Читать книгу "Футарк. Третий атт"

– Разумеется, сеньор, – кивнул я. – Ну а теперь позвольте откланяться, час уже поздний. Не сочтите за труд, сообщите, когда соберется обоз. Я остановился в гостинице.

– Конечно, – ответил Гонсалес, – я пришлю за вами кого-нибудь.

– И мне пора, – пробасил Атль и поднялся. – Завтра на службу. Сеньор Кин, не возражаете, если я составлю вам компанию? Я тоже возвращаюсь в город.

– Почту за честь, – сказал я без тени иронии, и мы, распрощавшись, вдвоем спустились с террасы в сад.

Расторопный Диего подвел мне коня, а конюх вывел инженеру смирную гнедую кобылу.

– Красивые были места, – нарушил молчание Атль, когда мы отъехали от асьенды на милю или около того.

Я посмотрел по сторонам: да, по сравнению с садом «Перла Негра» местность выглядела вовсе уж уныло: выжженная земля, чахлая сухая трава, разве что опунции стойко зеленели среди пустыни.

– Неужто нельзя исправить положение? – спросил я. – Если снова пустить воду, то…

– Это не поможет, – покачал тот головой. – Глядите, как потрескалась земля. Если спустить воду из водохранилища, она уйдет вглубь, а потом…

– Засоление? – припомнил я.

– Именно, – Атль посмотрел на меня с интересом. – Воду спустить можно, но понемногу, постепенно, и хорошо бы, сперва прошел дождь. Только никто не будет этим заниматься. Если и удастся уговорить губернатора, он скорее прикажет взорвать плотину, чем велит понемногу ее разбирать. Рабочие нужны в рудниках, а не там… Вполне можно было бы понемногу спустить воду по заброшенным штольням, только нужно пробить пару тоннелей да выкопать направляющие каналы, по которым пойдет вода на равнине. Однако, повторюсь, рабочих рук никто не даст.

– Понятно, – сказал я. – Ну, я постараюсь как-то повлиять на разрешение этой ситуации. Не лично, нет, на это моих полномочий явно недостаточно, однако я сообщу, куда следует. Будем надеяться, наверху прислушаются к гласу рассудка.

– На вашем месте я не стал бы мешкать, сеньор, – серьезно произнес Атль. – Пока люди еще кое-как выживают, но скоро терпение их иссякнет. Если вскроется, что эпидемия началась из-за водохранилища, они могут и сами попытаться разрушить плотину. Вы ведь знаете здешний народ: они могут долго терпеть, но если уж взорвутся, их не остановишь!

– Почему вы решили, что я знаю местных? – спросил я.

– Вижу, что вы тут не впервые, – усмехнулся он. – Больно уж уверенно себя ведете, прочие гринго не такие. И по-здешнему вы бойко говорите, я слышал. К тому же, – он затянулся неизменной трубкой, – внешность у вас приметная. Я помню…

– Что помните? – насторожился я.

– Вы не беспокойтесь, сеньор, – невозмутимо произнес Атль, – у меня язык за зубами. Да и кому интересно, что лет этак пятнадцать или шестнадцать тому назад появлялся в Кампочите молодой гринго, вроде как путешественник? С ним было еще двое, и их предупреждали, что далеко в горы забираться нельзя. Они, впрочем, все равно туда отправились.

– Хм… И что же было дальше?

– Дальше? Вернулся только один и заявил, что прочие погибли. Ну так… предупреждали ведь, повторяю! Он уехал, а через какое-то время появился и другой… – Атль выпустил клуб дыма. – Они были похожи, да-с… Но этого второго теперь уже никак нельзя было спутать с первым. Смекаете, о чем я?

– Нет, никак не возьму в толк, – сухо ответил я.

– Ну, сеньор! – засмеялся инженер. – Кто, может, и прохлопал, да только любому, кто приглядится, ясно, что вы видите незримое.

Он выразительно похлопал себя по левому глазу. Я нахмурился – специально ведь проверил перед визитом – глаза были одинаковыми, я не хотел пугать людей. Впрочем, помнится, мой дядюшка тоже раскрыл мой секрет благодаря своей наблюдательности. Он, однако, заметил только, что один глаз у меня не настоящий, а вот о свойствах его даже не подозревал.

– О вас говорили, что вы знаете какие-то секреты, – припомнил я. – Они… хм… тоже позволяет видеть незримое?

– Отчасти, – ухмыльнулся Атль. – Я умею слушать горы, это у нас семейное… А видеть и обычный человек может научиться. Уверен, о вас уже пошли слухи. Белый человек в городке вроде нашего сразу привлекает внимание, вдобавок вы и ведете себя не как обычный гринго, и выглядите своеобразно… Вот увидите, завтра-послезавтра, особенно если наш уважаемый доктор не присвоит вашу догадку касаемо тропической лихорадки, вас ославят шаманом и пойдут просить о помощи.

– Только этого мне и не хватало, – пробормотал я. – Гм… сеньор Атль, что это так сверкает во-он там?

– Где? – он пригляделся против закатного солнца. Справа от дороги в самом деле что-то полыхало багрянцем и золотом, и неожиданно было увидеть это посреди пустыни и вездесущих опунций. – Это бывшая асьенда Смитессона, слыхали о таком? Говорят, его поймали гринго и посадили в тюрьму. Тут его не любили, поэтому саму усадьбу – она вон там, чуть дальше, – разграбили, а в стеклянные домах, где он держал свои колючки, повыбили все стекла. Вот осколки и блестят.

– А кактусы? – спросил я с замиранием сердца.

Смитессон был мошенником, но он тоже коллекционировал кактусы. Представить только, что творилось бы у меня на душе, если бы мою оранжерею уничтожили столь варварским образом!

– Кому они нужны? – удивился инженер, совсем как та хорошенькая цветочница. – Там, наверно, и остались.

– Хм… Надеюсь, наведаться туда не возбраняется?

– Нет, конечно. Только не на ночь глядя, там стекла полным-полно, а уже темнеет. Этак и изрезаться недолго. Ребятишки как-то там играли, так один на осколки упал, доктор еле-еле ему руку спас.

– Да, пожалуй, лучше съезжу туда поутру, – кивнул я.

И правда, чем еще заняться? Сперва я думал напроситься на прием к губернатору, но отринул эту идею. Что я могу ему сообщить? Намекнуть, что знаю о дельце Варгаса и Смитессона, перешедшем в руки Санчеса? А доказательства? Смитессон далеко, Варгас будет отпираться – ему здесь еще жить и растить детей, так что против властей он не пойдет, не тот характер. Другое дело, если бы ему вовсе нечего было терять, но и то сомневаюсь, чтобы он открыто сознался в содеянном. Одно дело слухи, другое – прилюдное признание, после такого уже не отмоешься…

Словом, у губернатора мне пока делать нечего. Объясню ситуацию консулу, пускай сам разбирается с Санчесом, задействует рычаги власти и все в этом роде, ему лучше знать, как это делается. Причину народных волнений я установил, этого, по-моему, вполне достаточно.

Пока же я дожидаюсь обоза (ведь интересно взглянуть на этого таинственного Стрелка хотя бы издали), можно наведаться на развалины асьенды Смитессона. Вдруг какой-нибудь из его питомцев выжил?

– Доброй ночи, сеньор, – прервал мои рассуждения Атль, коснулся полей шляпы и повернул направо.

– Доброй ночи, – отозвался я и отправился в гостиницу.

7

Инженер оказался прав. Диего, принесший мне поутру выстиранные и отутюженные рубашки и горячую воду для бритья, сообщил, что слуги шушукаются: приезжий гринго (то есть я) не просто гринго, а великий белый шаман. На мой вопрос, с чего они это взяли, Диего ответил, что еще с раннего утра доктор Алонсо самолично объехал пациентов в городе и разослал мальчишек по окрестностям, чтобы предупредить людей – нынешняя напасть вовсе не малярия, зараза похуже, и бороться с ней надо иначе, к тому же нужны меры предосторожности. Ну и, как честный человек, сказал кому-то, что надоумил его приезжий гринго, сеньор Гонсалес с семейством и инженер Атль тому свидетели. Слухи разнеслись мгновенно, чего и следовало ожидать.

Сам Атль тоже не молчал, потому что, не успел я позавтракать, как Диего принес свежую сплетню: вокруг поговаривают, что все несчастья от водохранилища, поэтому надо его изничтожить. Только не сходу, потому что так до беды недалеко, надо понемногу спускать воду, а потом уж разбирать плотину. Да разве же губернатор даст разрешение?

В общем, Кампочита бурлила. Я бы сравнил это бурление не с перегретым паровым котлом, который вот-вот не выдержит давления пара и взорвется, а с кастрюлей, в которой кипит вкусное варево. Пока это еще только кипяток да ингредиенты, но когда они сварятся, получится хороший суп. В смысле, подходящее решение. Во всяком случае, я искренне на это надеялся.

Покончив с завтраком, я решил, что хватит мучиться по такой жаре в костюме, и послал Диего за одеждой. Через четверть часа он вернулся вместе с портным. За портным двое подмастерьев волокли груды разноцветных рубашек, расшитых жилеток, роскошных штанов для верховой езды… Хорошо еще, сапоги у меня были свои. Впрочем, я все равно не удержался и купил новые, когда следом за портным заявился сапожник.

Выглядел я в местном наряде крайне колоритно, особенно когда залихватски повязал на шею алый платок и надел сомбреро. Поглядев на себя в зеркало, я решительно вставил карий глаз вместо голубого. Если меня тут сочли шаманом, пусть убедятся воочию, что были правы!

Кажется, своим появлением я произвел фурор. Какая-то пожилая служанка выронила корзину с покупками (спасибо, не с яйцами), точильщик чуть не чиркнул по точильному кругу пальцем вместо ножа, словом, много кто провожал меня взглядом. В особенности мне льстило внимание юных сеньорит и молодых сеньор. Хотя и служаночки попадались очень даже хорошенькие…

Тут я подумал, что мне не хватает усов, чтобы молодцевато их подкручивать, кося на южных красавиц карим глазом, ухмыльнулся и поехал дальше. Диего, которому от моих щедрот тоже перепал новый костюм, следовал за мной. Ему тоже доставались заинтересованные девичьи взгляды, и то сказать: слуга при таком важном сеньоре – это не какой-то голодранец!

Уже на выезде из городка я повстречался с сеньором Гонсалесом в сопровождении небольшого отряда. Был он в форме, должно быть, направлялся в участок или в ратушу. Мы вежливо раскланялись, и он, проморгавшись при виде моих глаз, спросил:

– Решили прогуляться, сеньор?

– Да, пока еще не слишком жарко, – ответил я. – Не помню, упоминал ли я, но у меня точно такое же хобби, как у недоброй памяти Смитессона – я, видите ли, коллекционирую кактусы.

Гонсалес посмотрел на меня с явным недоверием и ткнул пальцем через плечо:

– Вон, полная пустыня этих колючек.

– Это опунции и цереусы, ничего интересного, – посетовал я. – Но, будем надеяться, мне удастся отыскать какую-нибудь редкость.

– Удачи, – не без иронии пожелал Гонсалес. – Оружие при вас, я надеюсь? Будьте осторожнее: Стрелка вчера видели в окрестностях Кампочиты. Видно, присматривается, где ловчее напасть на обоз.

– Уже известно, когда он отправится?

– Конечно. Завтра рано поутру. Сами понимаете, – он усмехнулся, – слухом земля полнится.

– Еще как понимаю, – вздохнул я. – В таком случае, до завтра, сеньор!

– Увидимся, – ответил Гонсалес и поехал прочь. Вооруженные полицейские направились за ним.

– Эх, вот так конь у него! – вздохнул Диего, проводив его взглядом. – Конюхи сказали, сеньор Гонсалес выписал его чуть ли не из Андалузии! Правда, хорош, сеньор?

– Да, редкой красоты животное, – согласился я.

Под седлом у Гонсалеса был вороной жеребец, похоже, в самом деле андалузской породы: очень уж характерный силуэт. Я не слишком хорошо разбираюсь в лошадях, но у лорда Блумберри имелся гнедой андалузец, а общаясь с этим в высшей степени достойным господином, трудно не запомнить хоть что-то из его историй о лошадях. Словом, вороной Гонсалеса, судя по компактности корпуса, широкой груди, чуть приподнятому крупу, коротковатой на первый взгляд шее, роскошной гриве и хвосту, особой грации движений, свойственной испанским лошадям, был если не чистокровным, так уж полукровным точно.

– Ваш тоже неплох, – утешил Диего. – Но, конечно, породу сразу видать… У сеньора Гонсалеса на конюшне лошади как на подбор, редкой красоты.

– Ну, мне не в параде участвовать, – хмыкнул я и потрепал серого мерина по шее. – Едем! Не то возвращаться будем по самой жаре…

До бывшей асьенды Смитессона мы добрались довольно быстро: этот ушлый тип устроился совсем рядом с Кампочитой.

Оставив Диего с животными, я отправился бродить по когда-то роскошному, а теперь совсем выгоревшему саду. Должно быть, тут цвели розы, георгины и бархатцы, радовали взгляд яркими красками пуансеттия и космея, особенно красивые на фоне самшитовой живой изгороди… Увы, выжили лишь опунции! Декоративный прудик высох, только емкости на дне говорили о том, что когда-то в нем обитали водные растения. Может быть, кувшинки, может, что-то еще…

Печальное это было зрелище! При виде же того, что осталось от теплиц, сердце мое буквально облилось кровью.

Еще недавно прекрасные сооружения – Смитессон отстроил оранжереи с размахом, который мне и не снился, – превратились в обломки рам и каркасов, перемешанных с грудами битого стекла, которые нестерпимо сверкали на солнце. Я прошелся по тропинке, что шла посредине самой большой оранжереи – стекло хрустело под ногами, – но не нашел ничего, только расшвырянные битые горшки и мумифицированные растения. Даже стойкие суккуленты не выдержали долгой засухи. Вдобавок зимой тут довольно холодно, а не все из них переносят перепады температур… Одним словом, это было гигантское кладбище, и мне оставалось только снять шляпу и вознести молитву священному солнечному кактусу и прочим богам-кактусам, чтобы позаботились о погибших и поместили их в небесный сад, где всем достанет и света, и тени, и тепла, и влаги, каждому по потребностям…

Поняв, что замечтался, а солнце пригревает мне макушку, я нахлобучил сомбреро и поплелся обратно, отшвыривая мыском сапога крупные осколки стекла. Вдруг один из них блеснул на солнце особенно ярко, чуть не ослепив меня. Я проморгался, присмотрелся – мне почудилось что-то красное в куче черепков.

Я не поленился подойти поближе и…

– Вот ты какой, цветочек аленький! – выговорил я с искренним восторгом и принялся разбрасывать мусор.

Чудо, но под завалами черепков маленький кактус – это была Parodia nivosa, вся в нежных белых колючках, правда что «снежная»! – не только выжил, он расцвел из последних сил. Спасло его, по всей видимости, то, что горшочек упал набок, но не разбился совсем, а сверху его засыпало черепками, которые худо-бедно прикрывали несчастное растение от палящего солнца.

– Ну, будем считать, что я проехался не зря, – сказал я вслух, осторожно поднимая добычу. Красный цветок согласно покивал в ответ.

Я на всякий случай еще прошелся вокруг, вороша осколки и прочий мусор, но ничего больше не нашел. Пародия снежная оказалась единственной выжившей…

В гостиницу я возвращался с триумфом и кактусом, прижатым к груди. (От горшка пришлось избавиться: под ним оказался муравейник, в грунте кусачих злющих муравьев тоже было предостаточно. Чудо, что они не уничтожили несчастную малютку Николь – так я решил назвать новообретенный кактус.)

Теперь меня провожали еще более долгими взглядами и, по-моему, шушукались у меня за спиной: мол, и кактус этого гринго не колет, и видит он невидимое, и умеет разговаривать с растениями и животными. Чувствую, еще немного, и окажется, что я – это бог-кактус во плоти. Я ничего не имел против.

По пути я купил у горшечника подходящую тару, послал Диего набрать земли с клумбы во внутреннем дворике гостиницы и обустроил Николь со всем возможным комфортом. Конечно, это была далеко не оранжерея, но мне показалось, что кактус заметно воспрянул духом. Теперь нужно доставить Николь домой в целости и сохранности – не уверен, что морской воздух и сквозняки полезны для такого нежного, пусть и стойкого создания. Бедняжка истощена до предела, а еще этакая встряска… Будем надеяться, обойдется!

Не знаю, что уж там наплел Диего хозяину гостиницы: тот смотрел на меня с некоторой опаской (и уважением тоже), вечером самолично принес мне ужин и как бы между делом, поглядывая на Николь, осведомился, правду ли говорят, будто сеньор, то есть я – шаман. «В некотором роде», – расплывчато ответил я и погладил кактус.

Видя, что он в самом деле меня не колет, хозяин уважительно вздохнул. Потом перевел взгляд на горшок, на котором я нарисовал руну тейваз, чтобы придать Николь сил в борьбе за жизнь, и непроизвольно перекрестился. Затем посмотрел мне в глаза, один из которых с утра был карим, а теперь сделался зеленым, снова перекрестился и улетучился, бормоча что-то о Деве Марии, заступнице…

«Интересный эффект! – подумал я. – Главное, чтобы меня считали добрым шаманом, а не вредителем каким-нибудь, не то еще устроят аутодафе. Привяжут к цереусу побольше да запалят…»

Поскольку свести подобного рода знакомство с кактусом выдающихся размеров мне уже довелось, повторения мне не хотелось, поэтому я решил вести себя скромнее. Вернее, попытался.

Этим же вечером Диего постучался ко мне (я как раз изучал карту округи) и пристыженным шепотом сообщил, что обо мне говорит весь город… Словом, одна несчастная вдова хочет получить от белого шамана благословение. Я схватился за голову, однако деваться мне было некуда…

Вдова, против ожидания, оказалась не сморщенной старухой – миловидной женщиной не старше тридцати. Беда у нее была обычная для здешних мест: буквально две недели назад ее муж погиб в шахте под обвалом. Женаты они были уже несколько лет, но прижили только дочку, та все время болела. Так вот, бедная Карменсита заклинала меня святым Христофором, чтобы я даровал ей сына. Что тут такого, муж был дома аккурат перед несчастьем… «Чудеса ведь случаются!» – горячо произнесла она и покосилась на кактус.

Я тяжело вздохнул, налил Карменсите глоток кактусовки и запер дверь. Чего от меня ожидают, было ясно как день, поэтому… пришлось соответствовать почетному званию шамана. А мальчик или девочка… это как получится.

8

По счастью, прелестная вдовица улетучилась еще до рассвета, никто ее не заметил. Да и мне пора было вставать, чтобы вовремя присоединиться к обозу.

Я нагнал его уже за пределами Кампочиты. Обоз двигался небыстро: мулы с трудом тянули нагруженные провиантом и крепежными бревнами повозки.

– Я уж решил, что вы передумали, – встретил меня Гонсалес. Он был без формы, в такой же одежде, как у прочих охранников, верхом на невзрачном гнедом коньке.

– Ну что вы, просто отвык вставать в такую рань, – ответил я, отчаянно зевая (поспать мне не удалось). – Вижу, вы изменили вашему вороному красавцу, сеньор?

– Слишком приметен, его вся округа знает, – усмехнулся он. – Если Стрелок заметит его, то сразу смекнет, что всадник – это я собственной персоной, и тогда вся охота насмарку. Ну да ничего, этот малыш, хоть и невзрачен, но даст фору и породистому коню! А уж вынослив – другим и не снилось.

– Местная порода? – решил я поддержать разговор, рассудив, что могу пересказывать какие-нибудь байки лорда Блумберри.

– Да о чем вы, – вздохнул Гонсалес. – Помесь невесть кого неведомо с кем. Для местной лошадки великоват, хотя следы породы вроде прослеживаются, но в нем явно больше от мустанга. А вы разбираетесь в лошадях?

– Немного, – сказал я и мысленно добавил «вынужденно». – Один мой знакомый – заядлый лошадник, от него я узнал много интересного. Сам-то я живу в городе, коня держать нет смысла. У меня другое увлечение, сеньор.

– Да-да, я уже наслышан о вашем интересе к кактусам, – хмыкнул он. – Каюсь, сперва я решил, что это выдумка, но мне уже в красках описали, как вчера вы триумфально въехали в Кампочиту с кактусом в руках.

– Джентльмен имеет право на скромное хобби, – улыбнулся я в ответ, – даже если он служит… вы понимаете, где. Этот экземпляр я взял в оранжерее Смитессона – он единственный выжил из всей коллекции, как это ни печально.

– Понятно. Боюсь, в наших краях вы и впрямь не найдете ничего интересного, – сказал Гонсалес. – Опунции, опунции, кругом опунции…

– Кто-то упомянул при мне про кактусовый лес, в котором якобы скрывается Стрелок, – припомнил я.

– А! Это там, – он махнул рукой в сторону гор. – На одном плато просто заросли этих опунций, агавы и еще каких-то колючек. Пройти можно, но зачем? Агавы на текилу и поближе к городу предостаточно.

– То есть Стрелок может там прятаться?

– Думаете, мы не проверяли? Заросли густые, и если бы он протиснулся туда вместе с конем, это было бы заметно – там сломанная ветка, тут конский волос на колючке… А в волшебное слово, открывающее путь, я не верю, – серьезно ответил Гонсалес. – Мои люди прочесали эти заросли. Да, там есть заброшенные штольня, куда человек может зайти, не пригибаясь, но лошадь не поместится. Вдобавок конь всегда может выдать хозяина звуком: даже если он приучен вести себя тихо, не фыркать и не ржать, ему достаточно звякнуть удилами или, скажем, зацепить копытом камень.

– Ясно… – кивнул я и замолчал.

До рудников было трое суток пути, прибыть мы должны были послезавтра на закате или, если не станем торопиться, утром четвертого дня. Торопиться явно не входило в планы Гонсалеса, поэтому сегодня лагерь разбили, едва только начало смеркаться, развели костры и принялись стряпать ужин. Воду для мулов и лошадей везли с собой в бочках – тут ее попросту не было, кругом расстилалась ровная, как стол, выжженная солнцем прерия. Ехали мы вдоль русла бывшей реки: от Инстабля остался едва заметный ручеек да несколько луж. Еще неделя жары – высохнут и они.

Ночь прошла спокойно, хотя наутро караульные доложили, что вроде бы заметили всадника в отдалении. Он, впрочем, не приближался и не делал попыток атаковать, а следов не нашли. Очень может быть, нашим сторожам это привиделось.

Я поглядывал по сторонам, но, поскольку не отдалялся от обоза, ничего интересного увидеть не мог. Только и оставалось, что разговаривать с Гонсалесом, с которым мы уже отбросили «сеньоров», начали называть друг друга по имени и распили по стаканчику текилы за ужином.

– Как любопытно, – говорил он, раскуривая сигару, – вы любите кактусы, я – лошадей. Ваш английский знакомый тоже любит лошадей, и оба мы связаны с вами в том или ином роде… Кстати, кактусы тоже связаны с лошадьми, вы знали?

– Нет, как это? – удивился я.

– О! Есть такая легенда, – Гонсалес с удовольствием затянулся и выдохнул ароматный дым. – Не местная, но я слыхал ее от человека из Аргентины, с которым имел дело по поводу серебряных рудников…

– Хм?

– У меня доля в этом предприятии, и немалая, – правильно истолковал это междометие мой собеседник. – В старых рудниках, я имею в виду, с новыми я связываться не стал, как чувствовал, да и Рикардо отсоветовал. Правильно сделал, что послушал сына и Атля, не то сам оказался бы виноват в этом безобразии.

– А исправить его вы никак не можете? – спросил я.

– Кто же мне позволит? Мне что-то не хочется стравливать своих полицейских с губернаторской охраной – у него и людей, и оружия больше, чем во всем моем управлении! Это не считая охраны рудников… Если вы предложите прихватить крестьян, то это, уж простите, курам на смех. Они не знают, как за револьвер-то взяться, да и где я найду столько оружия? Купить могу, но об этом живо пронюхают губернаторские соглядатаи… А я намерен еще пожить, – серьезно сказал Гонсалес. – Мой сын женился совсем недавно, и я хочу увидеть внуков.

– Почему вы так спокойно мне об этом рассказываете? Не боитесь, что я выдам вас губернатору?

– Не боюсь, – фыркнул он, – у меня чутье на людей. Вдобавок вы даже не сделали попытки встретиться с Санчесом, хотя узнали много интересного за ужином, не так ли? Этого ему было бы вполне достаточно… У вас явно другое задание, какое, спрашивать не буду, вы все равно не ответите. Но если вы сумеете сделать хоть что-то, чтобы вернуть реку в прежнее русло – и я говорю не столько об Инестабле, сколько о жизни в этих краях, – я сниму перед вами шляпу.

– Я постараюсь, Орландо, – кивнул я. – Хотя бы поставить в известность заинтересованных лиц я могу. Давайте не будем о грустном! Вы, кажется, начали рассказывать о связи лошадей с кактусами?

– Ах да, – вспомнил он. – Тот мой деловой партнер рассказал мне одну легенду. Вы, быть может, слыхали, что в Аргентине разводят лошадей породы фалабелла?

– Не слыхал, – качнул я головой. – А чем они знамениты?

– Размерами, – ухмыльнулся Гонсалес. – Самый большой жеребец ростом не больше полутора футов в холке, а весит едва ли двадцать фунтов.

– А при чем тут кактусы? – заинтересовался я, представив лошадку размером с собаку. Главное, не проговориться о них лорду Блумберри: с него станется ввести новую моду в наших краях.

– Легенда гласит, что когда-то давным давно табун диких лошадей угодил под обвал в горах и остался заперт в глубоком каньоне, из которого не было выхода, – зловещим тоном произнес Гонсалес. – Единственной их пищей были кактусы, но такой еды не хватало, и лошади всё мельчали и мельчали. Спустя много лет в этот каньон каким-то образом забрел фермер, обнаружил это диво и увел к себе, оттуда и пошла эта порода. Даже на нормальной пище лошадки не росли, так и рождались крохотными. Такая вот шутка природы.

– Как интересно! – воскликнул я, порадовавшись тому, что мои любимые кактусы помогли сохранить жизнь ни в чем не повинным животным. – Поразительная легенда, и я…

– Эт-то что еще такое? – перебил он меня, нахмурившись, и, пришпорив коня, подъехал к горстке крестьян с мотыгами. – Эй! Чем это вы заняты? Перепутали пустыню со своими полями?

– Нет, сеньор, – отозвался один из них, сняв шляпу. – Мы копаем канавы.

– Зачем?

– Сеньор Атль сказал, что если пойдет вода, то Инстабль выйдет из берегов и зальет все вокруг. А потом эта земля умрет от подземной соли. Надо будет отвести воду в стороны, тогда она спокойно напитает землю, а соль ничего не отравит, – пояснил пожилой пеон. – После мы засыплем канавы и снова сможем выращивать овощи, как прежде.

– А почему вы так уверены, что вода появится? – нахмурился Гонсалес.

– Так сказал сеньору Атлю белый шаман, а тому поведал об этом дух священного солнечного кактуса, – выдал пеон. Я поглубже надвинул шляпу, чтобы они не разглядели моей физиономии. – Простите, сеньор, нужно копать. На полях дела нет – всё сгорело, но мы еще надеемся на лучшее! До вечера нам надо встретиться с теми, кто копает от плато.

– Ну что ж, копайте, дело ваше, – несколько растерянно ответил тот и повернул коня. – Слыхали, Виктор?

– Да, – кивнул я, – но я ничего подобного не говорил.

– Значит, сказал сам Атль и свалил на вас, – хмыкнул Гонсалес. – Это очень в его духе! Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет.

Я обернулся, посмотрел на голых по пояс, мокрых от пота пеонов, упорно долбивших мотыгами иссохшую землю, и мысленно пожелал им удачи. Что, интересно, затеял инженер? Неужто впрямь хочет тайком пробить тоннель в старые штольни и спустить воду из водохранилища? Как знать…

День прошел спокойно, но сегодня всадника видели и мы с Гонсалесом. Правда, этот неизвестный маячил в отдалении, появлялся то справа, то слева, и разглядеть его не было никакой возможности: мы видели лишь черный силуэт, и Орландо ругательски ругался – мол, нужно было взять с собой бинокль! С такого расстояния неизвестного не подстрелишь, да еще и неясно, Стрелок это или какой-нибудь случайный охотник.

– Если он собирается напасть, значит, наверняка сделает это завтра, незадолго до заката, как за ним водится, – сказал мне Орландо, когда вечером мы расположились у костра. – Плато с кактусами совсем недалеко. Если у Стрелка там убежище…

– Все же хотите поймать его на живца?

– Конечно… – Гонсалес закурил. В отсветах костра его лицо казалось бронзовым и неподвижным, как у древних индейских истуканов. – Я могу понять и принять его мотивы. Неважно, движет им месть за обиженную девушку или обида на несправедливость… могу, в самом деле. Но, Иисус, до чего же бездарно он действует!

– Вы еще скажите, что научите его уму-разуму, – поддел я.

– Может, и научу, – пробормотал он и умолк.

Утро выдалось ветреным. «Не к добру, – сказал мне шепотом Диего, – и вчера солнце в тучу садилось». Мой серый мерин прядал ушами и фыркал – ему не нравились клубы пыли, поднятые ветром. За повозками тоже тянулся пыльный след. Я предпочел ехать чуть поодаль, да еще и платок на нос натянул, чтобы не вдыхать пыль и песок. Эти платки вовсе не для красоты, как думают многие, у них чисто утилитарная цель – защищать лицо владельца. Ну или не давать опознать его, чем частенько пользуются грабители.

– Сеньоры, надо ехать! – крикнул нам старший возничий. – Никак, гроза собирается! Впереди каньон, надо бы пройти его поскорее!

– Какая гроза, побойся бога! – поморщился Гонсалес. – Разве что снова сухая…

Я взглянул на небо – в самом деле, сгущались тучи, и я даже расслышал далекий сдержанный рокот. В обозе кто-то негромко начал молиться богу огня и грозы Уракану, чтобы не прошел мимо и одарил землю дождем. Это, я знал, палка о двух концах: мимо он, быть может, и не пройдет, но если ветер усилится…

– Повозки в круг! – приказал Гонсалес, явно подумав о том же. – Лошадей и мулов в центр! Укрыться всем!

Началась организованная суета, а я отъехал немного в сторону, чтобы не мешать.

– Глядите, сеньор! – воскликнул Диего, следовавший за мной по пятам. – Вон там! Смотрите же!

Я пригляделся – солнце очень удачно зашло за тучу – и разглядел силуэт всадника. Тот, будто почувствовав мой взгляд, вздыбил коня и помчался к обозу.

– Орландо! – крикнул я, почуяв азарт. – Он здесь!

– Вижу! – отозвался Гонсалес, укрывшись за повозкой. – Не стреляйте, он нужен мне живым!

– Понял! – отозвался я, сделал вид, будто не вижу никакого всадника, а жестом приказал Диего убраться подальше.

Выстрел, прозвучавший с противоположной стороны, заставил меня вздрогнуть.

– Стрелок! – закричал кто-то из обозников. – Вон он, сеньоры, глядите!

Я развернулся: в самом деле, на фоне сумрачного неба на плато, поросшем опунциями, гарцевал еще один всадник на точно таком же вороном коне.

– Выходит, их двое… – пробормотал я, удерживая своего серого на месте. – Вот откуда сказки о том, что у Стрелка волшебный конь, мгновенно переносящий седока с одного места на другое… Но тут ты выдал себя, приятель! Диего, будь здесь!

– Понял, сеньор, – ответил тот.

– Орландо! – я махнул рукой. – Я за тем, а вы…

– За другим! – азартно откликнулся Гонсалес, тоже понявший, в чем причина неуловимости Стрелка. Ясно: пока один отвлекал внимание, подельник успевал подобраться вплотную к обозу. – Н-но!..

Его гнедой взял с места в карьер. Да, конек был невзрачен с виду, но сейчас он, летящий во весь опор по прерии, напоминал охотничью собаку, выкладывающуюся изо всех сил, чтобы нагнать дичь.

Я тоже пришпорил серого: он разгонялся медленно, это я уже понял, но был на редкость неутомим, как большинство местных лошадей. Стрелок (или его копия) мелькал впереди, вороной конь мчался что есть духу, и мне почудилось что-то удивительно знакомое в его аллюре. Я не лошадник, но я достаточно наблюдателен, чтобы подметить подобное.