Текст книги "Айван, единственный и неповторимый"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ayvan-edinstvennyy-i-nepovtorimyy-187277.jpg)
Автор книги: Кэтрин Эпплгейт
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
стеллин хобот
Хобот Стеллы – настоящее чудо. Она способна с изящнейшей точностью поднять один-единственный орешек арахиса, пощекотать пробегающую мимо мышку или похлопать по плечу задремавшего смотрителя.
Ее хобот удивителен, но и он не в состоянии отпереть щеколду на дверях ее давно уже нуждающегося в ремонте жилища.
Ее ноги окольцованы старыми шрамами от цепей, которые Стелла носила в юности – «мои браслеты», как она их называет. Когда Стелла работала в знаменитом цирке, она балансировала на тумбе, это был один из самых сложных ее трюков. Однажды она не удержалась и упала, повредив ногу. Стелла охромела и перестала поспевать за другими слонами – тогда-то цирк и продал ее Маку.
Больная нога так до конца и не выздоровела. Стелла хромает при ходьбе, а иногда, если Стелла долго простоит на одном месте, нога воспаляется. Прошлой зимой она распухла настолько, что увеличилась в два раза. У Стеллы началась лихорадка, и она пять дней не вставала с холодного сырого пола своих владений.
Это были очень долгие пять дней.
Я и сейчас не уверен, что она оправилась до конца. Впрочем, Стелла никогда не жалуется, так что наверняка не скажешь.
Здесь, в торговом центре, нет нужды держать слона на железных цепях. Привязали грубой веревкой к вбитому в пол болту – и хватит.
«Они думают, что я слишком стара для того, чтобы доставить им неприятности, – говорит Стелла. – Преклонный возраст, – добавляет она, – это прекрасная маскировка».
план
Уже два дня нет ни одного посетителя. Мак ходит в плохом настроении. Он говорит, что мы терпим здоровенные убытки. Говорит еще, что продаст всех нас.
Когда Тельма, желто-голубая самка попугая ара, в третий раз за 10 минут выкрикивает «Поцелуй меня, хозяин!», Мак швыряет в нее банку с газировкой. Крылья Тельмы подрезаны, чтобы не улетела, но скакать она очень даже может. Попугаиха отпрыгивает в сторону как раз вовремя и с пронзительным присвистом кричит: «Подставляй губки!»
Тяжело топая, Мак уходит в свой кабинет и с грохотом захлопывает дверь.
Может, я наскучил посетителям? Может, если я разучу трюк-другой, это исправит ситуацию?
Людям явно нравится глядеть на то, как я ем. А я, к счастью, голоден всегда. У меня талант к еде.
Если силвербэк хочет остаться силвербэком, он должен съедать 20 килограммов в день. 20 килограммов фруктов, листьев, зерна, стеблей, коры, веток и гнилой древесины.
Не откажусь я и от насекомого, если попадется.
Я постараюсь есть больше, тогда, может быть, и посетителей прибавится. Завтра я съем двадцать два килограмма, а может, даже двадцать пять.
Тогда Мак снова повеселеет.
боб
Я излагаю свой план Бобу.
«Айван, – говорит он, – поверь мне, проблема вов се не в твоем аппетите». Он прыгает мне на грудь и лижет подбородок – на случай, если там остались крошки еды.
Боб – бродячий, то есть у него нет постоянного места жительства. Он такой быстрый и изворотливый, что работники торгового центра уже давно перестали его ловить. Боб проскальзывает сквозь любые трещины и отверстия не хуже спасающейся крысы. Он прекрасно живет за счет недоеденных хот-догов, которые находит в мусорных ящиках, а на десерт лакает пролитый лимонад и подъедает упавшие рожки с мороженым.
Я пытался поделиться с Бобом своей пищей, но он весьма привередлив в еде и сказал, что предпочитает добывать пищу самостоятельно.
Боб мелкий, поджарый и стремительный, словно научившаяся лаять белка. Он орехового цвета, с большими ушами. Хвост у Боба все время изгибается и танцует, как высокая трава на ветру.
Из-за этого хвоста у меня кружится голова, я теряюсь. Он, как и язык людей, умеет передавать сложные мысли, одна внутри другой. «Мне грустно», – говорит хвост Боба. «Мне весело». А еще: «Берегись! Я, может, и невелик, но зубы у меня острые!»
Гориллам хвосты ни к чему. Наши чувства просты. Наши седалища лишены украшений.
Когда-то у Боба было трое братьев и две сестры. Щенкам исполнилось всего несколько недель, когда люди выкинули их из грузовика прямо на шоссе. Боб скатился в канаву у дороги.
Остальные – нет.
![](i_006.jpg)
Первую ночь Боб провел в ледяной грязи на дне канавы. Он так сильно замерз, что, когда проснулся, целый час не мог согнуть лап.
Потом он ночевал под каким-то грязным сеном около мусорных контейнеров нашего торгового центра.
А в следующую ночь он отыскал дырку в одном из углов моих владений. Мне приснилось, что я съел маленький лохматый пончик, а когда я проснулся, то в полной темноте обнаружил у себя на животе крошечного посапывающего щенка.
Я так давно не чувствовал мирного тепла чужого тела, что даже не знал, как поступить. Нет, гости у меня, конечно, случались. В мои владения, естественно, заглядывал Мак, да и другие смотрители заходили. Я повидал здесь немало крыс и случайных воробьев, пробиравшихся через дырку в потолке.
Но никто из них никогда здесь не задерживался.
Той ночью я ни разу не пошевелился до самого утра, чтобы не разбудить Боба.
дикий
Однажды я спросил Боба, почему он не ищет себе постоянный дом. Люди, насколько я заметил, питают совершенно необъяснимую любовь к собакам – и я очень даже могу понять, почему с щенком им возиться гораздо приятнее, чем, скажем, с гориллой.
«Я всюду как дома, – ответил Боб. – Я дикий зверь, друг мой, неукротимый и неустрашимый».
Я сказал Бобу, что он вполне мог бы участвовать в нашем представлении, как Сникерс, пудель, что ездит верхом на Стелле.
Боб ответил, что Сникерс спит на розовой подушке в кабинете у Мака. Он, сказал Боб, ест ужасно пахнущую собачью еду из жестяных банок.
Тут он скорчил гримасу. Его губы сморщились, открыв маленькие иголки зубов.
«Пудели, – сказал Боб, – сущие паразиты».
пикассо
Мак дал мне новый карандаш, желтый, и десять листков. «Пора отрабатывать свой хлеб, Пикассо», – пробормотал он.
Интересно, кто такой этот Пикассо? И есть ли у него такие же качели, как у меня? А свои карандаши он ест?
Я знаю, что растерял свое очарование, и на этот раз постараюсь изо всех сил. Я сжимаю карандаш и задумываюсь.
Осматриваю свои владения. Что тут есть желтого?
Банан.
Я рисую банан. Бумага рвется, но только с краешку.
Я выпрямляюсь, и Мак поднимает листок. «Что ни день, то новые каракули, – говорит он. – Один готов, осталось девять».
Оглядывая свои владения, я думаю: «Что тут еще есть желтого?»
Рисую еще один банан. А потом еще восемь.
три посетителя
У меня трое посетителей – женщина, мальчик и девочка.
Я расхаживаю для них по своим владениям. Я болтаюсь на качелях. Я съедаю три банановые шкурки кряду.
Мальчик плюет на мое стекло. Девочка бросает в меня пригоршню гравия.
Иногда я рад, что тут есть стекло.
мои посетители возвращаются
После представления плююще-швыряющие дети возвращаются.
Я демонстрирую свои внушительные клыки. Я плещусь в грязном бассейне. Я рычу и ухаю. Я ем, снова ем и ем еще немного.
Дети бьют себя в свои тощие груди. Они снова бросаются камешками.
Я бормочу: «Скользкие макаки». Я бросаю в них свой катыш.
Хотел бы я, чтобы здесь не было стекла.
жаль
Мне жаль, что я обозвал детей скользкими макаками.
Маме за меня было бы очень стыдно.
джулия
Джулия, как и плююще-швыряющие дети, тоже ребенок – но это, в конце концов, не ее вина.
Вечерами, пока Джордж, ее отец, убирается в магазине, Джулия сидит у моих владений. Она могла бы усесться где угодно – у карусели, в опустевшем ресторанном дворике, на покрытой опилками арене. Но я не выдумываю – она всегда садится рядом со мной.
Думаю, это потому, что мы оба любим рисовать.
Раньше в уборке помогала и Сара, мама Джулии. Но потом она заболела, стала очень бледной, ссутулилась и приходить перестала. Каждый вечер Джулия предлагает Джорджу свою помощь в уборке, и каждый вечер он твердо отвечает: «Домашнее задание, Джулия. Пол все равно опять испачкают».
Домашнее задание, как выяснилось, это что-то связанное с остро наточенными карандашами, толстыми книгами и тяжелыми вздохами.
Я очень люблю грызть карандаши, так что и с домашним заданием наверняка отлично справился бы.
Иногда Джулия дремлет, порой читает свои книги, но чаще всего рисует и рассказывает мне о том, что случилось за день.
Я не знаю, зачем люди разговаривают со мной, но делают они это часто. Может быть, думают, что я их не понимаю.
А может быть, потому, что я не могу ответить.
Больше всех других предметов Джулии нравятся естествознание и изобразительное искусство. Она не любит Лилу Бёрпи, которая смеется над ее старой одеждой, и Дишон Уильямс, которая тоже смеется над ней, но только не так обидно. Джулия хочет стать знаменитым художником, когда вырастет.
Иногда Джулия рисует меня. Я получаюсь у нее элегантным красавцем с серебристой спиной, мерцающей, словно мох под лунным светом. И я никогда не бываю у Джулии злым – таким, как на рекламном щите у шоссе.
Хотя всегда выгляжу немного грустно.
рисуя боба
Мне очень нравятся портреты Боба, которые рисует Джулия.
Она рисует его летящим через страницу – такое смазанное движением пятно меха с лапами. Она рисует его неподвижным, выглядывающим из-за мусорного ящика или мягкого холма моего живота. Иногда в своих рисунках Джулия украшает Боба крыльями или львиной гривой. А однажды она нарисовала его с черепашьим панцирем.
Но самым замечательным из того, что Джулия подарила Бобу, стал не очередной рисунок. Она дала Бобу имя.
Никто не знал, как обращаться к Бобу. Время от времени работники торгового центра пытались подобраться к нему с какой-нибудь приманкой. «Сюда, песик», – подзывали они, держа в руке палочку картошки фри. Или же: «Ко мне, собачка, хочешь кусочек сэндвича?»
Но он всегда ускользал в тень еще до того, как к нему успевали подобраться.
Однажды Джулия решила нарисовать песика, свернувшегося в углу моих владений. Сперва она долго глядела на него, покусывая ноготь большого пальца. Ясно было, что она смотрит на него точно так, как художник смотрит на мир, – пытаясь постичь его.
И вот она наконец взяла карандаш и принялась за работу. Закончив, Джулия подняла листок.
И на листке был он – маленький пес с большими ушами. Смышленый и милый, вот только взгляд у него был печальный.
Под рисунком толстыми уверенными линиями были прочерчены и обведены большим кругом три знака. У меня не было никаких сомнений, что это слово, хотя прочитать его я и не мог.
Отец Джулии взглянул на рисунок из-за ее плеча. «Один в один, – сказал он, кивая. А потом ткнул пальцем в обведенные знаки: – А я и не знал, что его зовут Боб».
«Я тоже, – ответила Джулия и улыбнулась. – Я поняла это, только когда его нарисовала».
боб и джулия
Боб не позволяет людям прикасаться к нему. Говорит, что от их запаха у него ухудшается пищеварение.
Но теперь я то и дело вижу, как он сидит у ног Джулии, а ее пальцы нежно перебирают шерсть за его правым ухом.
![](i_007.jpg)
мак
Обычно Мак уходит сразу после вечернего представления, но сегодня он засиделся в своем кабинете допоздна. Закончив наконец все дела, он подходит к моим владениям и долго смотрит на меня, время от времени прикладываясь к коричневой бутылке.
Джордж с метлой в руке останавливается рядом с ним, и Мак говорит все то же, что обычно: «Как тебе вчерашний матч?», и «Сейчас дела не очень, но все наладится, вот увидишь», и «Не забудь вытряхнуть все урны».
Потом Мак смотрит на рисунок, которым занята Джулия, и спрашивает: «Что ты рисуешь?»
«Это для мамы, – отвечает Джулия, – летающая собака. – Она поднимает листок и оценивающе разглядывает его. – Мама любит самолеты. И собак».
«Гм… – неуверенно мычит Мак, а потом поворачивается к Джорджу: – Кстати, как там дела у жены?» «Да все то же, – отвечает Джордж. – Бывают хорошие дни, бывают плохие».
«Ну да, как у всех нас», – говорит Мак.
Он поворачивается к дверям, а потом останавливается. Запустив руку в карман, Мак выуживает оттуда смятую зеленую купюру и сует Джорджу.
«На вот, – говорит он, коротко пожав плечами, – купи девчушке еще карандашей».
Мак уже почти исчезает за дверями, когда Джордж наконец выкрикивает: «Спасибо!»
не спится
«Стелла, – говорю я, когда Джулия и ее отец уходят домой, – я не могу заснуть».
«Ну да, как же, – откликается она, – ты же король всех сонь».
«Ш-ш-ш, – шипит Боб со своего лежбища у меня на животе, – мне снится картофель фри с чили».
«Устал, – говорю я, – но спать не хочется».
«И отчего же ты устал?» – спрашивает Стелла.
Я некоторое время думаю. Это сложно выразить словами. Гориллы по природе своей не жалобщики. Мы мечтатели, поэты, философы и любители вздремнуть.
«Точно не знаю. – Я бью по висящей шине. – Может, я немного устал от своих владений».
«Потому что это – клетка», – говорит мне Боб.
Порой он бывает не слишком тактичен.
«Знаю, – говорит Стелла. – Это очень маленькие владения».
«А ты очень крупная горилла», – добавляет Боб.
«Стелла?» – окликаю я.
«Да?»
«Я заметил, что сегодня ты хромала сильнее, чем обычно. Нога беспокоит?»
«Чуть-чуть», – отвечает Стелла.
Я вздыхаю. Боб устраивается поудобней. Его уши подергиваются, из пасти капает на меня слюна, но я не против. Я привык.
«Попробуй что-нибудь съесть, – говорит Стелла. – Это всегда поднимает тебе настроение».
Я съедаю старую потемневшую морковку. Это не помогает, но Стелле я ничего не говорю. Ей надо поспать.
«Или можешь попробовать вспомнить какой-нибудь хороший денек, – предлагает Стелла. – Я сама так делаю, когда не могу заснуть».
Стелла помнит каждый миг своей жизни с момента рождения – каждый запах, каждый закат, каждую мелочь, каждую победу.
«Ты же знаешь, я мало что могу вспомнить», – говорю я.
«Есть разница, – мягко говорит Стелла, – между “могу вспомнить” и “хочу вспомнить”».
«И правда», – признаю я. Вспоминать забытое непросто, но у меня на это есть уйма времени.
«Воспоминания бесценны, – добавляет Стелла. – Они позволяют нам понять, кто мы есть. Попробуй вспомнить всех своих смотрителей. Тебе всегда нравился Карл – тот, с губной гармошкой».
Карл. Да-да. Помню, как он мне, тогда еще совсем молодому, дал кокос. Я весь день потратил на то, чтобы его расколоть.
Я пытаюсь вспомнить и других смотрителей, которых знал, – тех людей, которые чистили мои владения, готовили мне еду и иногда составляли компанию. Был еще Хуан, который лил пепси-колу в мой призывно подставленный рот, и Катрина, тыкавшая в меня, спящего, метлой. А еще Эллен – когда она чистила мою миску для воды, то грустно улыбалась и напевала «Почем обезьянка с витринки?».
И Джеральд, который однажды принес мне целую коробку крупной свежей клубники.
Джеральд был моим любимым смотрителем.
У меня уже давным-давно не было настоящего смотрителя. Мак говорит, что у него нет денег на няню для обезьяны. А в те прежние дни Джеральд чистил мою клетку, а Мак меня кормил.
Когда я думаю о всех тех людях, что заботились обо мне, то перед глазами прежде всего встает Мак, который был рядом день за днем и год за годом. Мак, который купил меня, вырастил и говорит теперь, что я перестал быть забавным.
Как будто силвербэк вообще может быть забавным.
Лунный свет падает на замершие карусели, на безмолвную стойку с попкорном и прилавок с кожаными ремнями, которые пахнут давно умершими коровами.
Звук тяжелого дыхания Стеллы напоминает шум ветра в кронах деревьев, и я терпеливо жду, когда сон наконец меня отыщет.
жук
Мак дает мне новый черный карандаш и кучу чистой бумаги. Пора снова работать.
Я нюхаю карандаш, катаю его в руках, слегка вдавливаю острый кончик себе в ладонь.
Нет ничего, что бы я любил больше новенького карандаша.
Я оглядываю свои владения в поисках предмета для рисования. Что тут есть черного?
Можно было бы нарисовать старую банановую шкурку, но я их все съел.
Не-Салки коричневого цвета. Мой маленький бассейн – голубого. Изюм в глазури, который я отложил, чтобы съесть днем, белый (по крайней мере, снаружи).
И тут я вижу какое-то движение в углу.
У меня посетитель!
Меня навестил блестящий жук. Букашки часто пересекают мои владения на своем пути.
«Привет, жук!» – говорю я.
Он замирает, не издав ни звука. Букашки никогда не желают общаться.
Этот жук – красавец, его тело похоже на блестящий орех. Он черный, как беззвездная ночь.
Вот оно! Его-то я и нарисую.
Сложно рисовать что-то незнакомое. Со мной такое редко случается.
Но я пытаюсь. Я смотрю на жука, который оказывается достаточно любезен, чтобы не двигаться, а потом опять на бумагу. Я рисую его тело, ноги, маленькие усики, его общее мрачное выражение.
Мне везет. Жук остается до вечера. Обычно букашки здесь не задерживаются. Я начинаю волноваться, все ли с ним в порядке.
Боб, который не прочь время от времени перекусить насекомым, предлагает его съесть.
Я говорю Бобу, что в этом нет необходимости.
Я уже почти заканчиваю свой последний рисунок, когда возвращается Мак. С ним приходят Джордж и Джулия.
Мак входит в мои владения и поднимает рисунок. «А это еще что такое? – спрашивает он. – Ума не приложу, что себе думает Айван, когда рисует. Это же ни на что не похоже. Большущее черное ничто».
Джулия стоит снаружи моих владений. «Можно мне?» – спрашивает она.
Мак подносит мой рисунок к стеклу. Джулия наклоняет голову. Она прикрывает один глаз. Потом открывает его и осматривает мои владения.
«Знаю! – восклицает она. – Это же жук! Видите, вон, около бассейна, жук!»
«Эй, я же недавно обрабатывал тут все от насекомых!» – С этими словами Мак подходит к жуку и поднимает ногу.
Но прежде, чем он успевает ее опустить, жук уносится прочь и исчезает в трещине в стене.
Мак поворачивается к моим рисункам. «Так ты считаешь, что это жук, да? Ну как скажешь».
«О, это точно жук, – говорит Джулия, улыбаясь мне. – Его ни с чем не спутаешь!»
Как хорошо, думаю я, когда рядом есть коллега-художник.
![](i_008.jpg)
перемены
Стелла первая замечает признаки близящихся перемен, а вскоре и все мы начинаем ощущать их.
В наш «Шатер» везут новое животное.
Как мы об этом узнали? Ну мы же слушаем, мы смотрим, и – это самое главное – мы держим нос по ветру.
Когда близятся перемены, от людей всегда начинает странно пахнуть.
Вроде запаха гнилого мяса с легкой примесью папайи.
догадки
Боб опасается, что нашим новым соседом будет огромная кошка с прищуренными глазами и гибким хвостом. Но Стелла говорит, что сегодня днем грузовик привезет к нам маленького слоненка.
«Откуда ты знаешь?» – спрашиваю я и втягиваю воздух носом, но чувствую лишь запах сладкого попкорна.
Я люблю сладкий попкорн.
«Я ее слышу, – говорит Стелла, – она плачет и зовет маму».
Я прислушиваюсь. Шум проносящихся машин. Храп малайских медведей, доносящийся из их проволочных владений.
И никаких слонов.
«Ты просто надеешься на это», – говорю я Стелле.
Стелла прикрывает глаза. «Нет, – говорит она мягко, – я ни на что уже не надеюсь. Ни на что».
джамбо
Мой телевизор выключен, так что пока мы ждем нашего нового соседа, я прошу Стеллу рассказать какую-нибудь историю.
Стелла поднимает правую переднюю ногу и чешет ее о стену. Нога опять воспалилась и приобрела ужасный темно-красный оттенок.
«Если ты плохо чувствуешь себя, Стелла, – говорю я, – то лучше отдохни, а историю потом расскажешь».
«Все хорошо», – откликается она и аккуратно опускает ногу на пол.
«Расскажи про Джамбо», – прошу я. Это моя любимая история, но Боб ее еще, кажется, не слышал.
Благодаря своей удивительной памяти Стелла знает множество историй. Я люблю, чтобы они были разноцветными – с черным началом, бурной серединой и безоблачным ярко-голубым концом. Впрочем, любая история хороша.
Не в том я положении, чтобы выбирать.
«Жил-был, – начинает Стелла, – один человек, мальчик. Он часто навещал семейство горилл в месте, которое называется зоопарк».
«А что это такое?» – спрашивает Боб. Жизнь на улице многому научила его – но, видно, не всему.
«Хороший зоопарк, – говорит Стелла, – это такие большущие владения. Вольная клетка. Место, где безопасно. Там есть где побродить, и люди не причиняют вреда. – Она замолкает, обдумывая свои слова. – Хороший зоопарк – это людской способ извиниться перед природой».
Она чуть-чуть шевелится и негромко кряхтит от боли. «Мальчик стоял на стене, – продолжает Стелла, – глядя вниз, тыкая туда пальцем, а потом потерял равновесие и упал в вольную клетку».
«Люди неуклюжие, – перебиваю я ее. – Если бы они умели ходить, опираясь на костяшки пальцев, то не падали бы так часто».
Стелла кивает.
«Верно подмечено, Айван. В любом случае мальчик неподвижно лежал там внизу, пока все остальные люди ахали и кричали. Силвербэк по имени Джамбо, как и положено вожаку, подошел ближе, чтобы изучить мальчика, а остальное стадо наблюдало за этим с безопасного расстояния.
Джамбо аккуратно потрогал ребенка. Он почуял боль мальчика и замер рядом с ним, взяв его под свою охрану.
Когда мальчик пришел в себя, люди стали кричать: “Лежи! Не шевелись!”, потому что были уверены (люди вообще всегда во всем уверены), что Джамбо отнимет у мальчика жизнь.
Мальчик застонал. Толпа замерла, ожидая худшего.
Джамбо же повел свое стадо прочь.
Мужчины спустились к мальчику на веревках и подняли его навстречу протянутым рукам людей».
«Он был в порядке?» – спрашивает Боб.
«Он не пострадал, – отвечает Стелла, – хотя я и не удивилась бы, узнав, что вечером того дня ему кроме объятий и поцелуев досталась от родителей и хорошенькая взбучка».
Боб перестает жевать свой хвост и замирает, наклонив голову набок: «Это произошло на самом деле?»
«Я никогда ничего не выдумываю, – отвечает Стелла, – хотя в деталях иногда путаюсь».
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?