Текст книги "Клятва"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klyatva-117624.jpg)
Автор книги: Кимберли Дёртинг
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Кимберли Дёртинг
Клятва
Kimberly Derting
The Pledge
Derting, 2011. «This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency LLC and Synopsis Literary Agency»
© Перевод. Давыдова А. А., 2015
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015
Эбби, Коннор и Аманде.
Вы знаете почему.
Благодарности
В каждой книге есть ряд «персонажей», заслуживающих особой благодарности. Я начну с того, что скажу спасибо женщине, которая поделилась со мной душераздирающими историями о своем детстве, проведенном в Германии в годы Второй мировой войны. Мари Лукас, своими воспоминаниями вы зажгли во мне искру, которая в конце концов превратилась в «Клятву». Спасибо, что рассказали о просыпавшейся по ночам под вой сирен авианалета испуганной девочке, которую ее старшие сестры перебрасывали через забор и прятали за городом в стволе шахты. И спасибо за рассказ о старой тряпичной кукле, которая была вам так дорога. Вы – это Анджелина.
Как всегда, я благодарю своего бесстрашного и неутомимого агента Лауру Реннерт. Спасибо, что ты на моей стороне.
Спасибо моему невероятному редактору Гретхен Хирш, которая поверила в меня не один раз, а дважды. Благодарю тебя за интуицию, терпение и ум. Работать с тобой – огромное удовольствие.
Спасибо Smart Chicks за то, что позволили мне посидеть с замечательными детьми. Дженни Джеффрис и Шелли
Йоханнес-Уэлс: спасибо, что оставались допоздна и читали мне. Эрин Гросс и Хайди Беннет: спасибо, что вы так замечательно меня подбадривали. Всем в Debs и Tenners: благодаря вам я сохраняю здравомыслие в сумасшедшем издательском мире! Спасибо моим прекрасным друзьям Жаклин Сандер, Тамаре Макдональд и Кэрол Гильдебранд, которые помогли спланировать великолепные презентации моих книг. (Серьезно, вы трое должны открыть собственный бизнес… или хотя бы брать с меня деньги за свои услуги.)
Спасибо моему мужу Джошу: он мой первый читатель, терпеливый советник и опора. Спасибо моим детям за то, что безропотно, снова и снова, ели фастфуд. Спасибо моей маме, которая всегда говорила, что я могу все… и действительно так считала. И моему папе, который смешил меня именно в те моменты, когда я больше всего в этом нуждалась.
Отдельная благодарность моему брату Скотту, которого я любила и ненавидела много лет (как это делает большинство сестер) и который объяснил мне невероятную ценность обладания братьями и сестрами. Наше с ним детское общение я не променяю ни на что… Я тебя люблю!
Часть I
Пролог
142 года после революции Правителей
Когда в комнату вошла девочка, воздух начал потрескивать, словно перед надвигающейся грозой. Девочка была совсем ребенок, но ее появление изменило все.
Королева с трудом повернула лежащую на подушках голову, наблюдая за тем, как гостья неслышно входит в комнату, обутая в домашние туфли. Девочка прижимала подбородок к груди, вцепившись пальчиками в ночную рубашку, беспокойно сжимая и разжимая ткань.
Возможно, охрана королевы не ощутила возникшего в воздухе заряда, но сама она мгновенно почувствовала бег крови по венам, участившийся пульс, а звук ее дыхания перестал быть прерывистым и свистящим.
Она посмотрела на сопровождавших ребенка мужчин.
– Оставьте нас, – велела она, но ее голос, некогда полный властности, был теперь хриплым и тонким.
У них не было причин сомневаться в приказе – рядом с матерью девочка будет в безопасности.
От стука закрывшейся двери ребенок вздрогнул, глаза расширились, но все же она избегала встречаться с матерью взглядом.
– Принцесса Сабара, – сказала королева тихо и как можно мягче, стараясь вернуть доверие девочки. За недолгие шесть лет жизни дочери королева провела с ней очень мало времени, оставляя ребенка на попечении служанок, нянек и учителей. – Подойди ближе, дорогая.
Девочка зашаркала к кровати, но ее взгляд был опущен к полу; черта, обязательная для низших классов, с горечью отметила мать. Шесть лет – это мало, возможно, чересчур мало, – но дольше откладывать было уже нельзя. Королева тоже была молодой, ее тело должно было прожить еще много счастливых лет, однако она болела и умирала, а потому больше не могла позволить себе ждать. К тому же она специально готовила девочку к этому дню.
Когда та подошла к постели, королева вытянула руку, приподняла ее маленький подбородок и заставила юную принцессу взглянуть ей в глаза.
– Ты – моя старшая дочь, – произнесла она то, о чем не раз говорила прежде, напоминая, какой особенной она была. Какой важной. – Но об этом мы уже говорили. Ты ведь не боишься?
Девочка покачала головой; в ее глазах, нервно бегавших из стороны в сторону, блестели слезы.
– Ты должна быть храброй, Сабара. Сможешь быть храброй ради меня? Ты готова?
Девочка взяла себя в руки, плечи ее застыли, и она, наконец, встретилась взглядом с королевой.
– Да, мама, я готова.
Королева улыбнулась. Девочка была готова – мала, но готова.
«Когда придет время, она станет красавицей, – подумала королева, изучая ее гладкую фарфоровую кожу и мягкие блестящие глаза. – Она будет сильной, могущественной и устрашающей, с ней придется считаться. Мужчины будут падать к ее ногам…
…а она – сокрушать их.
Она будет великой королевой».
Она сделала прерывистый вдох. Время пришло.
Королева коснулась девочки, взяв ее крошечные пальцы своими; улыбка исчезла с ее губ, и она сосредоточилась на своей задаче.
Она пробудила свою душу, глубинную часть, делавшую ее той, кто она есть. Свою Сущность. Она чувствовала, как душа плотно свернулась внутри, все еще полная жизни, которой ее тело вот-вот лишится.
– Сабара, я хочу, чтобы ты произнесла слова. – Это было почти мольбою, и она надеялась, что девочка не поймет, насколько сильно она в ней нуждается, как отчаянно хочет, чтобы все получилось.
Взгляд девочки оставался прикованным к королеве, и ее подбородок чуть дернулся, когда она произнесла заранее выученные фразы.
– Возьми меня, мама. Возьми лучше меня.
Королева сделала резкий вдох, ее рука крепко обхватила кисть дочери, и женщина закрыла глаза. Боли не было. Скорее, это походило на удовольствие: Сущность начала разворачиваться, клубясь и свиваясь, как плотный туман, выходя сквозь нее наружу и, наконец, освобождаясь от всех своих ограничений.
Она услышала, как ребенок выдохнул, почувствовала ее борьбу, попытку выдернуть пальцы. Но сейчас это было неважно. Слишком поздно. Девочка уже сказала слова.
От переполняющего экстаза королева едва не потеряла сознание, но он притупился и угас, когда ее Сущность устроилась в новом пространстве и свернулась в саму себя. Обрела долгожданный покой.
Она плотно зажмурила глаза, не решаясь открыть их, не решаясь узнать, сработал ли перенос. А потом до нее донесся едва слышный звук, похожий на бульканье. И воцарилась тишина.
Оглушающая тишина.
Очень медленно она открыла глаза, чтобы посмотреть, что случилось…
…и увидела, как стоит у кровати, глядя в пустые глаза мертвой королевы. В глаза, что когда-то были ее глазами.
![](i_001.png)
Глава первая
81 год спустя – 223 года после революции Правителей
Я стиснула зубы, поскольку голос мистера Грейсона становился все громче, и мне окончательно стало ясно, что его речи предназначаются людям, идущим мимо него, хотя он прекрасно сознавал, что они не понимают ни единого слова.
Каждый день повторялось одно и то же. Мне приходилось слушать эти бесстыдные проявления нетерпимости просто потому, что его магазин стоял прямо напротив ресторана моих родителей, на многолюдном рынке. Он не скрывал презрения к беженцам, заполонившим наш город и принесшим с собой «одну нищету и болячки».
Он говорил им это прямо в лицо, фальшиво улыбаясь, когда они проходили мимо его магазина, и демонстрировал товары, которые надеялся продать. Не считая пренебрежительного тона, откуда им было знать, что хозяин магазина издевался и высмеивал их: ведь он говорил на паршоне, а они явно не были торговцами. Доведенные до нищеты, они шли, опустив глаза, как и положено классу слуг. И хотя эти люди не понимали оскорблений торговца, они никогда не смотрели вверх. Это было запрещено.
Только когда он обращался к ним на всеобщем языке, англезе, они поднимали глаза и встречались с ним взглядом.
– У меня полно отличных тканей, – хвалился он, пытаясь привлечь их внимание и, если повезет, кошельки. – Шелк и шерсть лучшего качества. – А потом, на выдохе, но довольно громко:
– А также обрезки и грязные лоскуты.
Рассматривая поток усталых лиц, наполняющих в этот час рынок, я заметила, что на меня смотрит Арон. Я прищурилась, и уголки моего рта приподнялись в озорной улыбке. «Твой отец – дурак», – проговорила я одними губами.
Он не слышал моих слов, но прекрасно понял, что я сказала, и ухмыльнулся в ответ. Его песчаного цвета волосы стояли торчком. «Знаю», – так же молча ответил он, и на его левой щеке проступила глубокая ямочка. Сверкнули теплые золотистые глаза.
Мама толкнула меня локтем в ребро.
– Я это видела, юная леди. Следи за своим языком.
Вздохнув, я отвернулась от Арона.
– Не волнуйся, я всегда за ним слежу.
– Ты знаешь, что я имею в виду. Я не хочу, чтобы ты говорила такие слова, особенно в присутствии сестры. Ты не такая.
Я вошла внутрь, укрывшись от яркого утреннего солнца. Моя младшая сестра расположилась за одним из пустых столов, болтая ногами, склонив голову и притворяясь, будто кормит сидевшую перед ней старую куклу.
– Во-первых, она не слышала, – возразила я. – Никто не слышал. И кстати, я именно такая. – Я подняла брови, когда мама вернулась в зал и начала протирать столы. – А во-вторых, он действительно дурак.
– Чарлина Харт! – Голос мамы и ее речь сменились на гортанные раскаты паршона, как случалось всегда, когда она теряла из-за меня терпение. Я тут же заработала шлепок полотенцем по ноге. – Ей четыре года, и она не глухая! – Она покосилась на мою сестру, чьи светлые серебристые волосы сверкали в лучах льющегося в окна солнца.
Сестра даже не подняла головы; она привыкла к тому, как я иногда выражаюсь.
– Когда Анджелина подрастет и пойдет в школу, надеюсь, ее манеры будут лучше, чем твои.
Услышав это, я разозлилась. Я терпеть не могла, когда она говорила подобные вещи. Все мы знали, что Анджелина не пойдет в школу. Если она в ближайшие годы не начнет говорить, ей просто не позволят учиться.
Но вместо того, чтобы спорить, я лишь холодно пожала плечами.
– Как ты и сказала, ей всего четыре, – ответила я на англезе.
– Тогда иди отсюда, а не то опоздаешь. И не забудь: после школы – не домой, а сюда. Ты должна нам помогать. – Она сказала так, словно это было чем-то необычным, хотя я работала после школы каждый день. – Да, и пусть с тобой идет Арон. В городе слишком много новых людей, и мне спокойнее, если вы будете вместе.
Я запихнула учебники в старую сумку и присела перед Анджелиной, молча игравшей со своей куклой. Поцеловав ее в щеку, я тайком вложила в ее липкую ладошку конфету.
– Не говори маме, – шепнула я ей на ухо и почувствовала, как ее волосы щекочут мне кончик носа, – или у меня больше не получится таскать их для тебя. Хорошо?
Сестра кивнула, доверчиво глядя на меня прозрачными голубыми глазами, но ничего не ответила. Она никогда не говорила.
Перед самым выходом меня остановила мать.
– Чарлина, ты не забыла паспорт?
Вопрос был лишним, но она задавала его каждый раз, когда я куда-нибудь уходила.
Дернув висевший на шее кожаный ремешок, я продемонстрировала удостоверение личности, спрятанное под рубашку. Теплое пластиковое покрытие было знакомо мне так же хорошо, как собственная кожа.
Я подмигнула Анджелине, еще раз напомнив, что у нас есть общий секрет, и поспешила из ресторана на заполненные людьми улицы.
Проходя мимо магазина напротив, я помахала Арону, давая знать, что он должен встретить меня на нашем обычном месте – небольшой площади по другую сторону рынка.
Я протискивалась сквозь толпу, невольно вспоминая времена, еще до угрозы новой революции, когда город не был таким многолюдным, а на рынке, среди запахов копченого мяса, кожи, мыла и масла, велась обычная торговля. Эти ароматы разносились и сейчас, но теперь к ним примешивался запах немытых тел и отчаяния, поскольку рынок превратился в убежище для изгнанников, несчастных из класса слуг, которых выгнали из дому, когда торговые пути перерезали силы повстанцев. Когда те, кому они служили, больше не могли держать их.
Они заполонили наш город, надеясь на еду, воду и медицинскую помощь.
Однако мы едва могли их вместить.
Монотонный голос, доносившийся из громкоговорителей над нашими головами, был так хорошо знаком, что я бы его не заметила, если б фраза, которую он произнес, поразительно не совпала с моими мыслями: «ВСЕ НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЕ БЕЖЕНЦЫ ОБЯЗАНЫ ЯВИТЬСЯ В АДМИНИСТРАТИВНОЕ ЗДАНИЕ КАПИТОЛИЯ».
Я вцепилась в ремень, опустила голову и начала пробираться вперед.
Когда я, наконец, вырвалась из толпы, Арон уже стоял на площади перед фонтаном, ожидая меня. Для него это всегда было соревнование.
– Все равно, – пробормотала я, не в силах сдержать улыбку, и протянула ему свою сумку. – Я не стану этого говорить.
Он без возражений взял мой тяжелый груз и тоже улыбнулся.
– Отлично, Чарли. Тогда скажу я: я выиграл.
С этими словами он полез в собственный рюкзак, висевший у него на плече. В фонтане за нашими спинами мелодично журчала вода.
– Вот, – сказал он и протянул мне сложенный отрез мягкой черной ткани. – Я тебе кое-что принес. Это шелк.
Мои пальцы сомкнулись вокруг гладкого материала, и я ахнула. Ничего подобного мне раньше не доводилось трогать. «Шелк», – мысленно повторила я. Слово было знакомое, но прежде я никогда не касалась этой ткани. Я сжала ее в руке, поглаживая кончиками пальцев, восхищаясь тем, что она была почти прозрачной, но от нее отражался солнечный свет. Повернувшись к Арону, я тихо сказала:
– Это слишком, – и попыталась вернуть ему ткань.
Усмехнувшись, он отодвинул мою руку.
– Пожалуйста, возьми. Отец собирался выкинуть ее в корзину с лоскутами. Ты маленькая и сможешь сшить себе из нее платье или что-нибудь еще.
Я взглянула на свои изношенные черные ботинки и блеклое серое платье из хлопка, простое и свободное, как мешок. Я попыталась представить, как это – чувствовать такую ткань на своей коже; как вода, подумалось мне, прохладная и скользкая.
Появилась Бруклин и бросила свою сумку к ногам Арона. Как обычно, она не стала говорить «Доброе утро» или «Не мог бы ты мне помочь», но Арон все равно поднял ее сумку.
В Ароне, в отличие от его отца, не было ничего недоброго. Или «глупого», как сказала бы я о старшем Грейсоне. Или грубого. Ленивого. Все неприглядные черты, которыми обладал отец, благополучно миновали его сына.
– Ну? А мне ты ничего не принес? – Она оттопырила полную нижнюю губу, и ее темные глаза наполнились завистью при виде шелка в моей руке.
– Извини, Брук, отец бы заметил, если б я стащил у него сразу много. Может, в следующий раз.
– Ну конечно, Крошка. Это ты сейчас так говоришь, а в следующий раз все опять достанется Чарли.
Я улыбнулась, услышав кличку, которую Брук дала Арону. Он был выше нее и выше меня, но она упорно называла его Крошкой.
Я аккуратно положила тонкую ткань в сумку, обдумывая, что же мне из нее сшить, и уже мечтая о том, как воткну в нее иглу с ниткой.
С Брук, возглавляющей нашу компанию, мы двинулись вдоль периметра площади, на которой уже собиралась толпа. Как обычно, мы выбрали длинный путь, избегая середины. Хотелось бы верить, что это была идея Брук, или даже Арона, – или что оба они не меньше моего взволнованы происходящим в центре, – но вряд ли так оно и было. Меня это тревожило больше, чем их.
Откуда-то сверху раздалось очередное объявление: «О ЛЮБОЙ ПОДОЗРИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ СООБЩАЙТЕ НА БЛИЖАЙШИЙ ПОСТ ПАТРУЛЯ».
– Паспорта, – торжественно объявил Арон, когда мы приблизились к новому пропускному пункту у огромной арки, открывавшей выход на городские улицы. Он полез под рубашку за карточкой, и мы с Брук последовали его примеру.
В последнее время пропускных пунктов возникало все больше и больше; новые устанавливали в течение одной ночи. Этот не отличался от всех остальных: четверо вооруженных солдат, по двое у каждого ряда, одного для женщин и детей, другого – для мужчин. После того как фотографию в паспорте сличали с его владельцем визуально, карточку сканировали в портативном электронном устройстве.
Пропускные пункты ничего не значили: они предназначались не для нас. Мы не были революционерами, которым власти пытались воспрепятствовать в свободном передвижении по городу. Для меня, Брук и Арона пункты являлись обычной мерой безопасности, одним из следствий войны, назревавшей в границах нашего государства.
А с точки зрения Бруклин такие посты были очень кстати, поскольку давали ей возможность оттачивать технику флирта.
Мы с Брук молча стояли в очереди перед пропускным пунктом. Пока наши паспорта сканировали и мы ждали, когда нас отпустят, я наблюдала за Брук, которая в тот момент хлопала своими густыми черными ресницами и поглядывала на молодого солдата, держащего ее карточку.
Он смотрел на сканер, потом перевел взгляд на нее, и уголок его рта едва заметно приподнялся. Когда лампочка в портативном компьютере замигала зеленым, Брук шагнула к нему чуть ближе, чем это было необходимо.
– Спасибо, – удерживая его взгляд, промурлыкала она низким хрипловатым голосом. Опуская карточку в разрез блузки, она следила, как он за ней наблюдает.
Эти карточки-паспорта были для нас не в новинку. Их использовали с давних пор. Но лишь в последние несколько лет мы были вынуждены носить их с собой и «отмечаться», чтобы королева и ее чиновники знали, где их подданные находятся в любое время дня и ночи. Еще одно напоминание о том, что революционеры все ближе подбирались к короне.
Однажды я видела, как на пропускном пункте арестовали женщину, пытавшуюся пройти через него с чужим паспортом. Она успешно миновала визуальную проверку, но когда ее карточку просканировали, вспыхнул не зеленый, а красный огонек. Паспорт оказался краденым.
Королева не терпела никаких преступлений. Воровство наказывалось столь же жестоко, как измена или убийство: приговор был одним – смерть.
– Чарли! – голос Арона вернул меня в реальность. Сунув паспорт под одежду, я поспешила за ними, не желая опаздывать в школу. Когда я их догнала, за нашей спиной, с переполненной площади, которую мы только что покинули, раздались громкие возгласы одобрения.
Никто из нас не вздрогнул, даже не споткнулся. Мы ничем не выдали, что слышали эти крики – слишком близко к охранникам на посту, которые внимательно за всеми следят.
Я подумала о женщине с краденым паспортом, которую тогда увидела: каково ей было стоять на виселице в окружении толпы зевак, в окружении людей, глумившихся над ней за совершенное преступление. Что если там была ее семья? Они видели люк, открывшийся у нее под ногами? Зажмурили глаза, когда веревка стянула ей шею? Плакали, когда ее ноги безжизненно повисли над пустотой?
Голос из громкоговорителей напомнил нам: ВНИМАТЕЛЬНЫЙ ГРАЖДАНИН – СЧАСТЛИВЫЙ ГРАЖДАНИН.
Мое сердце заныло.
– Вы слышали, что деревни вдоль южных границ в осаде? – спросила Бруклин, когда мы миновали солдат на пропускном пункте и шли по менее многолюдным улицам вдали от рынка.
Я посмотрела на Арона. Мы знали, что городки вдоль границы подвергались нападениям – месяцами они были под огнем. Об этом знали все. Нападения стали одной из причин, по которой наш город внезапно наводнили беженцы. Почти все приютили у себя бездомных членов семей и их слуг.
Насколько я знала, моя семья была одной из немногих, кого не коснулась миграция, но только потому, что у нас не было родственников в далеких уголках страны.
– Интересно, когда эти бесчинства достигнут Капитолия? – драматично продолжила Брук.
– Королева Сабара не позволит им добраться до города. Она вышлет свою личную армию прежде, чем они подойдут слишком близко, – возразила я.
Было смешно называть наш город Капитолием, поскольку за его бетонными стенами не скрывалось никого, кто бы действительно им управлял. Название предполагало авторитет и влияние, но на самом деле мы были просто ближайшим городом к дворцу. Королева – единственная, кто обладал истинной властью.
Но у нашего города хотя бы было имя.
Большинство городов Лудании давным-давно лишились такой привилегии, получив название согласно квадрату земли, в котором находились, и выстроившись по размеру. Первый Западный, Второй Южный, Третий Восточный.
Часто детей называли в честь старых городов. Когда-то это была форма протеста – дать новорожденному имя Карлтон, Льюис или Линкольн, – способ выразить недовольство решением монарха, из-за которого города превратились в статистику. Но сейчас это вошло в традицию, и детей называли в честь городов самых разных стран.
Люди предполагали, что мое настоящее имя – Шарлотта – дано в честь далекого и древнего города. Однако, по словам родителей, они не участвовали ни в чем, что могло бы рассматриваться как бунт, пусть даже это всего лишь традиция наделения именем.
Они предпочитали не привлекать к себе внимания.
А вот Бруклин любила хвастаться происхождением своего имени. Великолепный район в величественном городе, которого больше не существует.
Она придвинулась к нам, лихорадочно сверкая глазами.
– Я слышала… – Она сделала многозначительную паузу, чтобы мы прониклись ее информированностью, – что войска королевы стягиваются на восток. Говорят, к повстанцам собирается присоединиться королева Елена.
– Кто тебе это сказал? Один из твоих военных? – прошептала я, почти касаясь ее лба своим и вопросительно заглядывая в глаза. Впрочем, в ее словах я не сомневалась. Брук ошибалась редко. – Откуда ты знаешь, что они тебе не врали?
Брук ухмыльнулась медленной, бесстыжей улыбкой.
– Посмотри на меня, Чарли. Зачем им мне врать? – И добавила уже серьезно. – Говорят, что королева начинает уставать. Она слишком стара, чтобы продолжать сражаться.
– Это чепуха, Брук. Стара королева Сабара или нет, она никогда не сдаст свою страну. – Одно дело – сообщать слухи с фронта, и совсем другое – распространять ложь о нашей королеве.
– А какой у нее выбор? – Брук пожала плечами. – Принцессы, которая займет ее место, нет, а передавать трон мужчине-наследнику она не собирается. Такого не было четыре сотни лет; с чего вдруг она решит сделать это сейчас? Скорее она напишет отречение своей королевской линии, чем позволит королю править страной.
Мы приближались к Академии, и я чувствовала, как в животе растет напряжение.
– Думаю, так и есть, – ответила я встревоженно, больше не желая говорить о политике. – Она не позволит себе умереть прежде, чем найдет подходящую наследницу.
Как бы мне хотелось чувствовать себя спокойной, бесстрашной и независимой перед величественным зданием школы. Но еще больше я хотела, чтобы дети чиновников не заметили, как мне здесь неуютно.
Всё в этой элитной школе, включая безупречную форму учеников, словно кричало: «Мы лучше вас». Даже белые мраморные ступени, которые вели к роскошному входу в Академию, были отполированы до блеска, из-за чего казалось, что спускаться по ним небезопасно.
Я ненавидела себя за желание услышать на этих ступенях стук своих туфель.
Я постаралась не смотреть в сторону учениц, собравшихся наверху лестницы. По какой-то причине именно эти две девушки донимали меня больше остальных – те, что наблюдали за нами пристальнее своих подруг, и кому нравилось издеваться над нами, когда мы шли мимо.
Сегодня история повторилась. Их одинаковые юбки были отутюжены, аккуратные белоснежные рубашки накрахмалены. Эти девочки наверняка знали, каково это – носить шелк.
Я старалась не обращать внимания, что одна из них начала спускаться по лестнице, не сводя с нас глаз. Она перебросила через плечо светлые золотистые волосы; щеки ее полыхали румянцем, глаза сверкали злобой.
Встав на тротуаре прямо перед нами, она подняла руку, приказывая нам остановиться.
– Куда это вы так торопитесь? – спросила она на термани, прекрасно сознавая, что нам не дозволено понимать ее слов.
От этой фразы воздух вокруг меня завибрировал так, что мне стало трудно дышать. Я знала, что должна сделать.
Все это знали. Взгляд Арона, стоявшего рядом со мной, уперся в ноги. Бруклин сделала то же самое. Часть меня хотела пренебречь логикой – пренебречь законом; челюсти мои сжались в ответ на ее язвительные слова. Но я знала, что не посмею. И дело было не только в том, что я искушала собственную судьбу – если я нарушу закон, Брук и Арона тоже могут привлечь к ответственности.
Я опустила голову и постаралась не обращать внимания на покалывание рук, чувствуя, что девушка не спускает с меня глаз.
Ее подруги теперь стояли рядом; две из них преграждали нам путь.
– Не понимаю, почему торговцам вообще разрешают ходить в школу, Сидни.
И вновь меня окатило горячими воздушными волнами.
– Не говори ерунды, Вероника; они должны ходить в школу. Как же они научатся отсчитывать сдачу, когда будут на нас работать? Посмотри на их руки. Они уже где-то работают и, возможно, не умеют ни считать, ни читать, ни даже писать.
Я ненавидела их обеих за то, что они считали нас неграмотными, и до боли сжимала челюсти, чтобы не сказать им все, что о них думаю. Но мои щеки запылали, когда я краем глаза увидела на руках Сидни идеальный маникюр. В этом она была права: мои ногти были короткими, а кожа огрубела от мытья посуды в родительском ресторане. Я отчаянно хотела спрятать их за спиной, но не могла рисковать, поскольку тем самым выдала бы, что понимаю ее нападки.
Не поднимая глаз, я попыталась ее обойти, но она сделала несколько шагов вместе со мной, не уходя с дороги. В моих ушах зашумела кровь.
– Погоди, – проворковала она. – Мы только начали веселиться. Тебе весело, Вероника?
Повисла неестественная тишина, а затем ее подруга равнодушно ответила:
– Вообще-то нет, Сид. Я пойду обратно. Они того не стоят.
Сидни подождала еще несколько секунд, оставаясь у нас на пути, а потом ей надоело, и она последовала за подругой вверх по полированным мраморным ступеням. Я не поднимала головы, пока не услышала, как за их спиной закрылись двери Академии.
Только тогда я позволила себе с шумом выдохнуть.
– Почему они так себя ведут? – спросила Брук, когда мы отошли от сверкающей школы. Ее щеки покраснели, глаза блестели от навернувшихся слез. Она взяла меня за руку. – Что мы им сделали?
Арон был потрясен не меньше нашего.
– Интересно, что они в это время говорят? – хрипло спросил он, устало качая головой.
Я лишь пожала плечами. Это все, что мне оставалось делать. Я не могла сказать им правду о словах Сидни и ее подруги.
Мы подошли к нашей школе, которая была гораздо меньше и скромнее Академии.
Старое здание, построенное не из того привлекательного кирпича, из которого были сложены исторические здания, а из его крошащейся разновидности, выглядело так, будто могло обрушиться в любую минуту. У нас не было ни красивой формы, ни даже названия, как у Академии: мы назывались просто «Школа 33».
Но мы не жаловались. Все-таки это была школа, и нам разрешали в нее ходить. Кроме того, она была открыта, несмотря на войну. За одно только это мы должны быть благодарны. В жизни случались вещи и похуже, чем ходить в школу для детей торговцев.
Например, не ходить в школу вообще.
* * *
Прозвенел утренний звонок, и класс поднялся, как в эту секунду поднялись со своих мест все ученики во всех школах страны. Мы подняли правую руку, согнули локоть, сжали пальцы в кулак, и единственный раз за все время школьных занятий начали говорить на англезе.
Мы произносили Королевский Обет:
– Своим дыханием я клянусь почитать королеву превыше всех остальных.
Своим дыханием я клянусь подчиняться законам нашей страны.
Своим дыханием я клянусь уважать старших.
Своим дыханием я клянусь вносить вклад в развитие своего класса.
Своим дыханием я клянусь сообщать обо всех, кто может причинить вред моей королеве и моей стране.
Клянусь соблюдать этот Обет, пока дышу.
Я редко вслушивалась в слова Обета. Я произносила их, и они небрежно слетали с моих губ. За годы ежедневных повторений они стали моей второй природой, почти как дыхание.
Но сегодня – возможно, впервые в жизни – я их услышала. Я обратила внимание на слова, которые мы выделяли: почитать, подчиняться, уважать, вносить вклад, сообщать. В моем сознании возник список приоритетов: королева, страна, класс. Обет был приказом и обещанием, очередным способом королевы требовать от нас защиты ее самой и нашего образа жизни.
Я посмотрела на учеников, на своих одноклассников. Я видела их одежду серых, голубых, коричневых и черных оттенков. Цвета рабочего класса. Практичные цвета. Ткань и фактура были целесообразными – хлопок, шерсть, даже холстина, – прочными и немаркими. Можно было не смотреть, я и так знала, что все они стоят, выпрямившись, подняв подбородок. Наши родители и учителя прививали нам это каждый день – гордость за то, кто мы есть.
Я думала, почему мы родились в классе торговцев? Почему мы лучше одних, но не так хороши, как другие? Я знала ответ: дело не в нас. Такова судьба.
Если бы наши родители принадлежали к классу слуг, сегодня мы бы не пошли в школу. А если б они принадлежали к классу чиновников, мы поднимались бы по блестящим ступеням Академии.
Учитель откашлялся, и я вздрогнула, осознав, что произнесение Обета закончено, а мой кулак все еще поднят – единственный из всего класса.
Под взглядами сорока пяти детей торговцев, учившихся вместе со мной, я покраснела, опустила руку, изо всех сил сжав кулак, и села на место. Бруклин рядом со мной ухмыльнулась.
Я сердито посмотрела на нее, но она знала, что на самом деле я не сержусь, и ее улыбка стала еще шире.
– Ты слышала? – громким шепотом спросил Арон, когда я подошла к нему во дворе во время перемены. Если не считать чтения Обета, паршон был единственным языком, на котором мы имели право разговаривать в школе.
Объяснений не требовалось. Конечно, моих ушей уже достигли последние слухи. Придвинувшись к нему на каменной скамье, я тоже понизила голос.
– Не знаешь, они арестовали всю ее семью? Даже родителей, братьев и сестер?
К нам присоединилась Брук и по нашему приглушенному тону, по глазам, которые нервно бегали, осматривая всех вокруг и никому не доверяя, сразу поняла, о чем идет речь.
– Чейен? – спросила она полушепотом.
Я вытащила из сумки обед и протянула его Брук: с тех самых пор, как у нее умерла мама, обеды ей готовила моя мать.
Она уселась по другую сторону от Арона, и наши головы сомкнулись.
Арон кивнул, сначала посмотрев на меня, потом на Бруклин.
– Как я слышал, они пришли ночью и взяли только ее. Сейчас она во дворце, на допросе, но дела у нее неважные. Говорят, на этот раз есть реальные доказательства.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?