Читать книгу "Злая Ведьма и Малыш"

– Поступить как? – удивилась я. – Ты один из богатейших людей по обе стороны Спящих Гор, Александр. И ты будешь свободен. У тебя впереди беззаботное и безбедное будущее, которое я тебе и создала. Ты на него сейчас жалуешься?

– Я жалуюсь на это! – Александр ткнул пальцем в собственную седину. – Мне тридцать пять лет, Анна! Ровно на три года больше, чем тебе! Вот только это ты выглядишь на двадцать! И это у тебя, как ты выразилась, вся жизнь впереди! Целые, если ты пожелаешь, века! А я потратил уже половину отведенного мне срока на то, чтобы создать самый эффективный Парламент, который только видела эта страна! А теперь ты хочешь у меня все отнять? Отнять то, что принадлежит мне?

– Александр, – произнесла я куда тише и спокойнее. – Именно поэтому я и хочу создать Сенат. Ты заблуждаешься. Ни Парламент, ни люди, ни страна тебе не принадлежат. Ты служил им. Верой и правдой. Может, не всегда совсем уж честно. Может, порой добывая выгоду и для собственного кармана, но все еще желая блага для большинства. Поэтому ты там, где ты есть. Но теперь твоя служба подходит к концу.

Александр сжал кулак и едва было не ударил им по стеклу.

– Ты грабишь меня, Анна. Прямо посреди дня. Как какой-нибудь дорожный бандит, хочешь отобрать все, что я создал, – сквозь сжатые зубы, процедил Александр.

Я вздохнула и покачала головой. Наверное, мне стоило признать, что тот веселый, всегда готовый помочь попавшим в беду мальчишка уже давно остался в прошлом. Но, Малыш, как же мне не хотелось прощаться с другом.

– Мне жаль, Александр, что ты все так видишь. Но я уверена, что пройдет время, и ты поймешь, что это было лучшим…

– Давай поженимся, Анна.

Я едва было не призвала посох и свою магию. И дело даже не в том, что именно сказал Александр, а в том, что он осмелился меня перебить. Такую вольность я, покуда еще носила титул Императрицы, не могла простить.

– Этого никогда не будет, Александр, – отрезала я. – А теперь хватит пустых разговоров. Ступай.

– Мы будем править вечно, Анна. Ты и я. И мы перейдем Спящие Горы, и пройдем маршем по их землям, пока не дойдем до океана. А там, за ним, мы увидим новые края, которые подчинятся нашей короне. Моей короне. И тебе по мою правую руку.

Мне стоило, Малыш, понять что-то раньше. Может быть, даже не в момент того разговора, а еще прежде. Увидеть то жгучее чувство, что съедало Александра изнутри. Ту непостижимую жадность, которая подчинила себе моего друга. Но я была слепа. Слепа и глуха.

Потому что не услышала самого главного – того, как уже некоторое время не мурчал Адвад. Я повернулась к своему брату и увидела, что тот, лежа у миски с молоком, почти не двигался.

Я взмахнула рукой и произнесла слова, призывая посох и Черное Пламя, но что-то встало на их пути. Что-то темное и тяжелое упало мне на плечи и заставило рухнуть на колени.

Я подняла взгляд выше и увидела, как темнеют белки Александра, а его зрачки постепенно наливаются цветом раскаленных углей в молодом костре.

– Ведьмак… – с трудом прохрипела я. – Что ты… наделал… Александр.

Он заключил сделку. Сделку с Дивом. Но совсем не ту, что заключила, когда-то, я. Совсем не ту…

Некогда мой друг, а теперь чудовище в облике человека, наклонился и вздернул мой подбородок, придвинув лицо так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лбу.

– То, что был должен, – прошептал он. – Как и ты. Каждые десять лет по одному младенцу в обмен на силу и вечную жизнь? Самый простой выбор, который мне только приходилось делать. А мы сможем родить много. Куда больше одного раза в десять лет.

Я попыталась дотянуться до ножа, спрятанного под широким поясом, но Александр щелкнул пальцами. Вспыхнули ярким, зеленым пламенем мои шкафы. Пеплом взвились книги и трактаты, а где-то среди них исчезала и старая сказка, которую мне в детстве читала матушка.

По ту сторону, на стенах, горели волшебные руны языка Дивов, сковывающие мою магию и силы.

– Я готовился к этому целый год, моя Императрица, – последние слова Александр произнес с неприкрытой, жгучей издевкой. – Не думай, что это просто блажь. Но, в память о детской дружбе, я дам тебе выбор. Ты либо отдашься мне сама и добровольно передашь мне корону, либо я заставлю тебя это сделать.

Я заглянула в его глаза, потерявшие последние остатки человечности. Где Александр отыскал путь в край Дивов? Как он нашел того, кто был готов заключить сделку, нарушавшую законы Двух Цариц? Как, всего за год, добился такой чудовищной силы? Все эти вопросы в тот момент меня абсолютно не волновали.

– Попробуй, – с трудом, едва проталкивая слова немеющим языком, произнесла я.

Александр натянул на лицо все ту же наигранную улыбочку и всплеснул руками.

– Сама выбрала, Анна. Я предлагал другое.

Он откинул борт камзола и вытащил из ножен длинный клинок, вырезанный из кости и покрытый рунами. Спокойно, даже нарочито медленно, он провел им по своей ладони, а затем, резким движением, вонзил мне в живот.

Я застонала от боли, но сдержала предательский крик. Он не добьется от меня такой привилегии. Никто, за все двадцать лет, не слышал криков Хозяйки Теней, и обезумевший от жадности чиновник не станет первым.

Но боль, постепенно, стихала, а рана стремительно затягивалась. Прямо на глазах кровь таяла розовым туманом, а рваные края стягивались. Вот только костяное лезвие, треснув, вдруг рассыпалось прахом, оставившим на моей коже вереницу символов.

Александр снова щелкнул пальцами, и письмена на стенах погасли. Я тут же попыталась призвать посох и не смогла. Меня скрутила такая боль, о которой я прежде даже не подозревала. Будто каждую клеточку тела, от пальцев до кончиков волос, погрузили в кипящее масло. Словно меня одновременно порезали тысячи листов бумаги, в ноги и руки вонзили мечи и копья, а в глаза воткнули длинные, зазубренные жала, попутно сжав голову чугунными тисками.

С трудом дыша, едва разбирая, что вижу, я отшатнулась к стеклу и тяжело задышала.

– Пока я не разрешу, Анна, ты не сможешь призвать ни Тени, ни Черное Пламя, – посмеиваясь, Александр отошел к креслу, к моему креслу, и нагло в него плюхнулся. – А если будешь усердствовать, то не добьешься ничего, кроме, разве что, своей смерти.

Я смотрела на него. На этого столь высокого, но, одновременно, такого маленького и, теперь уже, совсем не человека. Еще не монстр, но уже не смертный. Ведьмак. Создание порочного порыва и магии. Существо, которым, точно так же, как и мной, пугали маленьких детей, уча тех, кому стоит верить, а кому нет.

Жаль, что родители не успели рассказать мне о том, что враг предать не может. На это способен только друг.

– Гвар… – я пыталась позвать стражников, но те и сами пришли.

Мои верные Темные Рыцари. Девять, нет, десять воинов – облаченные в доспехи, они распахнули двери и вошли в кабинет.

– Господа, – Александр вальяжно махнул рукой. – Отведите нашу почтенную Императрицу в ее покои. Ее Императорскому Величеству нездоровится. И, думаю, ей потребуется… пара месяцев, чтобы осознать свое новое положение. И пусть она проведет их наедине с собой.

– Ваша светлость, – отчеканили рыцари.

– Что… что ты сделал с остальными? – с трудом спросила я, попутно отодвигаясь все дальше и дальше от опасливо приближающихся ко мне воинов.

– Корпус Темных Рыцарей был расформирован еще утром, Анна, – не стал скрывать Александр. – Уверен, найдутся те, кто не поверят в то, что завтра расскажут про твою болезнь народу. Будут и те, кто попытаются что-то разузнать и даже помочь, так что… именно поэтому всех, кто служил в корпусе, отправят в разные уголки Империи. Продолжать трудиться, разумеется, на благо народа. Ну а самых ретивых мы, так скажем, заставим исчезнуть. Конечно же вместе с семьями. Чтобы, как вы, моя Императрица, могли догадаться – не поднимать лишних волнений.

Я широко распахнула глаза. Мои воины. Мои верные воины, пролившие столько крови и принесшие столько жертв.

– Чудовище.

– Серьезно? – засмеялся Александр. – И это мне говоришь ты? После того, что сотворила на побережье?

– Чтобы выжило сорок тысяч тех, кому приказали нас остановить, монстр, а не чтобы захватить трон!

– Демагогия, – отмахнулся Александр, а предатели, облаченные в доспехи, которых не заслуживали, явно осмелели. – И, как видишь, я был прав, когда говорил, что тебе не стоит бояться пророчества той старухи. Как же утомительна была твоя привычка из-за этого ничего не брать из чужих рук, Анна. Но ничего. Скоро я тебя отучу и от нее тоже. Взять ее.

Рыцари рванули вперед, а я, наконец, добралась до неприметной ручки, открывавшей часть витража. Всем весом налегла на нее и… ничего не произошло.

Александр засмеялся.

– Я же сказал, дорогая невеста, что планировал все целый го…

Громадный, покрытый черной шерстью и шрамами, Инэ распахнул пасть и взревел, заставляя рыцарей упасть навзничь. Адвад взмахнул хвостом, но Александр успел призвать свой посох и окутать себя непроглядной, чернильной пеленой. Но даже так – удар Адвада выбросил монстра в коридор.

Мой брат, шатаясь, явно борясь со сном, вызванным отравой, бросился в мою сторону. Из последних сил, плохо разбирая, что вижу и что происходит, я схватилась руками за его шерсть. Адвад качнул могучей головой и забросил меня на свою спину.

Я помню, Малыш, как разбилось стекло, оцарапав мои руки и плечи. Помню, как кричали горожане, указывая на небо, по которому парил Инэ, уносящий прочь из столицы бывшую Императрицу.

Я помню тот день, Малыш.

И помню тот вечер, который оказался ничем не лучше дня, но об этом чуть позже.

Глава 2
Избушка

Про тот день я тебе уже рассказала все, что могла, Малыш, и возвращаться к нему мне больше не хочется. А вечер вышел ничем не лучше, и про него тебе тоже следует знать.

Адвад нес меня сквозь стынущее вечернее небо. Его огромные крылья все чаще сбивались с привычного ровного счета, дергаясь и трепыхаясь на каждом чересчур тяжелом взмахе. Где-то далеко внизу, скрываясь за горизонтом, оставался дворец с выбитым окном, через которое мы вырвались наружу. А вместе с ним исчезали разбросанные осколки и тонкий запах кислых заморских фруктов, навсегда отравивший для меня все на свете.

Остался лишь ветер.

На той высоте он скорее резал мне лицо, чем мягко обдувал его. Я помню, как мерзла. Лишенная своей магии, я больше не могла составить Адваду достойную компанию. И как же странно ощущался тот холод. Казался совсем чуждым даже нашим неизменно морозным краям, словно тянуло им откуда-то с дальнего, неведомого севера; из мест, где сроду не звучали голоса людей.

Колючие слезы стыли у меня на висках ледяными дорожками, и я не сразу поняла, что плачу вовсе не… даже сама не знаю почему, а от все того же ледяного встречного ветра и, может, немного, от непрерывной, выматывающей боли. Мои пальцы судорожно вплетались в шерсть на загривке брата, такую неожиданно тусклую и рыхлую.

Под ребрами у Адвада колотилось измученное сердце. Оно билось слишком часто и притом ощущалось невероятно слабым для такого громадного, могучего зверя. Будто бы стоит нам пронзить очередное облако, стоит обогнать следующую вольную ласточку, как Адвад свалился бы вниз. А вместе с ним я.

Но стоило мне поглубже вдохнуть стылый воздух, чтобы хоть как-нибудь дотянуться до своей запертой силы и удержать нас обоих в небе, как поперек груди тотчас натягивалась раскаленная проволока и руны проклятья Александра впивались мне в самую душу. Та сила, с помощью которой я двадцать лет маршировала по всему Холодному полуострову, теперь безучастно лежала во мне глухим, мертвым грузом. И за всякую попытку коснуться ее приходилось расплачиваться слепящей вспышкой боли.

– Сестра… – раздался усталый, едва слышимый голос. – Устал… больше… не мочь…

Крылья брата дрогнули в последний раз и, сложившись безвольными тряпками, подломились под нами. И без того стремительный ветер обернулся гремящей бурей, и мы провалились в холодную, смолистую бездну вечернего неба. Последним, что я тогда успела запомнить, были черные острые вершины сосен, рванувшиеся мне навстречу из густеющей темноты, а после мрак поглотил без остатка нас обоих.

«Пожалуйста… пощады! Пощады, Королевна!»

Очнулась я от запаха, еще прежде чем сумела открыть глаза или хотя бы пошевелить занемевшей рукой. Сверху, с потолка, тянуло сухой горьковатой пыльцой висевших там пучками трав. К ней, немного застенчиво, будто исподволь, примешивался густой смолистый дух тесаного соснового сруба. А еще глубже, под этими теплыми домашними ароматами, угадывалась прель старого древесного дупла, сырая и древняя, как сам этот окружавший избу лес.

Я узнала бы это место сквозь какой угодно наведенный морок.

Я лежала в избе моего давнего Учителя – той самой, куда меня, продрогшую десятилетнюю сироту, когда-то привела по снегу призрачная тропка, открытая мне Книгой Тайн.

Грубое шерстяное одеяло, пахнущее вперемешку псиной и полынью, кололо мне подбородок. Левое плечо стягивало тугим швом, и всякое неосторожное движение отзывалось в нем тупой, медленно разливающейся болью. Но куда страшнее недомоганий ощущалась поселившаяся во мне пустота.

Там, где всегда, сколько я себя помнила, ровно и горячо дышала моя магия, теперь зияла неприкрытая рана. И я, разумом и волей, все трогала и трогала ее изнутри, точно так же, как трогают языком саднящую лунку только что выпавшего зуба. Не пойми меня неправильно, Малыш, но я не помнила себя без этой силы. Я обменяла ее, когда-то, на собственное детство, и потерять нечто столь драгоценное было все равно что разом лишиться и зрения, и слуха, и самой кожи.

На короткий миг, против собственной воли, в моем сознании всплыла сцена из полузабытого прошлого. Вот я, заледеневшая и совсем одна на целом свете, стою на этом самом пороге, а из теплой смолистой темноты избы кто-то роняет мне навстречу всего два слова.

«Поздно. Заходи».

И мне, словно загнанной собаке, которой я тогда, сбежавшая от изменников во Дворце, и являлась, эта скупая, нелюбезная щель приоткрытой двери показалась едва ли не теплее материнских объятий. Следом я вспомнила и живой теплый комок шерсти, завернутый в мою последнюю одежду, а потом и тяжелый пыльный разворот ветхих страниц старой Книги под жадными, неумелыми пальцами уже не принцессы, но еще и не Императрицы.

И стоило мне поддаться воспоминаниям, как сквозь все это обжитое домашнее тепло я вдруг отчетливо ощутила холод. В жарко натопленной избе, поверх настоянного на травах уюта, по самому полу тянуло словно бы живой струйкой стужи. Она огибала тесаные ножки стола, неслышно крадясь куда-то в дальний темный угол. Огонь в очаге послушно кренился ей вслед, будто почтительно кланялся пробегавшему мимо незримому хозяину.

Я с трудом приподнялась на здоровом локте и обвела затуманенным взглядом полутемное, приземистое жилище.

На широкой лавке у дальней стены, в ворохе сбитой ветоши, лежал маленький, жалкий, сжавшийся в тугой комок зверь. Мой брат еще дышал, но между одним его вдохом и другим зависала такая долгая, мучительная заминка, что я всякий раз успевала замереть от ужаса, прежде чем впалый бок Адвада вновь приподнимался.

– Брат! – воскликнула я и едва не свалилась с узкой кровати.

Прежде густая и блестящая, его шерсть свилась грязными колтунами, и местами сквозь нее просвечивали обнаженные, в болезненных проплешинах бока. Огромный, привыкший заслонять меня собою от целого мира, Инэ внезапно оказался столь же слабым и потерянным, как и его собственная сестра.

Я кое-как сползла с теплой лежанки и, игнорируя острую боль в плече, опустилась рядом с ним на колени. Я зарылась дрожащими пальцами в этот тусклый мех, ожидая привычного звериного жара и озорливого:

– Сестра? – вот только мне ответила лишь тишина и сдавленное мяуканье. А там, под шерстью, я ощутила чужую, склизкую прохладу, какой не бывает и не должно быть в живом и теплом теле. От его запавшей мордочки тянуло кисловатым, нехорошим духом застарелой болезни, забивавшим собою даже сухой запах трав, хрустевших под самым потолком.

И я потянулась к нему так, как тянулась к этому миру всю свою жизнь. Так, как меня научили. Не руками, а самой своей сокровенной, потаенной сутью. Хотела расслышать сквозь его надсадный хрип измученное маленькое тельце и тихо, ласково попросить его воспрянуть, удержаться здесь, со мной, ожить наперекор всему.

Но едва моя воля скользнула за невидимую, столь привычную прежде грань реального и волшебного, как печать вновь дала о себе знать. Поперек моей груди плеснуло кипящим маслом; под ногти всех десяти пальцев разом загнали раскаленные тонкие занозы, и весь белый свет на долгий, нескончаемый миг померк от боли.

Я повалилась на жесткую лавку, рядом с угасающим братом, и долго лежала так, не в силах ни вдохнуть, ни заплакать в голос. Если бы я вообще вспомнила, как это – плакать.

Почти двадцать лет назад я нашла его вот таким же беспомощным комком. В потайной, забытой решительно всеми комнатке царской казны, где сама же и пыталась спастись от вероломной знати, разгоряченной успехом собственного заговора. С того самого дня мы не разлучались с ним ни на минуту. И в походе, и во дворце, он один на всем белом свете звал меня сестрой и любил безо всякой корысти.

И вот теперь я, Хозяйка Теней и Черного Пламени, злая ведьма, чья армия сравнивала с землей вражеские замки и крепости, топила корабли на реках и захватывала целые страны, не могла согреть и сберечь одно-единственное родное мне сердце.

Я еще не знала тогда, какую непомерную цену с меня вскоре спросят даже за одну только попытку его спасти.

Дверь избы, без единого стука, сама собой распахнулась. В дом ворвался тугой порыв стужи, мотнул на темном окне ветхую занавеску и пригнул к самому шестку игривое пламя в очаге. Там, на пороге, завернувшись в холодное дыхание бесконечной зимы его владений, стоял мой давний Учитель.

Я подняла на него глаза и, как водилось всегда, не сумела различить его лица.

Стоило мне всмотреться в какую-нибудь одну отдельную черту, как она тут же ускользала и расплывалась, словно я ловила усталым взглядом дрожащее отражение в быстро бегущей воде. И только глаза его сверкали твердо и ясно, отливая ледяным цветом зимнего неба в тот ранний предрассветный час, когда ночь уже отступила, но солнце пока еще не поднялось над восточным краем земли.

– Костлявая старуха бежала за тобой всю дорогу, принцесса, вплоть до самого моего порога, – без малейшей тени упрека проговорил он негромко, попутно разглядывая меня сверху вниз. – Хорошо, что у твоего брата оказалось на диво упрямое сердце. И хорошо, что я смог его услышать.

Голос его словно звучал не из груди, а долетал до меня откуда-то издалека. Принесенный тем же самым сквозняком, так по-хозяйски стелившимся по полу. А когда учитель шагнул ближе к лавке, я заметила давнюю, знакомую мне особенность. Звук его шагов чуть запаздывал и доносился до ушей на короткий удар сердца позже, нежели простецкие лапти касались струганых половиц.

– Спасибо, что помог, – выговорила я, и в собственном голосе услышала не столько благодарность, сколько одну лишь ржавую горечь. – Хотя милосерднее было бы не вмешиваться, Див.

– Милосердие никогда не было моей сильной стороной, принцесса, и ты это знаешь, – ответил он спокойно. – Просто терпеть не могу, когда работа идет прахом.

– Стало быть, я снова чья-то «работа»? – тонко усмехнулась я. – За сегодняшний день я уже второй раз, старик, слышу нечто подобное.

Он не ответил на острый укол, а лишь перевел сияющий взгляд на свернувшегося комочком кота. Мне, как и прежде, не требовалось ничего спрашивать – Учитель заранее знал, что именно меня тревожило больше всего.

– Яд в нем непростой, замешанный на темной и недоброй ворожбе, – он наклонился, потянулся пальцами к шерсти Адвада, но так той и не коснулся. – Я придержал его, как сумел. Отвел твоего брата от самого края. Но выгнать эту отраву до конца уже не в моей власти.

– Не в твоей власти… не в твоей власти, старик? – процедила я сквозь плотно сжатые зубы. – Так же, как не в твоей власти было и все остальное? Или ты просто опять не хочешь вмешиваться, Див? Что для тебя жизни смертных, правда? Искра над костром и не более того.

Мне было больно, Малыш, и, может, поэтому мне хотелось, чтобы больно стало и Учителю. Но что Вечному терзания смертных.

– За все на свете положена своя плата, Анна, – он, кажется, даже не заметил моей тирады. – и за магию тоже. Особенно за магию… Зверь твой выживет и, когда-нибудь, снова вернет себе силы. Когда – не скажу, потому как сам не знаю. А большего покуда не проси.

В груди у меня поднялась злая, бессильная благодарность, смешавшаяся со старой, еще ученической колкостью. Это он когда-то показал мне изнанку мира и вложил в осиротевшего ребенка силу, которой пугают теперь по всем княжествам непослушных детей; это он сделал меня тем, чем я стала, и оттого я не умела понять, чего во мне к нему больше – той самой благодарности или давней глухой обиды.

Учитель никогда не был со мною ни добр, ни жесток – он попросту был, и наша с ним близость всякий раз напоминала мне родство огня и снега, не способных сойтись вплотную, но и расстаться им тоже, раз за разом, оказывалось не под силу.

– Ты всегда умел вовремя оказаться рядом и при этом ничего не сделать, – выдохнула я ему прямо в лицо.

Он лишь чуть склонил голову набок, не то соглашаясь со мною, не то едва заметно усмехаясь моей застарелой дерзости.

– А ты всегда, принцесса, легко находила самое сокровенное, но не замечала очевидного. В этом твоя главная беда. И, пожалуй, моя тоже, раз так и не сумел тебя научить.

И только тогда, наконец оторвав взгляд от учителя, я заметила в избе третьего. В дальнем, самом темном углу, на низенькой грубой скамейке, сидел ребенок и смотрел прямо на меня. Сидел он настолько неподвижно, что я не сразу отличила его от вороха теней, дрожавших по бревенчатым стенам. За все то время он… оно не моргнуло и не шелохнулось ни единого разу.

Дети так не глядят на чужих и страшных взрослых: в их живых глазах всегда хоть что-нибудь да промелькнет, страх ли, голодное любопытство ли, да пусть даже робкое ожидание. Но его взгляд касался меня ровно и спокойно, будто он разглядывал не живого опасного человека, а далекую, ничего для него не значащую картину.

Та живая струйка холода, что без устали кружила по всей избе, доходила и до его угла – и неизменно обтекала мальч… это создание Дивов стороной, не тронув на нем ни единого волоска. Оно сидело посреди ютящегося рядом с нами тепла так, словно находилось не в самой избе, а на чьем-то выцветшем рисунке этой самой избы. И ни жар очага, ни ползучая стужа, ни все столь разнообразные запахи дома его совсем не касались.

Между ним и всем живым миром словно пролегала тонкая, незримая преграда, да и сам мир, кажется, давно махнул на существо рукой.

– Кажется, ты заметила, – с улыбкой произнес Див, проследив направление моего взгляда. – Но вновь, как и прежде, не замечаешь очевидного.

Я смотрела на ребенка так, как привыкла за долгие годы войны смотреть на донесения лазутчиков и чужие крепости накануне приступа. Я холодно и трезво прикидывала, что он, собственно говоря, такое и чем способен оказаться мне опасен.

И все же где-то на самом дне этой расчетливой отстраненности что-то слабо и совсем непрошено дрогнуло, будто я уже видела этот странный, немного отчужденный взгляд.

Я тут же отмела пустую блажь, списав на мимолетное наваждение. Усталость, предательство, проклятье темной магии и крепкий удар о землю смутят даже самые ясные головы.

– Я могу снять с тебя руны, Анна, – сказал вдруг учитель, переводя взгляд на мой живот. – Печать Александра. Я могу ее развеять. Но тебе придется кое-что для меня сделать.

От услышанных слов мне сильнее всего захотелось достать нож и полоснуть им по избе. В конечном счете она ведь, как и сам старик передо мной, не была настоящей. А нет ничего более неприятного для Дивов, нежели железо.

Один раз сегодня я уже слышала нечто подобное, произнесенное тем же приторно заботливым тоном.

Но я промолчала, а старик, все тем же то свистящим, то ухающим голосом продолжил:

– За один год и один день ты выучишь этого мальчика слушать сокровенную суть вещей, – произнес он так, будто говорил о чем-то столь же обыденном, как… не знаю… сорвать цветок с клумбы. – Сумеешь – и в тот же самый час я развею чары Александра и к тебе вернется вся твоя сила.

Я прищурилась. Я всегда знала, Малыш, что нельзя верить никому из народа Вечных. Тем более – Дивам. Может быть, они, по законам мироздания, и не могли врать и всегда говорили правду, но тем не менее оставались лучшими лжецами.

Возможно, мне бы стоило научиться не верить еще и друзьям детства, но сделанного уже не изменишь.

– И в чем подвох, старик? – я отодвинулась чуть назад – подальше от этого странного существа. – Вернешь мне силу, но я не смогу ей пользоваться так же, как прежде? Или должна буду и дальше обучать твоих кукол или что там за тварь ты посадил в углу? Пожалуй, я предпочту просто сдохнуть.

Учитель и бровью не повел. Во всяком случае мне так казалось, потому что лица я все так же видеть не могла.

– Трижды будет сказано и трижды будет услышано, что я лишь сниму печать Александра и больше вмешиваться в твою жизнь не стану, – все тем же ровным тоном произнес старик.

«Трижды сказано и трижды услышано» – непреложный закон для всех Дивов. Если заставить их трижды ответить на какой-то вопрос или трижды что-то сказать, то они уже больше не смогут жонглировать своей правдой так, чтобы обмануть собеседника.

– А что до твоих слов о куклах, принцесса…

Он повел подбородком в сторону темного угла, где по-прежнему недвижно сидело молчаливое нечто.

– Он не из простых смертных, но и не из числа Вечных, – с небольшой заминкой продолжил Див. – Он не отсюда, Анна. И такого, как он, никто, кроме тебя, обучить не сможет. Я бы все равно, рано или поздно, обратился к тебе, но судьба, как ей и свойственно, имеет собственные планы.

Судьба… меня еще в детстве успели утомить вечные разглагольствования Учителя на тему судьбы. Я в нее никогда не верила. И мне было плевать, оставалось ли наше с ней чувство взаимным.

Если бы судьба действительно существовала, то маленькая девочка погибла бы еще тогда, двадцать лет назад.

– И что же он тогда такое, этот твой мальчик? – спросила я, покосившись на неподвижную маленькую фигурку. – Ты говоришь, что он не отсюда. Тогда кто его отец, кто мать? Где ты его вообще отыскал?

– Тебе незачем знать ни его роду, ни его племени, чтобы выучить его сокрытому, – слишком быстро ответил Учитель. – Знай лишь, что пришел он издалека и что времени у него отмерено ровно столько же, сколько и у тебя. Ни единым часом больше. Остальное только запутает тебя понапрасну.

Я коротко и горько рассмеялась, и тот тут же отозвался резкой болью в зашитом плече.

– Как же, старик, ты прикажешь мне его учить? – спросила я не без злобы. – Ты сам только что видел: я не в силах даже самые простые лечебные чары для Адвада сотворить.

Вместо ответа учитель сделал один-единственный шаг, пересекая им всю избу от начала и до конца. Сухой рукой, причудливо напоминающей ветвь плачущей ивы, он едва уловимо провел у самой моей груди, не касаясь при этом даже ткани платья.

Внезапно я почувствовала, как из тугого, в добрую сотню тонких нитей сплетенного узла, мертвым грузом давившего мне на спину, кто-то медленно и осторожно вытянул одну-единственную прядь. Все прочие остались на месте, безжалостно врастая в самую мою душу, но той одной не стало. И в стиснутой, скованной груди вдруг приоткрылась узенькая щелочка, через которую полился едва ощутимый ручеек моей магии. Но даже этого хватило, чтобы я задышала чуть свободнее.

– Отныне раз в день, от рассвета и до рассвета, ты сможешь сотворить самое простое и крохотное заклинание, – сказал он тихо. – Расслышать чужую свежую царапину и попросить ее затянуться. Уговорить сонный уголек в остывающем очаге снова заняться огнем. Шепнуть брошенному в землю семечку, чтобы скорее проклюнулось к свету. Унять перепуганного зверя или заплаканное дитя. Но только ради другого. Не ради себя. И не во вред. Накрепко это запомни, принцесса.

Он промолчал, и уже знакомая вспышка немыслимой боли на миг ошпарила живот.

– А потянешься, как прежде, к своим Теням и Черному Пламени, руны убьют тебя в тот же самый миг. Этого я менять не стану.

– Предположим… – медленно проговорила я, не сводя с него глаз. – Предположим я снова что-то могу, но… я уже не помню, старик, когда в последний раз использовала малые заклинания. Семечки прорастать? Царапины закрывать? Я тебе какая-то деревенская ворожея, что ли? Чему такая, как я, способна научить ребенка, кроме как…

Я не договорила. Мой голос заглушили те проклятые крики, что ни на одну ночь не отпускали меня с проклятой битвы у Антуа.

– Разрушать умеет всякий, кому досталось в руки достаточно силы, – не дрогнувшим голосом, заставляя меня поежиться, отозвался Див.

Я лишь отвернулась в сторону. Не потому, что меня задели слова старика… да и что Див может знать о мире смертных.

– Чтобы проверить, как ты справляешься с нашей сделкой, принцесса, – старик поднялся и подошел к котелку, где тихонько булькало какое-то варево. – как и ты сама когда-то, так и это дитя пройдет три испытания.

Ну разумеется… ну разумеется все не могло быть так просто. Дивы и их вечные загадки…

– Хорошо. Пускай… Допустим, что я соглашусь, – проговорила я без особого энтузиазма. – Но что будет, если мальчик оступится? Кто из нас двоих заплатит за это – он или я?

– Ты, – сказал учитель просто. – Не пройдет он хоть одного из трех испытаний – и я заберу твою силу. Все, чему когда-то тебя научил. Все, что у тебя есть. Я все верну себе обратно. Ты останешься простой смертной, Анна. Мальчику же я не сделаю никакого зла. С него и взять-то пока нечего.

Я лишь горько усмехнулась.

– Стало быть, я должна поставить на кон всю свою жизнь, поставить Империю, с которой Александр за год успеет сотворить… да я даже не знаю что… И все это ради чужого молчаливого ребенка, которого впервые вижу, – медленно произнесла я. – И от того, сумею ли я научить его за год тому, чему ты учил меня все три, зависит… зависит… вообще – все?

– Ты верно поняла мое условие, – ровно кивнул он.

– А испытания твои – какие они? – спросила я, по старой привычке выпытывая у будущего противника, раз уж старик теперь предстал передо мной именно в этом свете, все, что тот готов отдать. – Когда ты придешь и чего станешь требовать от этого… мальчика?

– Приду без зова, когда сам сочту нужным, и в лицо не назовусь, – ответил он. – Чего потребую – увидишь в свой срок, и ни единым мгновением ранее. Скажу тебе лишь одно наперед: его будущие способности подчинять себе ветра и камни, умение ходить среди облаков или оживлять тени мне без надобности. Этого я уже с лихвой насмотрелся в твоем исполнении.