Текст книги "Песня зверя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pesnya-zverya-4927.jpg)
Автор книги: Кэрол Берг
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
В тот вечер, когда бадья была наполнена, мне не без труда удалось выставить Каллию из комнаты.
– Тебе точно не надо помочь? Может, остаться? А то, не ровен час, опять грохнешься…
Я сделал глупое лицо и повел глазами, чтобы она решила, что это очередная моя придурь.
– Что, сенаи всегда такие стыдливые? Мои-то все были такие косые, что даже не понимали, куда забрели. Они и не замечали, что я совсем не то, к чему они привыкли… Тут уж не до стыдобы, знаешь ли!
Я извинился – как мог, знаками, – и выпихнул Каллию за драную занавеску, служившую дверью. Оставшись один, я вздохнул с облегчением. Странно, но, несмотря на твердую уверенность, что сойду с ума, если не буду слышать человеческого голоса, я благословлял часы, когда Каллии не было дома, а элим не считал нужным посещать меня.
Ничего подобного такому фейерверку чувств я, пожалуй, никогда не испытывал. Осторожно погрузившись в горячую воду, я согнулся в небольшой бадье пополам, невзирая на протесты переломанных ребер и истерзанной спины, и погрузился с головой. Я бы целый час так просидел, если бы мог. Однако вскоре пришлось вынырнуть, и тут мною овладело радостное безумие, и я принялся яростно оттирать с себя остатки Мазадина. Слой за слоем я сдирал с себя грязь, орудуя тряпкой, которую отыскал в хозяйстве Каллии, и обмылком – подарком Дилси, и вот наконец кожа стала восхитительно красной, а вода совсем почернела. Ножом, позаимствованным у элима, я пытался обрезать свои колтуны до цивилизованной длины и соскоблить отросшую за семнадцать лет клочковатую бороду. На это ушла прорва времени – я не подумал, как трудно управляться с ножом, когда пальцы почти не гнутся. Когда нож в десятый раз упал в воду, восторг сменился досадливым стоном. Но я заставил себя снова выловить нож, одной рукой сжимая пальцы другой вокруг рукояти и усилием воли заставляя их держаться. Если приходится жить дальше, надо же когда-то начинать.
Дилси оставила возле бадьи последний кувшин чистой воды, и, когда мне удалось побриться, не перерезав при этом горло, я встал и облился остывшей водой, благословляя чувство чистоты. Я вылез из бадьи, вытерся рубахой и стоял посреди комнаты совершенно голый. И тут послышались шаги – кто-то бежал вверх по лестнице. Я нагнулся, чтобы натянуть штаны, но слишком поспешил – голова у меня закружилась, и пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.
– Каллия, верни ванну. У нас гости, и… Ой!
Я обернулся и увидел небольшую толстенькую девушку-удему, которая косоватыми глазками глядела на мою голую спину, разинув рот. Мне даже думать не хотелось о том, что она там видела. Я выпрямился, и взгляд девушки скользнул вверх. Конечно, она все заметила – и рост, и темные волосы, и прямой нос, и узкое лицо, выдававшее мое происхождение. Она попятилась к двери, и я заметил ужас в ее глазах – страх служанки-удемы, случайно оторвавшей сеная от его дел.
– Простите, сударь…
Я попытался ее успокоить, протянул к ней руку, но она уже летела по ступеням, готовая рассказать всем и каждому, что последний клиент Каллии – сенай, у которого вся спина в дюжину слоев покрыта красно-лиловыми шрамами! В первую же ночь, которую я провел на постоялом дворе, элим говорил, что, по слухам, из Мазадина сбежал узник. Я тогда не придал этому значения, по большей части потому, что для меня тогда мало что имело значение, но отчасти и потому, что я-то не сбежал. Меня выпустили! Я отбыл свой срок! Но теперь, когда меня вот-вот обнаружат, я подумал: а что если Горикс что-то перепутал? Что если он отпустил меня на час… на день… на год раньше установленного дня? И теперь оказалось, что срок мой не вышел и надо начинать все снова… Вдруг меня заберут обратно?!
Все содержимое моего желудка выплеснулось в глиняный кувшин Дилси. Я тяжело облокотился на подоконник и попытался натянуть влажную рубаху, проклиная чертову слабость и корявые руки и молясь, чтобы страх отхлынул. Надо было уходить.
Заслышав шаги на лестнице, я обеими руками схватил нож элима и забился в угол. Но это был сам Нарим – он нырнул в комнату, как филин за добычей.
– По крайней мере трое уже побежали к королевским стражам – каждому хочется стяжать серебряный пенни за донос на сеная, сбежавшего из Мазадина. Если вы не хотите, чтобы вас за него приняли, давайте-ка живо отсюда. Самое время. Каллия сидит внизу, если кто-нибудь придет, она попытается его отвлечь, но она тоже просит, чтобы вы поторопились.
Я кивнул и высунул ногу за окно, и тут жестяная бадья посреди комнаты укоризненно глянула на меня. Я застыл, обзывая себя всевозможными словами, которые обозначали одно: идиот. Любой, кто заглянет в комнату Каллии, сразу все поймет. Смысл в купании находят только сенаи, так что ясно, что тут побывал сенай. Если Каллии, кроме меня, некого предъявить, ее арестуют. А если мой кузен решит, что недостаточно поквитался со мной? А если эти стражи охотятся действительно на меня? Ах я дурак! Ведь моих благодетелей отправят за меня к дракону в пасть!
– Ну давайте! Сюда того и гляди придут. Уходите!
Я закрыл глаза, покачал головой и, собрав ошметки воли, заставил язык шевелиться.
– О-пас-но… – Я едва слышал собственный хриплый шепот. – Вы… девушка… бежать…
– Чушь. Уходите по крыше. Тут ничего не найдут. А мы зажжем светильник и поставим на окно, когда можно будет вернуться.
Я был тверже твердого уверен, что он ошибается. Беглеца искали добрых две недели, но так и не объявили, кто это. Будь это кто угодно, будь это просто узник – про него бы хоть что-нибудь сочинили. А я… меня должны забыть. Никто не должен знать, кто я и кем когда-то был. Но если меня схватят, уничтожат всякого, кто видел меня, всякого, кто говорил со мной. А если к тому же еще всплывет убитый Всадник – смерть будет изысканной и долгой…
– Пожалуйста, – прохрипел я, отчаянно мотая головой. – Правда… Вас убьют за меня… – Слова давались мне с таким трудом, что я весь дрожал, чувствуя, как тьма смыкается надо мной, и терзаясь неизмеримым чувством вины.
– Даже если просто заподозрят?… – Глаза его сузились, а в голосе зазвучал гнев.
Я кивнул, всей душой сожалея, что не могу сказать ему, как я раскаиваюсь в собственной слабости. Почему, ну почему я остался у Каллии?!
– И вы не сказали нам, как мы рискуем? Да как же так можно?!
На то, чтобы это объяснить, ушло бы гораздо больше слов. А я мог лишь выдавить: «Уходите быстро».
– Я позову Каллию. Встретимся на крыше.
– Нет.
Он яростно глянул на меня.
– Вы что – останетесь и будете дожидаться, когда за вами придут?!
– Уходите. Пожалуйста.
– И что? Какой-нибудь неотесанный чурбан из королевской стражи прихлопнет вас как муху, отнимет жизнь, которую мы с Каллией едва спасли, а нам придется покинуть дом именно за то, что мы ее спасали? Тогда с вашей стороны было бы куда порядочней умереть в той конюшне!
– Меня не убьют.
Он тяжко вздохнул. Затем, посмотрев мне в лицо спокойным взглядом светлых глаз и взяв мои руки, еще сжимавшие нож, в свои тонкие пальцы, он унял одолевавшую меня дрожь. И сказал – мягко, очень мягко:
– Объясните почему.
Все во мне взывало к молчанию, но не ответить ему я не мог.
– Запрещено.
Он чуть улыбнулся.
– Так, значит, это вы – Эйдан Мак-Аллистер, любимец богов и смертных, самый прославленный музыкант пятидесяти поколений, тот, кому под силу было пением и игрой на арфе изменять людские души? Двоюродный брат самого короля Девлина, исчезнувший неведомо куда, едва ему сравнялось двадцать один?
Я слабо кивнул.
Он повел меня к окну, и я попытался вразумить его напоследок:
– Спасайте девушку. Уходите.
– Дурачок. Я вас не брошу. Я должен отвести вас туда, куда надо. Вы же Говорящий с драконами!
Я не понял, что он имеет в виду. Никто ведь ничего не знал о драконах.
Глава 4
Мама говорила, что я родился с песней. Она рассказывала, что я не плакал, как прочие младенцы, а пел прекрасные мелодии, и по ним было понятно, что мне нужно. Но она говорила так во дни моей славы и только тогда, когда слышали другие, чтобы история стала легендой. Темные ее глаза смеялись, и этот ласковый смех не давал мне возгордиться.
Первое, что я помню, – это музыка, гармонии, неустанно звучавшие во мне, требуя, чтобы их выпустили на волю – голосом, арфой, тростниковой дудочкой. Я не мог пройти мимо колокольчика, не звякнув, мимо бутылки, не свистнув в горлышко, а если ничего не оказывалось под рукой, я выстукивал теснившиеся во мне ритмы и песни руками по столу или по глиняному горшку, зажатому между коленей.
Моя мать была младшей сестрой короля Руарка – злого и грубого воителя; он обожал ее и после гибели моего отца в жестоких эсконийских войнах принял под свое покровительство. По ее настоянию мы жили в доме моего отца в деревне, а не переехали во дворец, как того хотел дядя. Мама говорила, что предпочитает держать меня подальше от бесконечных войн: что бы ни говорили придворные музыканты короля Руарка, на свете есть о чем петь, кроме крови, смерти и битв. Я не понимал ее и терялся, когда ее глаза становились грустными и наполнялись слезами, едва она принималась рассказывать об отце, – а моего отца сожгли эсконийские драконы. А ведь все остальные радовались, говорили, что он великий герой и теперь пребывает с Джодаром – богом войны. И только когда я подрос, имя отца связалось в моем сознании с вонючим стонущим куском гниющей обожженной плоти, который месяц жил у нас дома, когда я был совсем маленький, а потом куда-то исчез.
Стараниями матери я вырос вдали от дворцовой жизни, хотя король Руарк приставил ко мне двух меченосцев – не хуже, чем те, что охраняли его родного сына Девлина, – и учителя, достойного отпрыска королевского рода. А мать потратила свое состояние на учителей музыки, которые занимались со мной единственным ремеслом, меня интересовавшим. К десяти годам я овладел арфой, флейтой и лирой и выучил все песни, которые вспомнили мои учителя. Мне давались самые затейливые аккорды, я мог спеть самые сложные мотивы, и каждая моя нота была совершенна и парила, сверкая, в воздухе вместе со своими собратьями. Я занимался каждый день с предрассветных часов до глубокой ночи – так жарко пылала во мне страсть к музыке.
Когда мне исполнилось одиннадцать, учителя сказали, что я уже могу выступать; мне предстояло петь на королевском пиру в честь победы над эсконийцами. Заявить о себе как о музыканте перед самим королем и пятью сотнями лучших его воинов! Конечно, когда я, облаченный в златотканые одежды, робко встал и изготовился петь, гости посмеивались в кулаки. Но стоило мне коснуться струн, как страх испарился и сомнений не осталось – ведь стоило мне дать волю таившемуся во мне потоку музыки, и он все сметал на своем пути. Когда песня кончилась, сам король Руарк поднялся и сказал, протянув мне свой кубок, как он рад, что боги отметили его семейство такими разными дарованиями. А я решил, что достиг вершины и что с того мига путь мой предопределен.
Но именно в ту праздничную ночь, когда песня моя давно отзвучала и король и его воины вовсю топили двадцать лет кровопролития в бесконечных графинах вина, я забрел в самую глубину дворцового парка, чтобы остудить жар триумфа, и узнал, что все мои достижения, все взятые аккорды и все спетые слова – всего лишь детские игрушки. В ночь моего первого триумфа я впервые услышал крик драконов.
Любого элирийца с детства чаруют драконы. Они вырезаны на каждой колонне и каждом дверном косяке, они вытканы на всех гобеленах. Если очень повезет, можно увидеть, как несутся они в битву, и пока не узнаешь, как убийственна их сила, они кажутся прекрасными в своем величии. Но любой элириец с детства знает то, что известно детям всех королевств, не важно, есть там драконы или нет, – он знает, как страшен драконий огонь, он видел сгоревшие леса и выжженные пашни, разоренные города и дымящиеся деревни, он видел обугленную плоть и мучительную смерть.
Никто не знает, когда появились драконы. Легенды говорят, что в древние времена драконы разоряли дикие земли на западе и были так страшны, что жить в тех краях могли только волшебники. Подтверждения этому ученые не нашли. Вообще исторические сведения обо всем, что было раньше пяти веков назад, либо отсутствовали, либо были катастрофически недостоверными: их стерли не драконы, а семидесятилетняя полоса голода, эпидемий и безвластия, уничтожившая больше трех четвертей населения. В те же времена, почуяв нашу слабость, пришли захватчики с севера и с востока – орды дикарей в боевой раскраске, обожавших живьем свежевать пленников, и облаченные в меха конники, наслаждавшиеся кровопролитием и разрушениями. Они искали металлы, драгоценности и женщин, они разоряли села и города, они жгли книги и уничтожали культуру и образование вместе с дворцами и храмами.
Легенды гласят, что в то же время, в годы хаоса, Двенадцать Семейств Клана Всадников в великой битве победили волшебников и захватили камни-кровавики, которые подчиняли драконов человеческой воле. Неизвестно, так ли это было, но Двенадцать Семейств превратили драконов в оружие небывалой разрушительной силы. Пять веков этих тварей заставляли служить королям и знати, и каждому из них полагался Всадник с камнем-кровавиком. И вот варваров отбросили за горы, опоясывающие королевство, а в Элирии и соседних королевствах возвели новые города. По всей земле проложили дороги, огородили пастбища, отстроили деревни. Возродились торговля и ученость. Но с тех пор мы непрерывно воевали. Ведь теперь у нас был драконий огонь, и бесконечная жажда побед и отмщения грозила разрушением всему, что нам удалось построить.
Едва заслышав крики драконов, я застыл в лунном свете, заливавшем сады моего дяди, и чувствовал, как все мои таланты обращаются в пепел так же верно, как обратились в пепел города Эсконии. Стоя у святилища, посвященного горбатому богу музыки, я плакал оттого, что их ужасная музыка никогда не станет моей. Вернувшись домой, я не мог ни петь, ни играть, лишь раскачивался взад-вперед, стиснув арфу и плача от желания снова услышать драконье пение. Мама опасалась за мой рассудок и корила себя за то, что слишком рано позволила мне следовать своей страсти. Но учителя заявили, что я в смятении. «Да-да, в эту ночь бог музыки отметил его» – так говорили они. Ведь я потерял разум, когда находился у святилища Роэлана, – так ведь? А в убийственном реве драконов ничего прекрасного, конечно, нет. Бог всего-навсего воспользовался драконьим рыком, чтобы обуздать мою детскую гордыню и обратить мой талант себе на службу, доведя его до совершенства.
Я им поверил, ведь казалось разумным и правильным, что красота, которой я жаждал, – божественная музыка, а не бессмысленный рев тварей, которые заживо сожгли моего отца. Но в глубине души я боялся, что кто-то из Семерых – то ли Джодар, бог войны, то ли Ванир, покоритель огня, – обрек меня на поиски гармонии там, где ее нет и быть не может. Я подумал, что Роэлан станет презирать меня за такие желания – и отвергнет.
В тот день я покинул отцовский дом и более туда не вернулся. Матери и учителям я сказал, что для того, чтобы стать достойным Роэлана, я должен забыть все, что сделал до сих пор, и снова учиться моему искусству с азов. Мать согласилась с этим решением – она понимала мое рвение, к тому же учителя уверяли, что я должен покориться требованиям искусства, а не то сойду с ума. Так что я разузнал, где держат боевых драконов, и поселился как можно ближе к ним. Часами, днями, неделями смотрел я, как летят драконы на битву, возвещая о великой своей ярости, я раскрывался навстречу их крику и пытался растворить его в себе. Я стыдился и страшился бремени, возложенного на меня богами, и никому не рассказывал, зачем я делаю то, что делаю. Учителя мои покинули меня – они заявили, что не смеют более ничему меня учить.
При мне остался лишь Гвайтир, учитель арфы, – он любил меня и к тому же считал, что одиннадцатилетнему мальчику не стоит жить одному. Он следил, чтобы я вовремя ел и не забывал умываться, по первому слову помогал мне переезжать – а это происходило всякий раз, когда драконов переводили в другое место, – и передавал матери вести обо мне, потому что у меня не было времени ни на кого и ни на что, кроме музыки. Два-три раза в год мама навещала меня, и я рассеянно целовал ее, полностью погруженный в бурлящий во мне мир песен и мелодий.
Время шло, и я перестал думать о самих драконах и об их жестокости и интересовался теперь лишь тоном, тембром и мучительной мощью их криков. Мое поведение многим казалось безумным, но, к счастью, мама и Гвайтир меня, кажется, понимали. Именно тогда, в то странное время, я начал слышать шепот – он звучал в голове и в сердце.
…Пой мне, Эйдан,
Уйми боль сердца моего, любимый,
Верни мне прежний облик мой…
Поначалу это были даже не слова – лишь тихая нарастающая жажда, пустота и одиночество такой силы, что меня начинало трясти. Я бежал к Гвайтиру и вцеплялся в него, чтобы не сойти с ума, и не мог объяснить, почему я плачу – ведь плакал я вовсе не от страха. Когда прошел второй год неустанных упражнений и изучения основ моего искусства, второй год погружения в мир, где не было ничего, кроме музыки, жажды и моей души, – только тогда я снова понемногу начал петь – несмело, тихонько, неизмеримо далеко от тех высот, которых я достиг ребенком. Только тогда тот, кто взывал ко мне, открыл мне свое имя.
Я Роэлан.
Ты – голос мой, любимый.
До самой смерти стану я лелеять
Того, чья песнь так сладостно мне служит…
О, пой мне, Эйдан, пой мне, мой любимый!
Бог музыки призвал меня к себе.
Гвайтир рассказал мне, что той ночью, когда я впервые пел во славу Роэлана, сидя в лучах восходящей луны на разрушенной стене Эллесмира, у него даже волосы зашевелились от дыхания бога. А я – я в ту ночь, когда мне исполнилось тринадцать, впервые услышал, как бог поет мне в ответ, услышал тихую далекую мелодию и почувствовал, как душа покидает тело, и увидел, что стою на вершине горы, и глянул вниз, на озеро огня.
Я не появлялся на публике целых три года, а когда мне сравнялось четырнадцать, Гвайтир рекомендовал меня в Гильдию музыкантов. Гильдию основали после лет хаоса, дав Роэлану обет никогда больше не забывать музыку и песни. Хотя все музыканты почитали Гильдию и помогали ей, принимали в нее лишь немногих – лишь обладателей выдающихся талантов, памяти и мастерства. Членов Гильдии освобождали от службы в королевской армии, и всякий дом был для них открыт – от роскошных дворцов до деревенских лачуг. Простым музыкантам платили за песни, а членам Гильдии – нет; зато они никогда не знали нужды ни в пище, ни в питье, ни в крыше над головой, ни в веселой компании. Вступив в Гильдию, я мог бы путешествовать когда и куда хотел, целиком отдавшись служению моему богу. Но сначала надо было доказать, что я достоин этой чести – ведь Гвайтир, несмотря на все свои таланты, не был членом Гильдии, и в нее еще никогда не принимали мальчика моих лет.
Когда мы вошли в Большой Зал Гильдии – великолепные стены и полы из дерева, отполированного до золотого сияния, и купол, расписанный изображениями горбатого бога, играющего на арфе, – Гвайтир нервно поежился. Его страшила мысль о том, что меня не примут, что я погибну в какой-нибудь битве и что мир не успеет услышать мою музыку. Когда он собрался уходить, я положил руку ему на плечо и прошептал:
– Если я ему не нужен, он будет молчать, и я пойму, что он задумал что-то другое. А если он хочет, чтобы я ему служил, меня примут.
Так оно и вышло. Я сел на табурет посреди комнаты со множеством ниш, в которых гуляло эхо, а передо мной сидели десять лучших музыкантов королевства – живая легенда. Они ничего не слышали обо мне с того триумфального выступления на королевском пиру и, должно быть, решили, что голос у меня с возрастом переломался и стал совсем никудышным. Прислужник у двери сказал Гвайтиру, что правление Гильдии согласилось меня послушать только из уважения к нему и еще из-за того, что я племянник короля и нельзя об этом забывать.
Что до меня, то я вряд ли мог бы потом рассказать, сколько человек меня слушали и кто там был, потому что надо было заставить умолкнуть все, чтобы услышать Роэлана.
«Господин, – шепнул я в глубоком моем молчании. – Слуга твой Эйдан ждет зова твоего».
И мгновение спустя этот зов пришел – стремительный поток чувств смял меня, как летний ураган, огонь заструился по моим жилам, дыхание замерло, а потом я собрался с силами и расслышал его слова. Гулкого одиночества больше не было – в сердце моем звучал голос, полный нежности:
Любимый мой, утешь меня в беде.
Я жажду вспомнить все, что я забыл,
Заставь меня все вспомнить, пой мне, Эйдан…
Мой учитель. Мой господин. Мой бог.
В тот день я пел о возвращении домой, о промерзшей земле там, где некогда – века назад – был рай. Я пел о превратностях пути, о тоске по дому, о забвении, о бремени лет и о беге времен и о том, как путник подумал было, что все потеряно. Гвайтир потом говорил, что судьи плакали, слушая меня, но я не помню ничего, кроме того, что Роэлан отвечал мне. В его песне, которую слышал только я, сердце путника нашло успокоение – он увидел озеро огня среди снегов, он повстречал братьев и сестер, с которыми так долго был в разлуке, и радость переполнила меня – я застыл, зачарованный, пока не стихли последние божественные ноты.
– Где ты такому научился, мальчик? – спросил кто-то из судей. – Кто водил по струнам твоей рукой? Твои пальцы рождают музыку ветра, песня твоя славит лунный свет на снегу, щебет птиц, шепот зимнего тумана…
– Моими руками и голосом повелевал бог музыки, – ответил я. Точно так же ответил бы любой богобоязненный музыкант. Я не сказал, что Роэлан наставлял меня, что его голос звучал в моем сердце, что он отвечает на мою музыку, что он научил меня находить красоту даже в грубом драконьем реве. Если бы я рассказал им, как мой бог сделал то, что сделал, они посчитали бы это похвальбой. Это было таинство, и таинством это и останется. А им ни к чему было об этом знать.
И вот запястье мое пометили серебром, и меня провозгласили певцом Гильдии, посвященным Роэлану.
Семь лет я путешествовал по стране из конца в конец, и моя жизнь была нескончаемым праздником радости, волшебства, красоты. Я не отказывался ни от одного приглашения, ни один путь не казался мне слишком дальним, опасным, нестоящим; я не брал платы – только пропитание и кров, – ведь никакой дар не мог сравниться с роскошью, уделенной мне самой жизнью. Я был голосом бога, я нес его радость в богатый дворец и в убежище прокаженного, в замки и в нищие кварталы больших городов. Я пел перед королем и перед его солдатами на поле битвы – и перед голодными израненными солдатами в убогих их приютах. Король Руарк умер, и я пел погребальную песнь, а когда мать лежала на смертном одре, я пел ей, вплетая в песнь слова дорогих ей людей и образы всего, что она любила. И когда мой восемнадцатилетний кузен Девлин стал королем Элирии, я с арфой в руках засвидетельствовал ему свою преданность. Но я неизменно возвращался к драконам, издалека наблюдая, как Всадники отдают им приказы, и прислушиваясь к их крикам, полным муки, безудержной ярости и горя, и впитывая их в себя.
Мы с кузеном Девлином прекрасно ладили. До моих одиннадцати лет, когда я заново родился, мы встречались на всех семейных и государственных праздниках – нам накрывали отдельно и предоставляли самим себе, а взрослые тем временем говорили о своих взрослых делах. Соперничества, которое неизбежно должно было возникнуть между двумя высокородными ровесниками – а я был всего на полгода моложе, – между нами не возникло: нас интересовали совсем разные вещи. У него вовсе не было слуха, а я не скрывал отвращения к военным и государственным делам, его же больше ничто не занимало. Я горько жаловался маме, что приходится тратить время на фехтование и верховую езду, а ведь Девлина не заставляют столько же упражняться на флейте с моим строгим учителем. Но мы находили, чем заняться вместе, и радовались редким встречам.
Во время трехлетнего безумия и после приема в Гильдию я видел кузена редко. Если он и завидовал мне – ведь я достиг вершин в своем деле, а он по-прежнему считался «мальчиком» в могучей тени отца, – то любую зависть могла утешить неколебимая уверенность в том, что рано или поздно он взойдет на самый высокий престол в мире. Девлин был единственным сыном, а четыре его сестры давно вышли замуж за живших в отдалении вельмож, которые были сильными союзниками Элирии, но никак не соперниками Девлина. К тому же за пятьсот лет ни один король Элирии не прожил более пятидесяти лет. Цена за то, что можно лететь в бой на драконах, очень высока: война никогда не кончалась. В этом мире перестали прощать, и отмщение следовало неминуемо.
Спустя год после коронации, когда мне было восемнадцать, я пел на свадьбе Девлина с прекрасной девушкой безупречного сенайского рода, а еще через год – на церемонии провозглашения его новорожденного сына принцем Тессинским, наследником элирийского престола. Ни разу мне не удалось и словом перемолвиться с кузеном, но с его сыном я провел целый час – мы ждали в саду, когда начнется церемония. Ребенка, завернутого в роскошные ткани, держала на вытянутых руках сердитая придворная дама; он все время плакал, и это могло испортить мелодию, которую я собирался петь в его честь.
Мне никогда не доводилось иметь дела с младенцами, но когда дама принялась ругать ребенка, я сказал, что попробую его успокоить. Уловив мелодию его плача, я стал петь нечто обратное. Когда он брал выше, я понижал голос, а если он начинал ритмично вскрикивать, я смягчал ритм плавными переливами. Когда он взмывал к небесам, я тянул его на землю, и вскоре он замолчал и уставился на меня. Я улыбнулся, продолжая петь, и он ответил серьезным воркованием. Я начал новую песню, и он вторил каждой модуляции своим лепетом. А потом рассмеялся и замахал ручонками.
То, как этот ребенок изумленно восторгался колыбельной, которую я пел ему пронизанным солнцем летним днем, открыло мне новую вселенную. Он смеялся, гулил и крепко держал меня за палец, когда я ударял по струнам, и я мог теперь вплести в ткань мелодии нить чистоты, невинности и ясного восторга. За два последующих года я прислал ему крошечную дудочку из Флориана и серебряный колокольчик-ллама с Годайских гор, музыкальную шкатулку, где кругами маршировали солдатики, и барабан, в который бьют дикари в степях на Востоке. Ежемесячно я писал ему письма, я описывал все, что видел и где побывал. Мне было приятно думать, что он – моя семья. Я надеялся, что когда-нибудь снова увижу его и смогу должным образом поблагодарить за дар, который он мне преподнес.
На четвертый год правления Девлина я получил предписание немедленно явиться во дворец в Валлиоре. Я только что вернулся из двухмесячного путешествия по Эсконии и гостил в богатом купеческом семействе Эдеров – мы подружились, когда я только начал путешествовать и как-то пристроился к их каравану. У них был сын Джеральд – примерно мой ровесник. Преодолев робость перед моей славой и положением, он стал моим лучшим другом. Джеральд был стоек и благоразумен, но любил приключения и объявлялся всякий раз, когда я путешествовал вместе с их караваном. Вместе мы повидали мир: он занимался делами своей семьи, разыскивая прибыльные рынки и редкостные товары, а я – своим любимым искусством. Еще у Эдеров была дочь на несколько лет моложе меня. Когда меня вызвали к Девлину, ей сравнялось шестнадцать. Милая, умная Элис любила подшучивать над нами с Джеральдом, а мы во всем, что касалось женщин, держались ужасно солидно. И я начал подумывать, что, если бы Роэлан оставлял мне время для любовных увлечений, ее прекрасные зеленые глаза покорили бы меня навек. Во время путешествий я никогда не думал о том, чтобы пустить корни, но вот уже в четвертый раз, вернувшись в Валлиор, я почему-то останавливался у Эдеров.
Получив королевский приказ, я с сожалением извинился, поднялся из-за стола – мы как раз обедали, было вкусно и весело, – привел себя в порядок и стал думать, брать ли арфу. В конце концов я ее взял: было бы неловко, если бы оказалось, что меня зовут играть, и пришлось бы послать за ней. А зачем еще Девлин мог позвать меня?
В уютном ухоженном садике были аккуратные клумбы дивных цветов, стриженый кустарник и медный фонтан в виде вставшего на задние лапы дракона, который извергал вместо пламени воду. Вечерело, было прохладно, закатный свет мягко золотил зелень, и я, как всегда, поднял глаза – не появятся ли в небе алые искорки. Ждал я недолго. Кузен мой выбежал в сад из залитого светом дворцового флигеля. Был он не менее элегантен, чем его сад, – в зеленой атласной рубашке, узких черных панталонах и черном шелковом плаще, застегнутом золотым дракончиком с рубиновыми глазами. После коронации он отрастил бородку и теперь выглядел старше меня куда больше, чем на полгода. Да и бремя золотого обруча на таких же темных, как у меня, волосах сыграло свою роль. Я опустился на одно колено, он жестом велел мне подняться. Мы по-прежнему были одного роста.
– Поди тебя поймай, – пробурчал он и увлек меня по выложенной плитками дорожке. Он всегда был непоседой.
– За семь лет я и трех ночей подряд под одной крышей не провел, – отозвался я.
– Ну, надо платить за такое призвание.
– Конечно.
– Признаюсь, никогда не думал, что твое имя станет известней моего, – проговорил он. Я слушал его очень внимательно, но не услышал ничего, кроме ехидства. – Мне говорят, что тебя коснулись боги, а я всегда отвечаю, что, когда тебе было восемь, мы с тобой полезли в пещеру Венлок пугать нетопырей, у тебя загорелись волосы, и пришлось спихнуть тебя в озеро, чтобы их потушить.
Я рассмеялся.
– Наверно, это боги наслали на нас грозу на обратном пути, чтобы огонь уж точно погас.
– А и правда. Никогда об этом не думал.
Мы пошли молча. Я счел за лучшее подождать, когда он сам что-нибудь скажет. Наконец он остановился у фонтана-дракона. Сейчас он совершенно точно думал отнюдь не о наших детских забавах. Ввинтившиеся в меня глаза были как обсидиан.
– Ты только что из Эсконии. – Это было утверждение, а не вопрос.
– Да.
– И что ты там делал?
Самое время отшутиться. Все на свете знают, что я там делал. Но вопрос был задан тоном вовсе не легкомысленным, и я ответил вполне серьезно:
– Пел в пятнадцати городах, сколько было деревень – не помню. Играл на сотне свадеб и праздников совершеннолетия, похорон, кажется, было не меньше. Облазил разрушенные храмы в Хореме. Провел ночь в ледяной пещере на вершине горы Пелгры, хотя сам не понимаю, зачем я это сделал. Слышал, как воют денацийские волки, а еще слышал снежного жаворонка – первый раз в жизни. Не отказывался ни от приглашений, ни от просьб, ни от возможности поучиться. В общем, делал все, что должен, к чему привык… и что хотел.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?