Текст книги "История ворона"

– За твое обучение в Университете Виргинии плачу я. Еще не один год я буду вкладывать деньги в твое будущее, и деньги немалые. И я не желаю, чтобы ты писал стихи. Ни строчки больше.

– Но…

– Если я сегодня зайду к тебе в комнату и увижу новую строфу, написанную свежими чернилами, с твоим образованием тотчас же будет покончено. Ты меня понял?

Снова сжимаю руки в кулаки.

– Не понимаю, почему мы вечно спорим об одном и том же.

– Потому что тебе уже семнадцать. Нельзя и дальше так бездарно растрачивать время. Я не собираюсь вкладывать деньги в дорогостоящее университетское образование, если ты всерьез намереваешься всю жизнь прожить нищим.

– Но вы ведь сами поощряли мое увлечение! Когда я еще ходил в школу к учителю Кларку, вы как-то раз сели со мной за первую парту и разложили перед ним мои стихи. Вы спросили его, хороши ли они, можно ли их публиковать.

– Ты тогда еще был ребенком, Эдгар. Смышленым мальчишкой с искрой таланта, но когда ты станешь взрослым мужчиной и погрязнешь в долгах, твой ум и очарование тебя уже не спасут.

– Но…

– Ради всего святого, ты ведь благовоспитанный южанин, получивший образование и в Лондоне, и в Ричмонде. Победи наконец желание писать эти жуткие подражания Байрону, пока ты не превратился в хилое, мерзкое бремя для общества, подобно твоей…

Недосказанное им слово повисает между нами леденящим, страшным грузом.

Он хочет сравнить меня с моей родной матушкой. С моей несчастной матушкой Элизой По, которая, увядая на смертном одре, из последних сил старалась сделать так, чтобы ее малолетние дети попали в хорошие руки, когда ее не станет. С женщиной, которую бессердечные снобы считали потаскухой лишь потому, что она выступала на сцене!

По холлу разносится тихое эхо шагов моей приемной матери. Она нас слышит, я в этом не сомневаюсь. Матушка пытается сдержать приступ кашля, но он предательски срывается с губ, грубый, словно собачий лай.

Отец медленно вдыхает воздух широкими ноздрями и вновь закрывает лицо книгой.

– Вы имели в виду мою почившую матушку, отец? – уточняю я, вскинув голову.

Книга в руках отца зависла.

– Вы что же это, оскорбляете ее память? – сглотнув, продолжаю я. – Да еще в день воскресный?

– Эдгар! – зовет матушка откуда-то с нижних ступенек. – Сходи на кухню, спроси у Джима и Джудит, не нужно ли им что-нибудь к обеду. Они только закончили накрывать на стол.

– Да, конечно, – отвечаю я, собираясь уходить от Хозяина Поместья. – Кстати сказать, я ведь прекрасно понимаю, почему должен брать с вас пример, дорогой мой папочка. Ведь вы такой великодушный, такой любящий джентльмен, человек потрясающей верности, всецело преданный своей семье! Просто ангел, ничего не скажешь!

Отец опускает книгу.

– Ты что, хочешь, чтобы я прямо сегодня тебя из дома вышвырнул, нахал?

Застываю как вкопанный.

– С точки зрения закона я ведь совершенно не обязан тебя воспитывать, Эдгар. Не забывай об этом.

– Как же это забыть, если вы без конца мне об этом напоминаете?

– Так вот, если не хочешь сегодня оказаться на улице без гроша в кармане, прикуси свой грязный язык и прояви ко мне уважение. Я ведь помогаю тебе исключительно по доброте душевной, и мне хватило щедрости вырастить и воспитать тебя, как настоящего принца.

Выскакиваю из его комнаты и быстро спускаюсь по лестнице, а потом швыряю свой фрак на столик, стоящий у двери в мою спальню, отчего огонек в агатовой лампе испуганно трепещет. Захлопываю за собой дверь – с такой силой, что вздрагивают полки с книгами, и уединяюсь в своей комнате – в моей библиотеке, в моем святилище с видом на живописные сады семейства Алланов, уходящие вдаль и тонущие в тумане долины реки Джеймс.

Достаю черновик «Тамерлана», беру гусиное перо, окунаю в свежие чернила и записываю на бумаге новые строки, несмотря на недавние угрозы и уловки.

 
Ты постигаешь тайну духа
И от гордыни путь к стыду.
Тоскующее сердце глухо
К наследству славы и суду.
 

Слышу стук за спиной – кажется, в камине упало полено. Испуганно оборачиваюсь, боясь, как бы отец не пошел за мной следом. Но в комнате больше никого, только потрескивает в камине пламя и танцуют на бордовой геральдической лилии у меня на стене тени и огненные отсветы.

Возвращаюсь к столу, беру чистый лист и уголек, чтобы излить на бумагу весь тот ужас и мерзость, которые тревожат мою душу, и рисую демонического вида девушку в черном траурном платье. Вырисовываю длинные, змеящиеся по ветру локоны цвета эбонита, насмешливый изгиб губ, волевой, вызывающе вскинутый подбородок, глубоко посаженные глаза, которые будто подначивают меня: «Ну давай, покажи меня всему миру, Эдди По. Продемонстрируй всем свое больное воображение!»

Летящий от камина запах дыма – или тлеющего пепла – вновь погружает меня в атмосферу подземного склепа под Монументальной Церковью. Вновь ослабляю узел на шейном платке, чтобы не задохнуться.

«Моя дама выглядит не так уж и зловеще», – вдруг понимаю я и, вместо того чтобы украсить ей шею жемчужным ожерельем, я рисую жутковатое украшение, при виде которого меня разбирает довольный смешок – колье из двенадцати белоснежных, ужасающих на вид человеческих зубов.

Вытираю губы рукой и задумываюсь над тем, как бы еще приукрасить мою даму. На губах чувствуется угольный привкус.

Кто-то скребется о стену прямо у меня за спиной.

Снова испуганно подскакиваю.

Оборачиваюсь и так и застываю от ужаса, ибо отсветы пламени на темной стене вдруг начинают извиваться и переплетаться, образуя силуэт живого существа, которое раскачивается под чарующую песнь огня. В самом центре силуэта пульсирует крошечный пучок света.

Сердце.

У меня в комнате тихо бьется чье-то сердце.

– Нет, это безумие, – шепчу я и возвращаюсь к рисунку. При виде того, что я только что изобразил на бумаге, меня охватывает ужас. Взгляд замирает на колье из зубов на девичьей шее.

А вдруг это увидит мама? Или Эльмира? Какая жуть. Сколько внимания и волнений она вызовет!

Легкие камина громко выдыхают у меня за спиной, встревоженные порывом ветра в трубе – а может, и мной. Нежданный дождь вдруг барабанит по окнам – тук-тук, тук-тук, тук-тук – от этого волнение мое только растет. Тревожные тучи заволакивают небо и солнце; на всех четырех стенах комнаты отражается оранжевое пламя – яркое, лучистое, беспокойное.

Комкаю рисунок, встаю с кресла, чтобы кинуть в камин омерзительную подделку под искусство, просочившуюся на бумагу из-под моих пальцев, но ноги словно прирастают к земле.

Я слышу голос.

В моей комнате, рядом с камином, кто-то есть, и этот кто-то отчетливо произносит четыре слова:

– Покажи. Меня. Всему. Миру.

Отступаю на пару шагов, недоверчиво качая головой. Ноги едва меня слушаются. Огонек в самом центре силуэта на стене разгорается все ярче и пульсирует со всё тем же тук-тук, тук-тук, тук-тук в такт дождевым каплям.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Рисунок выскальзывает из моих пальцев и падает на пол. Складываю ладони в молитвенном жесте и в полный голос, а вовсе не полушепотом, как недавно в церкви, произношу слова молитвы:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

От камина доносится новый громкий вздох, и к моему ужасу – и изумлению! – дрожащий силуэт плотнеет, затвердевает и отделяется от стены. Да-да! Из моей стены выходит девушка в платье из сажи и черных перьев! С ее узких рукавов и юбки на деревянные половицы струится мрак, ударяясь о пол с тем же тревожным «тук-тук-тук», что и дождь, по-прежнему бьющий в стекло. В глазах у нее пляшут отсветы пламени, а у губ тот же бордовый оттенок, что и у обоев в моей комнате. Чернильно-черные локоны ниспадают до самого пояса. Кожа у нее тусклая, пепельная, а заметив ногти, длинные, изогнутые, стального цвета, – я нервно сглатываю.

Изумленно открываю рот. Дрожь моя только усиливается, а в ушах шумно отдается стук сердца.

– Я ужасно голодна, – низковатым голосом, который вибрирует, будто струны виолончели, признается девушка. – Мне нужно больше слов. Больше внимания и переживаний, которые ты обещал!

Ноги у меня подкашиваются. Хоть рот у меня и открыт, я даже вскрикнуть не могу.

Таинственное создание направляется ко мне, шагая по полу в жестких туфельках из древесного угля, и с каждым ее движением холодок, бегущий у меня по спине, лишь усиливается.

На глазах выступают слезы.

Говорить я по-прежнему не в силах.

Она останавливается прямо напротив меня. Тени стекают с ее рукавов, будто ручьи черной краски, заливая ковер, а запах горячих углей и тлеющего дерева ударяет мне в ноздри. Колени у меня дрожат, голова идет кругом. Гулко опускаюсь на свое кресло, а в голове у меня вдруг начинают звучать мрачнейшие прозаические и поэтические строки, лучше которых мне в голову еще ничего не приходило.

Девушка обхватывает своими горячими и сильными ладонями мое лицо. Ее жаркое дыхание обжигает крошечные волоски у меня в носу.

– Эдди, ты почему так дрожишь? – спрашивает она. В ее зрачках пульсирует огонь, и языки этого пламени достают до самых краев обсидиановой радужки.

Стискиваю зубы, чтобы подавить дрожь в подбородке. Взгляд останавливается на колье, висящем у девушки на шее, всего в нескольких дюймах от моего лица – на украшении, сделанном из человеческих зубов, которые при каждом ее движении негромко постукивают, ударяясь друг о друга.

– К-к-к-то ты? – напряженным шепотом, от которого миндалины пронзает внезапная боль, спрашиваю я.

– Тебе это прекрасно известно, Эдди, – отвечает она. – Мы ведь с тобой уже столько лет вместе.

– Тебе сюда нельзя! – говорю я, качая головой.

– Я так голодна.

– Уходи! Скорее! Не ровен час как сюда придет отец!

– Что это ты вдруг так меня испугался? – Она склоняет голову набок, и огонь в глазах заметно тускнеет. – Ведь я прихожу всякий раз, когда мрачные строфы и жуткие образы вспыхивают в твоем уме. Я являюсь тебе на кладбищах и в самые темные, страшные ночи…

– Тебе сюда нельзя! – Хватаю ее за запястья, стараясь отдернуть ее руки от своего лица. – Особенно сейчас, когда я так близок к тому, чтобы покинуть этот дом! Прошу! Уходи!

Она проводит пальцами по моим скулам.

– Тогда хотя бы запиши мое имя.

– Нет у тебя никакого имени! Бога ради, уходи!

Она наклоняется еще ближе ко мне, и зубы на ее шее снова тихонько стучат.

– Я так устала быть безымянным созданием, Эдгар. Я могла бы сойти за достойную музу, если бы ты окрестил меня поэтичным именем, что ласкает слух, будто шелк. – Она переводит взгляд на гусиное перо, торчащее из моей медной чернильницы, и я вижу ее орлиный профиль – нос ее похож на клюв даже больше, чем отцовский, ястребиный.

– Дай мне имя, которое источает свет, а не мрак, – просит она, – и, как знать, может, нам и удастся показать миру, что в ужасе – своя красота.

Она убирает руки от моего лица и отступает на пару шагов.

Кожа нестерпимо зудит, и я невольно ощупываю щеки. На кончиках пальцев тут же появляются пятна сажи.

Девушка поднимает с пола мой рисунок и расправляет его на столе, а потом звучно хлопает рукой по бумаге.

– Дай мне имя, – требовательно говорит она.

Оборачиваюсь к столу и утираю рукавом пот со лба.

«Если дать ей имя, она, возможно, уйдет, – проносится в голове. – Так назови ее как-нибудь, если это всё, что ей от тебя нужно. Ради всего святого! Дай ей имя!»

Дрожащими пальцами обхватываю серое перо и достаю его из чернильницы.

– Эдгар По, – едва слышно зовет она, вновь приковывая к себе мой взгляд. – Подари мне имя, что будут воспевать до скончания века!

Услышав эти слова, вывожу на бумаге:

Линор

Кто-то колотит в дверь.

Вскакиваю с кресла.

– Это отец!

– Ты уверен?

– Уходи! – Хватаю музу за руки и тащу к двери, которая ведет из моей спальни на верхний этаж двухэтажной крытой галереи с видом на сад. – Скорее! – кричу я, распахивая дверь. – Не отнимай у меня шанс на образование! Молю! Спрячься где-нибудь! Исчезни! – Выталкивая ее из своей комнаты, я отчетливо слышу шуршание перьев, приставших к ее юбке. – Он убьет тебя, если увидит!

Захлопываю дверь, закрываю ее на засов и задергиваю алыми шторами, чтобы только не видеть сквозь стекло изумленный взгляд ее черных глаз.

Входная дверь открывается. На пороге стоит матушка.

– Эдгар? – зовет она. – Это ты только что кричал?

Поспешно стираю остатки золы с лица и прочищаю горло.

– Прошу прощения. У меня… у меня случился нервный срыв из-за папиных недавних придирок и оскорблений.

Мама стоит в дверях, схватившись одной рукой за засов, а другую прижав к груди. Грусть в ее больших, блестящих глазах, краснота носа, выдающая недавние слезы – всё это меня бесконечно печалит, и всё же мне хочется, чтобы она поскорее ушла из моей спальни, а то еще, чего доброго, услышит звуки, издаваемые… созданием, которое я только что вытолкал в галерею.

– А где отец? – спрашиваю я, отходя от задней двери, хотя отчетливо чувствую движение за занавесками.

Мама отнимает руку от груди.

– Только что ушел.

Сердце беспокойно замирает у меня в груди.

– Его… его н-н-нет дома?

– Именно. Он ушел в город.

Наши взгляды встречаются. Обычно отцовские вылазки в город значили одно – он снова отправился к своей новой любовнице, вдове по имени Элизабет Уиллс, – однако вовсе не это отвратительное обстоятельство так меня ужасает.

Он наверняка заметит существо, вышедшее из моей комнаты.

Он увидит ее. Увидит мою демоническую музу! Боже правый!

Нервно оборачиваюсь и распахиваю занавески, надеясь успеть затащить таинственную девушку в дом, спрятать ее где-нибудь.

Но ее нигде не видно.

Глава 4
Линор

Ах… От вида моего имени, выведенного причудливым, петлистым почерком моего поэта, сердце в груди моего нового, такого непривычного тела начало колотиться сильнее. А когда я оказываюсь на заснеженных городских улицах, душу, мою цветущую, крепнущую, освобожденную душу, озаряют вспышки эйфории. Раскидываю руки и закрываю глаза, с наслаждением чувствуя, как плотнеют кости, мышцы, органы, кожа… Ногти становятся тверже, легкие наполняются воздухом, мрак больше не капает с моих рукавов.

– Покажи меня всему миру! – восклицаю я, с радостным вздохом приглаживая перья на платье.

Я ненароком забредаю в ту часть города, где ряды печных труб выпускают в свинцовое зимнее небо густые клубы дыма – туда, где мрачные кирпичные поместья и земельные владения богачей уступают место маленьким деревянным домикам, теснящимся на улочках, расходящихся от нарядного здания городского капитолия, построенного на холме и украшенного колоннами в неоклассическом стиле.

С востока и с севера раздается колокольный звон, но этот тревожный шум меня нисколько не трогает, ибо напоминает о разглагольствованиях седовласого епископа. От каждого звучного удара плечи у меня подрагивают.

Не. Слу. Шай. Те. Муз!

Не. Слу. Шай. Те. Муз!

Ко мне подъезжает повозка, запряженная одной-единственной лошадью. На месте кучера сидит старик с морщинистым, словно чернослив, лицом. Он испуганно подскакивает, заметив, что я иду навстречу.

– Приветствую! – кричу я и приподнимаю подол платья, чтобы удобнее было шагать по глубокому снегу. – Судя по вашему виду, сэр, вы вот-вот встретитесь с моей доброй знакомой, Смертью! Еще чуть-чуть – и ваше уставшее сердце остановится, и вы вперед ногами ускользнете в могилу!

Он удивленно округляет глаза, да так широко, что они, кажется, вот-вот выпрыгнут из орбит.

– Ч-ч-что?!

Его ужас трогает меня, и я улыбаюсь.

– А то, что еще немного – и Смерть выхватит вас из уютной постельки и отправит прямиком в холодную, красную, глинистую ричмондскую землю!

Старик резким движением стегает лошадь, та срывается с места, и повозка проносится мимо меня, да так быстро, что порыв ветра спутывает мне волосы.

Через кирпичную садовую ограду перепрыгивает черная кошка и заграждает мне путь. От взгляда ее пронзительных зеленых глаз, похожих на озера подземного царства Аида, совсем недавно обретенная кровь стынет в моих жилах.

– Это еще что такое?! – недовольно спрашивает женский голос со стороны дома, стоящего за оградой. Решаю, что незнакомка имеет в виду грязную кошку.

Таинственный зверь изгибает спину и шипит, обнажив острые, словно иглы, клыки. Эбонитовая кошачья шерсть встает дыбом.

Я тоже скалюсь и шиплю в ответ, с силой выдыхая. Кошка тут же отлетает в сторону с воплями испуганного котенка и черной молнией пересекает улицу. Наклоняюсь вперед и утробно кричу, чтобы эта мерзавка больше не смела попадаться мне на пути.

– Господи боже! Да что же это такое? – вновь вопрошает женщина. Оглядываюсь и вижу, что на ступеньки и веранды домов, стоящих вокруг меня, высыпали смертные всех полов, возрастов и оттенков кожи, от белого и розоватого до черного. Выходит, женщина говорит обо мне. Я и есть то жуткое и непонятное «нечто».

Все смотрят на меня, открыв рты и сцепив руки, оценивают, гадают, кто я такая. Я вновь приподнимаю край платья, чтобы уберечь припорошенную золой ткань от снега, и поворачиваюсь так, чтобы всем было меня прекрасно видно, красуясь перьями, которые переливаются зеленовато-фиолетовым. Мои туфельки оставляют на девственно-белом снегу угольно-черные пятна, и это приводит меня в восторг.

Окинув взглядом собравшихся, я провозглашаю:

 
О, бойтесь девы в саже черной,
Поэтом мрачным порожденной,
Что не восторгов жаждет – страха!
Гляди, народ, гляди и ахай,
Как пишет в мира круговерти
Стихи об ужасе и смерти!
 

– Кто привел в наш город эту мерзкую девчонку? – кто-то кричит у меня за спиной, и я резко оборачиваюсь.

Его Преосвященство епископ Мур спешит ко мне по заснеженной земле. Тонкие пряди белоснежных волос подпрыгивают на плечах, на которые накинуто серое шерстяное пальто, а вокруг шеи обмотан шарф цвета ржавчины. Ветерок доносит до меня исходящий от епископа плесневелый запах его церкви.

Он сжимает ладони в перчатках в кулаки и решительно шагает ко мне, будто хочет ударом сбить меня с ног.

– Кто ее привел, а?!

– Домой! – восклицает мама на крыльце углового дома, затаскивая своих детей в дом. – Вы еще маленькие для этой возмутительной жути!

– Какая безвкусица! – замечает мужчина, высунувшийся в окно второго этажа дома по соседству. – Жители Ричмонда не потерпят такой дикости! Да еще в воскресенье! – Он захлопывает ставни с таким стуком, что я невольно морщусь.

– Принести мушкет? – уточняет женщина из ближайшего ко мне дома. Присмотревшись к ней, я замечаю весьма крепкого представителя рода человеческого – с широкими плечами, большими руками и зоркими, недобро глядящими глазами, которые наверняка превосходно умеют сосредотачиваться на движущейся цели.

– Кто же тебя наколдовал? – спрашивает епископ, подходя ближе. Его голос эхом отдается от стен соседних домов. – Неужто тебя подослал сам дьявол?

Слегка наклоняюсь вперед, всё так же приподнимая юбку, и отвечаю ему новым пронзительным воем, который пробудил бы и мертвецов. Ха! Надеюсь, он и впрямь их пробудит!

Неподалеку слышится громкий хлопок, и мимо меня, едва не задев правую руку, проносится что-то маленькое, подняв волну горячего воздуха. Отскакиваю, и на мгновение взор мне застилает слепящая вспышка, в ушах звенит, а во рту появляется металлический привкус. Когда я наконец прихожу в себя, мне удается рассмотреть моего обидчика – на противоположной стороне улицы стоит мужчина в серовато-коричневой шляпе, а в руке у него дымится револьвер.

– Это вы в меня выстрелили?! – кричу я ему.

Он не отвечает. В домах вокруг шумно хлопают дверьми.

Решительно направляюсь к своему убийце.

– Это вы в меня выстрелили?! Я вас спрашиваю!

Он оступается и поскальзывается на снегу. Шляпа сползает ему на лоб, он подхватывает ее и поспешно убегает в восточном направлении. Бросаюсь за ним, но тут сзади раздается еще один выстрел. Я падаю в снег, противная слякоть забивается мне в рот. Женщина, грозившаяся принести мушкет, победно восклицает:

– Почти прикончила демоницу!

– Вон из города! – ревет епископ. – Уж не знаю, кто тебя призвал и кто ты такая, но виновник заплатит за свой вопиющий грех. Ричмонд – не площадка для дьявольских игр!

В затылок мне ударяет камень, брошенный кем-то из зевак. Глаза жжет от подступивших слез. Эти мерзавцы не просто напуганы – они поистине жестоки!

С трудом поднимаюсь на ноги и спешу к северу, в хорошо известное мне место – на кладбище Шокко-Хилл, в этот город мертвецов, возвышающийся над Ричмондом.

Глава 5
Эдгар

От «Молдавии» тянется вереница угольных следов, и начинается она с высокого сугроба совсем рядом с северо-восточным углом галереи, как раз под моей комнатой. Прячу рисунок Линор в нагрудный карман, достаю из сарайчика с инструментами лопату и поспешно закидываю черные следы снегом, боясь, как бы отец не прознал, что тянутся они как раз от моей спальни. И вообразить страшно, что будет, если весь Ричмонд узнает, какое жуткое создание я вызволил из небытия.

По городу разносится звучный щелчок, похожий на выстрел. Встревоженно хмурюсь. Оттуда же, с востока, раздается второй щелчок.

«Быть того не может! – проносится в голове, но я упрямо продолжаю засыпать черные следы. – Нет! Не может быть, чтобы эта пальба была связана с порождением моей фантазии, которое сбежало из моей комнаты и теперь блуждает по городским улицам! Не мог же отец с ней столкнуться!»

Несмотря на мороз, я покрылся испариной. Сердце тяжело и гулко стучит в груди. Руки болят. Вот уже много месяцев как я лишен возможности бегать, плавать, заниматься боксом, укреплять мускулы и легкие – и всё же, несмотря на все те неудобства, которые доставляет мне торопливая маскировка следов, я сосредотачиваю все свои мысли на Университете Виргинии, до встречи с которым осталось всего ничего.

«Хорошенько спрячь все свидетельства существования твоих мрачных фантазий, – твержу я себе, зачерпывая снег. – И тогда к началу следующей недели уже будешь жить в трех днях езды от отца и замка “Молдавия” и сможешь уйти с головой в изучение античных томов и исторические изыскания для эпической поэмы, которая прославит тебя на весь мир: “Тамерлан”!»

Следы Линор ведут на главную улицу Ричмонда, в центр города. От мысли о том, что мне придется пройти с лопатой еще восемь, а то и десять кварталов, меня охватывает ужас, и я прячу ее в нашем садике.

Я иду, наступая на черные следы и заметая их подошвами, и наконец добираюсь до Седьмой улицы. Мне в голову приходит мысль о том, как подозрительно всё это, должно быть, выглядит со стороны: эксцентричный Эдгар По, сын бродячих актеров, театрал-любитель, писатель и поэт-декламатор, заметает следы собственного преступления посреди улицы, у всех на виду.

Прячу руки в карманы и стараюсь придать походке непринужденность и выглядеть как обычный человек, а не отчаявшийся, одержимый смертоносным духом юноша. Я отчетливо слышу неприятный скрип подошв по снегу и гудок парохода с реки Джеймс, но силюсь уловить совсем другие звуки – крики или стоны, которые помогут отыскать Линор. Пелена печного дыма нависает над городом, смешиваясь с туманом, поднимающимся от реки, и образуя холодный мглистый покров, от вида которого у меня по телу пробегают мурашки. Чем дальше я иду, тем острее становится запах дыма, и я начинаю не на шутку тревожиться, что и впрямь ее учуял.

– Эдди! – окликает меня Розали, моя сестра, которую я вижу нечасто, хоть она и живет всего в квартале от нас, в пансионе мисс Маккензи. Семья Маккензи взяла Роуз к себе, когда ей был всего годик, тогда же, когда меня приютили Алланы. А наш старший брат Генри – неуловимая тень, которую мы видим крайне редко, – живет в Балтиморе с бабушкой и дедушкой: когда он был еще младенцем, родители сами оставили его там.

«Вот что случается, когда творец слушает своих муз, – думаю я, наблюдая за тем, как сестра идет мне навстречу. Она очень похожа на меня – цветом кожи, чертами лица, всем, начиная с больших серых глаз и заканчивая широким лбом. – Семьи распадаются. Родные братья и сестры растут, почти не зная друг друга. Дети вынуждены полагаться на милосердие людей, которые легко могут выгнать их на улицу, когда от их детской прелести не останется и следа».

С дрожью отгоняю от себя эту мысль, ужасаясь внезапно нахлынувшим на меня сомнениям в собственном поэтическом будущем. Во мне сейчас говорит голос отца, но вовсе не я сам.

Роуз уже так близко, что я замечаю у нее в руках пару башмаков и теплое одеяло – и то, и другое невзрачного коричневого цвета, напоминающего цвет наших волос. И то, и другое изрядно поношено и затерто по швам.

– Слышал о той девушке? – спрашивает она.

Чувствую, как резко напряглись мышцы в спине.

– О какой еще девушке?

– Моя одноклассница недавно вернулась из церкви, куда ходила вместе с мамой, и рассказала, что видела удивительное создание – девушку из пепла и черных, как у ворона, перьев! Она шла по снегу и кричала! Все приняли ее за демона! Двое стреляли в нее из пистолетов!

Ноги подкашиваются, но я вытягиваю руки вперед, чтобы не упасть.

– В нее… в нее стреляли? И… попали?

– Нет. Она убежала. Как думаешь, это муза?

– С-с-с чего ты это взяла?

– У меня ведь и у самой бывало так, что мои музы превращались в странных и причудливых демонов и проникали в этот мир. Мэри сказала, что с виду та девушка была опасна! Немного глупа – но при этом страшно опасна!

– Глупа?! – уточняю я.

– Мэри рассказала, что она читала какие-то дурацкие, бездарные стихи.

Болезненно морщусь и закрываю рот обеими руками. Реакция горожан на Линор приводит меня в ужас.

– Что такое? – спрашивает Роуз.

– А Джон Аллан тебе не встречался?

Роуз качает головой:

– Я вышла из дома на секундочку – хотела передать обувь для той девушки, чтобы она не оставляла угольных следов. Боялась, что она окажется твоей музой.

Услышав ее предположение, делано усмехаюсь и почесываю затылок.

– Роуз, я пишу о любви, о героях и великих событиях! Если моей музе и суждено проникнуть в этот мир, то по меньшей мере в обличье Каллиопы с дощечкой и стилусом в руке[6]6
  Каллиопа – в античной мифологии муза эпической поэзии, дочь Зевса и Мнемосины. Стилус и покрытые воском дощечки для письма считались ее постоянными атрибутами. – Прим. перев.


[Закрыть]!

Роуз хмурится:

– Эдгар, мне прекрасно известно, что это такое – когда тебя преследуют зловещие музы. Ведь моя жизнь началась точно так же, как и твоя, не забывай…

– Не преследуют меня никакие зловещие…

– Я тоже пробую писать стихи, как вы с Генри, – продолжает она, – но мне, по-моему, не хватает ума. Порой я думаю: может, мои поэтические музы однажды тоже вынырнули из теней у стен нашего пансиона, и кто-нибудь из моих одноклассниц отравил их от страха или из зависти? Мне они представляются близнецами – не юношами и не девушками, а чем-то средним. А еще мне кажется, что их кто-то убил. Я в этом убеждена.

Эти ее чудаковатые предположения, эти странные теории вводят меня в мрачное настроение, хотя, учитывая, каким безумным выдалось сегодняшнее утро, я склонен им верить.

– Джон Аллан не пустит меня в Шарлоттсвилль, если я продолжу писать, – сообщаю я, понизив голос, и хватаю сестру за руки. – Поэтому прошу тебя, Роуз, никому больше не говори, что это видение может быть со мной связано!

– Хочешь, я отнесу ей обувь? – Она приподнимает в воздух башмаки, и они негромко стукаются каблуками.

Шумно сглатываю, с трудом подавляя отчаяние.

– Я же сказал, нельзя допустить, чтобы Джон Аллан заметил, что я ее ищу!

– Нужно хотя бы удостовериться, что никто ей не навредит!

– Мне бы только уехать в университет, и всё пойдет на лад. Всё образуется. Никто ведь не видел нас с ней вместе. Я в этом уверен…

– Матушка ни за что не одобрила бы твой отказ от поэзии, – замечает Роуз и бросает на меня косой, пронзительный взгляд. – Тебе так не кажется?

– Роуз! – вскрикиваю я и резко отпускаю ее руки. – Какие жестокие, беспощадные слова!

– Матушка слушала свою музу и проделала с ней огромный путь из Англии в Америку. А папа оставил карьеру адвоката, чтобы вслед за матушкой и его собственной музой покорить сцену.

– Не собираюсь я бросать ни свою музу, ни поэзию, – говорю я, прижав руку к груди. – Я просто хочу их защитить. Убедиться, что отец не заметит, чтó выплескивается из глубин моего порочного мозга.

– Надо спешить! – Роуз торопливо устремляется по угольной тропе, не выпуская из рук одеяла и башмаков. – Пока Джон Аллан ее не выследил!

– О боже… – со стоном отзываюсь я, понимая, что сестра права. Следы Линор и впрямь могут вывести отца на мою музу.

И я отправляюсь вслед за Роуз. Голова у меня кружится, я напряженно вслушиваюсь, чтобы не пропустить скрип чужих шагов по снегу.

Черные следы пропадают примерно в двенадцати футах от могил и хвойных деревьев кладбища Шокко-Хилл, разбитого на живописном холме неподалеку от города, по соседству с богадельней и еврейским кладбищем. Слева от меня лежит пара угольных туфелек, явно скинутых в большой спешке. Отчетливые следы на снегу показывают дальнейший маршрут Линор и ее блуждания по кладбищенским землям. От одной мысли о том, как, должно быть, холодно бродить босиком по припорошенному снегом льду, стопы у меня промерзают насквозь.

– Думаешь, она спряталась за каким-нибудь камнем? – шумно сглотнув, спрашивает Роуз.

Ответить ей я не в силах. Меня переполняет невыносимая печаль, не давая дышать, а всё потому, что я как никто хорошо знаю это кладбище.

Почти два года назад я стоял посреди этих же самых надгробных плит, плечо к плечу с моим другом, Робом Стэнардом, и смотрел, как с полдюжины мужчин в цилиндрах опускают гроб с телом его матери в глубокую и мрачную могильную бездну. Сырость земли, сверхъестественный холод, которым веяло из ямы, куда опустили эту милую женщину с совершенно ангельскими чертами лица, люди, пришедшие проводить ее в последний путь и облаченные в черные одежды, что придавало им сходство с большими зловещими воронами, болезненный ком у меня в горле – каждое мгновение того невыносимого утра неизменно всплывает в памяти, стоит только приблизиться к этому холму. Джейн Стэнард, или Елена, как я ее окрестил, – никогда не порицала матушку за выбор профессии. Она всегда высоко оценивала мои стихи, называла их не иначе как выдающимися. Она бы ни за что не воспылала ненавистью к моей музе и не назвала бы ее бездарной или глупой.

Сердечный трепет подсказал мне, что Линор и впрямь прячется за надгробием у могилы миссис Стэнард. На этом самом живописном кладбище, в минуты наших с Робом ночных бдений у могилы Елены, мне уже не раз доводилось подпасть под действие колдовских чар моей зловещей музы – тогда она пряталась среди кладбищенских теней и с наслаждением вкушала плоды моей меланхолии.

– Побудь здесь, пока я не уеду в университет, Линор! – взываю я к камням, держась от них на почтительном расстоянии. – Не приближайся ко мне. Не покидай своего укрытия. И не надевай больше угольных туфелек! Моя сестра принесла тебе обувь, которая не оставляет черных следов.

Сперва мы не слышим никакого ответа. Ветерок легонько касается моей шеи, пробегает по краям отложного воротника.