилась, верно? Ты их вообще трогала?

Кожа у нее вроде бы такая, как раньше. Разве что щеки опять раскраснелись.

– Коснулась и сразу поняла, что сидеть на них не хочу. Не люблю мох.

Догадываюсь, в чем дело, раньше, чем она поднимает ладони: кончики пальцев ее правой руки приобрели розовый оттенок. А еще замечаю у нее на предплечье три комариных укуса.

– Ребята, по-моему, это мох… Наверное, чем дольше длился контакт, тем хуже результат. Может, это что-то вроде ядовитого плюща?

– Восхитительно, – комментирует Алекса. – И что нам делать?

– Потереть мылом, смыть водой? От плюща помогает, – предлагаю я. – Хотя в нашем случае вряд ли сработает.

– А у нас есть мыло? – спрашивает Хоуп.

– Нет. Может, воды хватит?

Алекса фыркает.

– Значит, мы проделали такой долгий путь, а в результате очутились на необитаемом острове, где по ночам пропадают девчонки и где мы слышим источник, но не можем его найти. А сейчас еще и ядовитый мох прибавился. Прекрасно.

Алекса проходит мимо нас и вздрагивает, когда длинный тонкий лист слегка задевает ее голень.

– Поздравляю, – бурчит она, не оглядываясь. – Теперь у меня действительно появилось желание найти воду.

Можно подумать, что жалкие остатки «Хейвенвотер» ее недостаточно мотивировали.

Но теперь медлит Хоуп.

– Что такое? – Я пытаюсь не обращать внимания на пылающую кожу. Мы с Алексой впервые стремимся к одной цели, а Хоуп почему-то не двигается с места.

– Как-то подозрительно, да? – Голос ее звучит совсем тихо. – Но она бы за нами вернулась, правда?

Финнли.

Она словно присутствует рядом с нами – некой невидимой силой. Да, именно из-за Финнли мы отправились в джунгли. Но она – как гадюка среди лиан, черная вдова среди листвы – незрима и замаскирована.

Вот истина, которой мы не хотим взглянуть в лицо.

Не представляю, что ответить Хоуп.

А Хоуп, конечно, догадалась, что остров совершенно не такой, каким показался нам вначале. Она понимает, что Финнли могла уйти в любую сторону, имея на то веские – свои собственные – причины.

И если бы она решила нас найти, то мы все явно проблуждали бы до вечера, так и не встретившись.

И чутье наверняка подсказывает Хоуп – она же знает Финнли куда лучше нас, – что та вряд ли бы куда-то ушла в одиночку.

Однако нам приходится во что-то верить, чтобы не падать духом.

Прихлопываю очередного комара, стряхиваю его на землю, стараясь не думать о том, как быстро твоей жизни может настать конец, если кто-то покрупнее да посильнее просто возжелает комфорта.

– Ага, – признаюсь я и девчонкам, и себе. Руководство по выживанию меня к такому не готовило. – Все очень загадочно.

19

Сомневаюсь, осталась ли на земле хоть одна живая душа, которая сумела бы различить меня настоящую в ряду похожих людей. Но уверена: что бы ни случилось с Финнли, у нее есть человек, который ее знает. Причем знает хорошо.

Удивительно, но день до Зеро был полон моментов, по которым я теперь отчаянно скучаю.

Как же мы твитили в режиме реального времени под марафон фильмов Киры Холлоуэй с Эммой, моей лучшей подругой еще со времен детского сада! И как мы грустили, когда приложение зависало из-за перебоев в обслуживании! Как мы объедались печеньем, которое готовил мой отец, с обжигающим, тянущимся зефиром посередине…

А после марафона я встретилась с Берчем. Мы решили посмотреть, как серферы ловят волну. Стояла непривычно холодная для сентябрьского воскресенья погода. Солнце почти закатилось. Берч накинул мне на плечи свою фланелевую рубашку. Если задуматься, то я до сих пор помню, какая она была мягкая на ощупь, теплая, как сам Берч. Ткань пахла мятным гелем для душа и кофе, который мы взяли по дороге.

Я скучаю по мелочам.

В памяти всплывает что-то особенное про Эмму. К примеру, еще до того, как мы увиделись утром в школе, я уже знала, что она заплетет волосы в манере Киры из фильма – в растрепанный «рыбий хвост» с блестящей золотой нитью.

И я прокручиваю в голове мелочи про папу. Когда он приносил нам к печенью какао, то кидал в наши любимые кружки кучу зефира и не забывал присыпать наши порции корицей, кайенским перцем и морской солью.

Эмма привыкла пить какао именно так с шести лет.

И мне недостает Берча. Но когда я вспоминаю Берча, то перед внутренним взором возникает не юношеское лицо, не десяток оттенков голубого в глазах, не мозоли на пальцах от игры на старенькой гитаре. Нет, я вижу стоптанные края вьетнамок Берча, торчащие нитки швов. И ароматизатор-ананас, свисавший с зеркала заднего вида. Чувствую сладковатый химический запах, смешанный с пылью из решетки кондиционера. Вижу фланелевую рубашку с синей пуговицей, которую Берч пришил вместо потерянной красной.

Берч всегда закатывал рукава, и неважно, какое стояло время года. Берч, имея более чем достаточно денег для покупки новых вещей, предпочитал жить в окружении привычного, удобного, предсказуемого. Наверное, поэтому он проводил столько времени со мной.

Всего этого не заменить.

Но если мы вернем себе любимые фильмы и сверкающие золотые нити, старлеток и глянцевые журналы… Если вернем зефир, шоколад и кружки с ручками в виде радуги с облаками… Если прибавим сюда доски для серфинга, замки из песка и теплые летние ночи… Ничто из вышеперечисленного не сравнится с тем, чтобы знать кого-то настолько же хорошо, как самого себя.

И не сравнится с тем, что тебя вообще кто-то знал.

20

Проходя третий раз подряд мимо уже знакомых деревьев, мы проверяем даже самые густые заросли. Я-то не думаю, что там нас поджидают острые клыки, раздвоенные языки, но листву раздвигаю исключительно копьем.

Девчонки следуют моему примеру. Кожу безжалостно печет после ядовитого мха, и у нас нет никакого желания наткнуться на нечто подобное.

– Ребя-я-ят! – зовет Алекса из теней в дальнем конце тропы. – Я что-то нашла! – Она, пригнувшись, исчезает за папоротником, а когда вновь появляется, демонстрирует копье: его кончик перепачкан в грязи. – Здесь этого добра полно, а дальше тропинка ужасно сырая…

Алекса, осекшись, бросает на нас взгляд и срывается с места – в глубь джунглей, не разбирая дороги. Мы с Хоуп бежим за ней, пытаясь не вляпаться в грязь и не увязнуть.

Но Алекса… исчезает.

Тишину прорезает крик. Вглядываюсь в кроны деревьев – может, Алекса попала в ловушку? Помню, как такое случилось в одном фильме Киры Холлоуэй, который Эмма просто обожала. Герои, не ожидав подвоха, вдруг очутились в опасно свисающей с ветки сети. Я, правда, вижу только листву.

Хоуп осторожно шагает к тому месту, где пропала Алекса. Иду за Хоуп, но замираю как вкопанная, услышав голос Алексы:

– Вон там – внизу!

Мы с Хоуп переглядываемся. Внизу? У нас под ногами – грязь и заросли, и больше ничего.

– Только не упадите! – предупреждает Алекса.

Медленно крадусь вперед… и все понимаю. Очередная иллюзия: прямо как та, что скрывала от нас остров. Надо же, куда мы забрались! Оборачиваюсь к Хоуп и подтягиваю ее к себе.

– Только аккуратно, – говорю я.

– Ого! – выдыхает она.

В нескольких футах от нас земля обрывается. За узкой, но глубокой расселиной опять буйствуют зеленые джунгли. Ненароком сорваться вниз очень легко. Особенно если быстро бежать, как Алекса.

Глянув вниз, наконец, вижу и ее. Алекса стоит на широком, ровном выступе расселины. Расстояние между нами – приблизительно в двенадцать футов. Такими выступами тут и там усыпана вся скала – чем, конечно, лучше, чем полноценней обрыв, но ненамного. А у подножия в обе стороны тянется ручей. Неудивительно, что мы слышали его плеск. Ужасаюсь внезапной мысли: а вдруг иллюзий на острове еще больше? Может, Финнли по-прежнему где-то у берега, а мы ее почему-то не заметили?

Пока что держу мысль при себе. Воображаю, как девчонок огорошит известие, что, вполне вероятно, мы потратили столько времени зря.

– Алекса, ты в порядке? – кричит Хоуп. – Ничего не сломала?

Кровавых отметин на выступе я не вижу, да и Алекса уверенно держится на ногах. Хороший знак.

– Ударилась, когда упала. Может, лодыжку вывихнула? Надеюсь, что нет. Сильной боли не чувствую. Могу стоять… и ходить… ай! Ноги до сих пор печет – в общем, кошмар. Пока доберемся к воде, я озверею.

Разделяю ее чувства. Такое ощущение, что при малейшем движении в каждый дюйм моей кожи вонзаются острые иглы. Вдобавок я сильно психую. Спуск со скалы и при нормальных обстоятельствах был бы для меня трудным, я ведь ненавижу высоту, а сейчас, когда у меня горят бедра… лучше прыгнуть вниз и в полете помолиться о крыльях.

Впрочем, самый сложный этап – присоединиться к Алексе, а дальше уступы располагаются достаточно близко друг к другу. Не все они, правда, настолько широкие, да и некоторые кажутся не слишком надежными, однако в основном мы сможем спускаться по ним, как по ступенькам.

Придумываем план. Я – выше Хоуп, поэтому сумею спрыгнуть на уступ без особого риска, а значит, ей надо идти первой. Я буду держать ее за руки, а Алекса подстрахует снизу. На обратном пути мы воспользуемся таким же методом: двое помогут одной дотянуться и дождутся, когда она сбросит веревку из лиан.

Хоуп спускается без проблем, за ней приземляюсь и я. От удара лодыжки прошивает болью, но у меня давно все горит, поэтому новый дискомфорт попросту смешивается с этим ощущением. Аккуратно переходим с уступа на уступ, отчаянно цепляясь за скалу. Вниз летят мелкие камешки, а до ручья еще очень далеко.

Большую часть времени я смотрю вверх – на облака, на деревья, на все, что возвышается над нами. Скоро мы будем на земле, говорю я себе. Не хочу даже думать о том, как мы рухнем вниз, если уступ раскрошится.

Нам везет, и в сумерках мы, наконец, погружаемся в ручей – холодный, прозрачный, более глубокий, чем казалось на первый взгляд. Алекса и Хоуп плещутся у берега, а я захожу на самую глубину. Вода достает мне до плеч. Она успокаивает боль в мышцах, и после длительного и полного разочарований дня я наслаждаюсь нашей трудной победой.

– Это… – Алекса скрывается под водой и сразу выныривает, ее волосы струятся вдоль лица, словно гладкий черный шелк, – …того стоило.

– Полегчало, да? – Хоуп единственная, кто старательно отмывается: она сидит на гальке, оттирая с кожи запекшуюся грязь.

– Ты не представляешь, насколько.

Легкий ветерок в листве, прохладный чистый ручей – кругом царит умиротворение.

– Эм… ребят?.. – Хоуп критически разглядывает изгиб локтя. – А вам это не кажется странным?

Подплываю ближе. Хоуп соскальзывает в воду мне навстречу.

– Вроде бы комариный укус, – откликаюсь я. – Зудит? Не чеши их, занесешь инфекцию.

Хоуп, пожав плечами, поворачивает руку другой стороной, чтобы сравнить пятнышко с россыпью укусов.

– Как след от укола, да?

– По-моему, ты обратила бы внимание на то, если бы тебя кто-то чуть-чуть иголкой ткнул, – замечает Алекса и вновь ненадолго ныряет.

– Он похож на остальные укусы, – добавляю я. – Или это был не комар.

Хоуп впивается кончиками пальцев в виски, трясет головой.

– Тьфу! Да у меня уже развилась чертова паранойя! – Ее дрогнувший голос отражается эхом от стен ущелья. – Я ведь спала от нее в двух – в двух! – футах…

От упавших слез идут круги, подергивая рябью ее отражение.

– Ты не виновата в том, что случилось с Финнли.

Говорю истинную правду. Это ведь не Хоуп слышала ночью подозрительные звуки.

Отмокаем в ручье, пока на узкой полоске неба не загораются звезды. Когда мы выбираемся на сушу, то оказываемся словно в морозильной камере – ущелье продувает насквозь, а вытереться нам нечем. И костра у нас нет. Ни спичек, ни одеял, ни чистых носков. Ничего, что могло бы согреть.

У нас есть только мы сами.

Поэтому волей-неволей приходится улечься вплотную, как можно ближе к скале. Думаю, нам надо опасаться всего незнакомого – и знакомого тоже. Да и спать рядом с ручьем, который моментально разольется, если ночью вдруг будет гроза, рискованно. Но мы слишком замерзли и вымотались.

– Скучаю по одеялам, – шепчет Хоуп. – Тоскую по моему коту.

– У меня тоже был кот, – спустя секунду произносит Алекса. – Он меня ненавидел. Но я все равно по нему скучаю. – Помолчав, она продолжает: – И по бабушкиному пианино. Она учила меня играть.

Мне тоже многого не хватает. Куда больше, чем я могу позволить себе упомянуть вслух.

– Я скучаю по шоколаду.

Это – лишь самая поверхность айсберга. Или первый пласт земли, под которым прячутся глубокие корни. На самом деле я скучаю по тому, как мой отец готовил горячий шоколад. И какао. Как мы пили его с Эммой. С Берчем.

Хоуп дрожит. Стянув кофту, предлагаю ей укрыться. Хоуп расправляет ее так, чтобы поместились мы обе. Алекса тоже придвигается.

– Надеюсь, Финнли в порядке, – говорит Хоуп.

Наш шепот постепенно сменяется тишиной под бесконечностью звезд в небе. Кажется, я засыпаю последней.

Не помню, когда последний раз спала так крепко.

21

Самое сложное – забыть. Конечно, безмятежные мгновения покидают тебя после того, как проснешься. Блаженное неведение девчонки, которая никогда не теряла все, что любила, улетучивается, но…

Самое сложное – забыть. Как я могу это сделать?

Тяжелое бремя, что исправно обрушивается на меня каждое утро – вернее, почти каждое, иногда во мне мужества ни на грош, – теперь дарит мне умиротворение. Оно словно подтверждает, что я помню. Что меня не назвать худшей дочерью или девушкой в мире потому, что я чувствую целостность, когда должна быть сломлена. Спокойствие, когда должна быть на нервах. Тепло, когда должна ощущать лишь ледяной холод их отсутствия.

Должна.

Самое сложное – забыть. И помнить – тоже.

22

Раньше я почти никогда не вставала с рассветом – только если мы не планировали субботнее путешествие. Чтобы устроить пикник на нашем любимом острове, нам приходилось выдвигаться уже к восьми. Просыпались мы иногда спозаранку – в небе еще висел яркий полумесяц. Складывали в пакеты фрукты, крекеры, сэндвичи с арахисовым маслом и медом. Папа всегда с вечера засыпал в навороченную кофемашину столько зерен, что наши походные кружки можно было заполнить доверху.

Девчонка, которой я была раньше, не узнала бы ту, которой я стала.

Взять, к примеру, кузнечиков. Утром я съела шесть штук – чтобы зарядиться белками, если верить книжке, – и мне кажется, что они до сих пор живы внутри меня. Или щекотку в животе вызывают вовсе не их крылышки, усики и тонкие лапки, которые проскребли по горлу, как рыбные кости. И мы здесь вовсе не на субботнем пикнике. У нас важная задача. До полудня мы намерены искать храм. А потом – неважно, найдем мы его или нет, – вернемся на пляж.

И где-то по дороге мы надеемся встретить Финнли.

Отправившись в путь с рассветом, мы бредем вдоль ручья. Ущелье – чересчур узкое для любых построек, но, возможно, мы наткнемся на проход, через который обитатели храма пробираются к источнику. Маршрут помогает нам решить и проблему с питьем: когда вода в бутылке «Хейвенвотер» иссякнет, мы наполним ее в последний раз – и картридж придет в негодность. Уже в нашем лагере мы вскипятим воду, которую набрали во фляги, а сами емкости простерилизуем.

Желудок Алексы громко бурчит, и этот звук эхом отражается от каменных стен. Она пытается вытащить из желтой кофты батончик, но Хоуп шлепает ее по руке – мы стараемся есть только кузнечиков, раз их здесь полно, а ущелье – не бесконечное. Как и запас батончиков.

Хоуп несет мою кофту так, как мы когда-то носили сумочки от «Коуч» и «Кейт Спейд». Она стягивает «лямки» из связанных рукавов и краев с плеча, запускает руку в карман.

– Кузнечика? – протягивает Хоуп «угощение» Алексе.

Вряд ли можно было представить подобный набор в наших дизайнерских сумочках: кошелек, айфон, блеск для губ, очки от солнца, кармашек с членистоногими.

Алекса морщит нос. Опять. Хоуп в четвертый раз пытается ее накормить, и Алекса снова отказывается.

– Слушай, если съешь хоть одного, тебе полегчает, – говорит Хоуп и отправляет в рот самого яркого кузнечика. На лице ее отражается явная борьба с собой в попытке притвориться, что он – приятный на вкус.

– Ага. Конечно. Как-нибудь обойдусь.

Я тоже беру кузнечика: ибо так надо, а не потому, что мне хочется, – и с трудом проглатываю.

Ущелье до отупения однообразное. Высокие отвесные скалы слева и справа, бесконечно тянущиеся вверх деревья. Бегущий прочь ручей подтверждает мое подозрение, что мы движемся к центру острова, а не к берегу. Из камней торчат ветки и корни – будто протянутые руки мучимых голодом и жаждой бедняков. В экстренной ситуации они нам, наверное, помогут.

Выступы не всегда надежны или расположены достаточно близко друг к другу. Не самая утешительная мысль.

– Сколько нам еще идти? Когда уже обратно повернем? – интересуется Алекса.

С тех пор как Хоуп сорвалась на нее возле валунов с ядовитым мхом, она ведет себя тише воды ниже травы, но сейчас начинает раздражаться. Лодыжка ноет, признается нам Алекса, но уже не слишком сильно, и наступать на ногу можно.

Честно говоря, я впечатлена ее выдержкой. Если подумать, Алекса даже не особо рьяно жалуется.

– Еще около часа, – отвечаю я, но истины или лжи в моих словах не больше, чем если бы я заявила, что мы обязательно найдем храм.

Я просто понятия не имею, сколько сейчас времени – свои часики Алекса явно носит лишь для виду, а солнце скрыто за деревьями. Поэтому я делаю ставку на свою интуицию. И, в общем-то, сказать можно что угодно.

Мы целую вечность идем прямо, но в конце концов сворачиваем. Как и вчера, я невольно поддаюсь унынию из-за того, что отец умолчал об особенностях острова. Он ведь такой дотошный, но почему-то упустил самые важные детали.

Или эти странности тоже поймали его врасплох? Может, он не успел ничего о них написать. Обнаружил обрыв с ущельем точно так же, как Алекса. Только при падении ему не повезло.

Гоню невеселую мысль прочь. Сосредотачиваюсь не на смерти, а на жизни. На выживании.

Спустя еще четыре перекуса из кузнечиков впереди возникает нечто, отличное от привычного пейзажа. Я прищуриваюсь:

– Там что… мост?

Я хочу его рассмотреть, но он частично скрывается за очередным изгибом ущелья.

Мы с Хоуп прибавляем шаг. Алекса не отстает, несмотря на растяжение связок. Приближаясь, мы понимаем, что перед нами действительно мост… причем не в единственном числе.

Мы видим сложную систему мостиков, расположенных с небольшим подъемом так, чтобы можно было выбраться из ущелья. Они кажутся хлипкими: сплошные обтрепанные канаты и неровные доски, местами выпавшие, как зубы у нищих.

А иначе наверх не подняться. И вперед не пройти – ущелье заканчивается замшелым тупиком. Если где-то и есть проход, то он отлично замаскирован. Впрочем, наличие мостов разжигает во мне искру надежды. Все-таки они сами по себе не строятся.

Быстро выпиваем остаток чистой воды и наполняем «Хейвенвотер» до краев. Ручей утекает прочь сквозь трещины в камнях – могу поспорить, источник мы вновь увидим нескоро.

– Давайте я попробую, – говорит Хоуп, с опаской ступая на первый наклонный мост.

А она выносливее, чем я предполагала. Первое впечатление о ней оказалось ошибочным.

– Думаю, надо продвигаться по очереди… Какой-то он ненадежный.

Алекса ждет, когда Хоуп пересечет первый мостик, и идет за ней. Я замыкаю процессию. Узкие доски, привязанные к канатам лишь одним узлом с каждой стороны, расположены далеко друг от друга. Они скрипят и прогибаются под ногами. Одна начинает трещать под моим весом, и я быстро переступаю на следующую. Мы пытается быть максимально осторожными, но мостики продолжают раскачиваться.

Если бы перед подъемом мы их рассмотрели – хорошенько изучили, вместо того чтобы на радостях счесть вполне пригодными, – то заметили бы, что очередной мост, у которого замерла Хоуп, остался совсем без досок. Только канаты. Вот незадача.

До земли футов тридцать – если упадем, разобьемся. Последние два мостика выглядят более-менее надежными, а значит, нам надо каким-то чудом преодолеть этот. Не возвращаться же обратно к блужданию по ущелью и ловле кузнечиков. Мы даже воду не можем вскипятить…

– Кто первый? – говорю я.

– Я, – вызывается Алекса, и я вдруг понимаю, что задумывала свой вопрос риторическим, поскольку считала, что вести вновь будет Хоуп. Или я, если она уже устала.

Но Алекса настроена решительно.

– Когда доберусь, перебросьте мне припасы. – Она приближается к мостику, около которого стоит Хоуп, и с усмешкой повисает на канате. – Я в детстве каждое лето в лагере упражнялась.

Внимательно наблюдаю, как Алекса продвигается вперед, чтобы вскоре самой повторить ее действия. Зацепившись за канат здоровой ногой, она хватается за него руками и подтягивает тело – вроде бы ничего сложного. Когда Алекса добирается до цели, мы бросаем ей кофту, «Хейвенвотер» и фляги. Полет не переживают несчастные кузнечики, вывалившиеся из кармана. Затем мы аккуратно передаем Алексе копья.

Приходит черед Хоуп. Двигается она не так ловко, как Алекса, да и не столь проворно, однако вскоре достигает другой стороны в целости и сохранности.

Подвесные мосты, вероятно, не мой конек. Кое-как цепляюсь за канат, который будто норовит разрезать меня пополам. Изо всех сил подтягиваюсь, хотя голую кожу ног печет от трения. Все дело в руках, в равновесии. И самовнушении, а смотреть я могу только вниз. Во рту пересыхает. Ладони становятся липкими от пота.

– Если что – переворачивайся вверх ногами! – подбадривает меня Алекса. Странно видеть ее в роли эдакого чирлидера. – Скрести лодыжки над веревкой, повисни как обезьяна! Тогда сможешь по полной программе использовать ноги!

Колеблюсь, пока мышцы не сводит от боли, а ладони не начинают скользить. Если бы кто-нибудь воспользовался тем же методом у меня на глазах, мне было бы немного спокойнее, но увы. Впрочем, в таком случае я хотя бы смогу смотреть в небо, а не высчитывать, сколько пролечу до земли. Значит, и пытка эта быстро закончится.

– Ладно! – кричу я.

Скрещиваю лодыжки, позволяю себе перевернуться. Отцовское кольцо выскальзывает из-под рубашки, цепочка давит на шею, душит. Сила тяготения упорно манит упасть в ее жесткие, шероховатые объятия. Я стискиваю зубы и выжимаю из себя все, что имею, иначе я потеряю все, что имею. Канат раскачивается, пальцы дрожат… но вот уже Алекса и Хоуп помогают мне подняться на ноги.

Последние два мостика – просто сказка по сравнению с кошмаром, который был до них, и наверх мы буквально взлетаем.

– Ребята… – произносит идущая впереди Хоуп и замолкает.

Но мы с Алексой не нуждаемся в объяснениях.

Мы его нашли.

Храм.