Читать книгу "Злая Ведьма и Малыш"

Но Гордей с женой не вызывали у меня и тени опаски, а их дом пропитался таким уютом, что разведка как-то незаметно для меня самой превратилась в обычные обеды.

Семья у пекаря была большая и, по местным меркам, зажиточная. Любава, миловидная невысокая женщина с короткой шеей и густой, длиннющей косой, держала швейную мастерскую и зарабатывала, по слухам, даже больше самого Гордея. Портних в Зацветье ценили, тем более тех, кому повезло родиться с золотыми руками.

Старший сын служил в городской страже; Гордей упоминал его то с гордостью, то с привычным отцовским ворчанием – мол, жалованье хорошее, а домой не дозовешься. Дочь давно уже вышла замуж за фермерского сына. А младшего родители собирали в дорогу.

– В Ушкавид поедет, – с гордостью сообщил Гордей, поднимая измазанный мукой палец. – Большой город. Пара дней верхом. Будет на писаря учиться. Грамотный человек выйдет.

– Признайся, дорогой, – подмигивала ему Любава. – Ты его на это уговорил только из-за Велоша.

Гордей аж вздрогнул. У пекаря и необразованного юноши складывались какие-то свои, взаимно неприязненные отношения. Порой до смешного забавные, а иногда весьма острые.

– Писарь – это хорошо, – согласилась я.

– Еще бы! – Гордей мгновенно расплылся в улыбке, потом вдруг будто вспомнил что-то и махнул рукой в сторону окна. – Слушай, а ты видела, что на площади творится? Всех разгоняют постепенно, скоро, говорят, налог на торговлю введут дополнительный. По размерам ларька, что звучит даже бредово. Если у кого-то товар по размерам больше, не значит, что он и зарабатывает с него тоже больше. Ерундой какой-то занимаются. И прямо накануне праздника Солнца. Прям как назло.

– Праздник Солнца? – переспросила я.

В Империю вошло так много княжеств, у каждого из которых имелись какие-то свои мелкие отличия религиозной сферы жизни, что я уже давно потерялась во всех деталях.

– Ну да. Через две недели город опять закипит. Прям как во время ярмарки. Только в этот раз еще и дворяне из окрестных поместий понаедут. Цветы будут целыми возами скупать. У нас так заведено: на праздник Солнца дарят цветы. Много цветов. Кто кому может – тот тому и дарит, – он причмокнул и подул на кромку горячего травяного настоя. – Цветочники в эту пору на год вперед монету сшибают.

– Возами, говоришь, – отметила я, задумавшись.

– А молодежь вообще с ума сходит, – добавил он, понизив голос и подмигнув. – У нас ведь как. Если парень девушке на праздник Солнца цветы подарил, то все! Считай, посватался! Половина свадеб в Зацветье потом по осени с этого и начинается. Дочь моя, вон, тоже с букета… ай, да не суть, – он не то умиленно, не то озабоченно вздохнул. – Теперь внука жду.

– Поздравляю, – сказала я.

– Да чего там. – Он отмахнулся, но видно было, что доволен. – Ты вот что, Анна, если собралась что-то придумать с Марфиным садом, то не тяни. До праздника всего ничего осталось, а спрос будет – сама увидишь. Хорошее дело. Сезонное, правда, но тоже ничего. Цветава, да будут боги к ней справедливы, тем и кормилась.

Вечером того же дня, когда зал опустел, я села пересчитывать дневную выручку.

Считала медленно, порой сбиваясь и заново перебирая монетки. Деньги в Зацветье, как и по всей Империи, были одни и те же. Одна из первых реформ, которую я провела через тогда еще только-только созданный Парламент. Просто для того, чтобы упростить торговлю между регионами. И, боги, Малыш, сколько трудов мне стоило убедить некоторых людей, не способных видеть дальше собственного интереса, что это им же пойдет на пользу.

Крупная монета называлась гур, и в один гур входило сто драб. Драб – мелкая медяшка, на которую можно было выторговать пучок зелени или кружку дешевого пива. Гур же в трактире видели нечасто, и свои Марфа берегла в тряпке под половицей. На один гур можно было купить пару добротных сапог или месяц кормиться семье из четырех человек.

Почему именно такие названия? Если честно, то не знаю. Просто вот такие слова придумала, когда составляла приказ, и все. Так что мне, порой, было забавно слушать придворных, пытавшихся отыскать в названии нашей валюты какой-то тайный смысл.

Самое смешное, Малыш, что прежде я не особо ощущала стоимости денег, которые сама же и создала.

Двадцать лет я мерила деньги едва ли не на вес. Тысячи гур на жалованье войску. Десятки тысяч на флот, который я строила, чтобы обеспечить безопасность побережья. Сотни тысяч на крепости, дороги, фортификационные линии и новые города. Числа в казначейских свитках порой оказывались такими длинными, что у писарей сводило пальцы, а я лишь скользила по ним взглядом, особо не задерживаясь. Гур был для меня не столько деньгами, сколько единицей, которой меряют завоеванные земли.

И время до того момента, пока кто-нибудь не решится попытаться завоевать их снова, но уже у меня самой.

Иронично…

Помню, как однажды казначей принес мне свиток с расходами на новый флот. Сумма там стояла такая, что и выговорить трудно. Я, даже не дрогнув, подписала документ и пошла обедать. А теперь я сидела над горсткой драб и прикидывала, хватит ли их, чтобы завтра купить нормального мяса вместо жил и требухи. И, знаешь, Малыш, второе давалось мне куда труднее первого. Шестнадцать драб, в которые обходился килограмм зайчатины, казались мне теперь большими деньгами. Очень большими. И их еще требовалось заработать – миска за миской, кружка за кружкой.

Денег вечно ни на что не хватало.

Трактир, пусть и преобразившийся в вопросе гостей, фактически разваливался прямо на глазах: крыша текла, ставни висели на одной петле, половицы в зале прогибались под ногами. А что до кухни, то хотелось наконец покупать нормальные продукты, а не выторговывать у мрачного мясника обрезки. И, если честно, нам с Лушей не помешала бы одежда. Мальчишка, видимо, был создан с одной целью – вывести меня из себя. И добивался он этого тем, что настойчиво вырастал из своих штанов с кривыми желтыми цветочками. А еще мой плащ давно превратился в дорожную тряпку, намекая, что скоро то же самое произойдет и с платьем.

И вот тут праздник Солнца, о котором обмолвился Гордей, пытался выдать себя за нечто похожее на план.

Я отложила монеты и посмотрела в темноту за окном, туда, где за стеной трактира раскинулся мертвый сад покойной Цветавы.

Звучало так себе…

– Смотри, маленькая, – голос матушки вновь обжег память. – Розе нужна опора, иначе она сломается под собственной красотой. Вот так подвяжем, неплотно. Видишь? Теперь ей не страшны ни ветер, ни дождь.

– А она вырастет большая-пребольшая?

– Если будешь о ней заботиться, то самая большая на всем свете!

Земля под ногтями, теплый запах перегноя, мамины руки поверх моих. Я давно похоронила все это вместе с родителями, Малыш. Но когда темнело, вглядываясь сквозь мрак в безжизненный сад Цветавы, я вспоминала только это.

В тот же вечер я не утерпела и вышла на задний двор. Сад Цветавы тонул в густых синих сумерках. Под ногами шуршал сухой бурьян, одичавшие розы тянули ко мне колючие плети. Над запустением висел теплый, густой запах нагретой за день земли. Я стояла и прикидывала, с чего начать и сколько уйдет времени.

Сзади тихо скрипнула дверь. Луша прибежал следом – он почти всегда прибегал следом, бесшумно, как тень, – и встал рядом, сунув холодную ладошку в мою. Какое-то время мы вместе разглядывали едва ли не пустырь.

Потом мальчишка наклонился, сорвал у колоды самый невзрачный чахлый сорняк и протянул его мне. Серьезно, даже торжественно, будто подносил не сорную траву, а королевскую грамоту. Я приняла. За два месяца я успела привыкнуть к этой его странной манере – дарить мне то лютик, то корявую веточку, то вот сорняк. Порой камень. Несколько раз червей. Данная логика мне была так же не ясна, как и логика Адвада. Но, возможно, именно так эти двое и подружились…

– Спасибо, – я уже привычно поблагодарила создание Дивов. – Что скажешь, если попробуем заработать на цветах, мальчишка? Впрочем, вряд ли ты понимаешь концепцию денег. Но хоть слушаешь внимательно. Как думаешь, получится у нас воскресить данное безобразие?

Луша улыбнулся во весь свой щербатый рот и кивнул.

Затея эта так меня разобрала, что наутро я не выдержала и поделилась ею с Марфой. Про дар Луши и про магию я, разумеется, ничего не упоминала. Сказала только, что хочу поднять сад Цветавы и торговать цветами к празднику.

Марфа слушала, опершись на метлу, и долго молчала.

– Затея, в целом, барышня, неплохая, – сказала она наконец. – Двор и правда зря пропадает, а руки у тебя, я гляжу, растут не из задницы. Что уже неплохо. Но… не советую сильно обольщаться, барышня. Тут не без проблем. Причем не от нас зависящих.

Ну разумеется… а то хоть когда-нибудь в моей жизни что-то складывалось иначе.

– Каких именно?

– Барон, – Марфа так поморщилась, будто откусила чего-то кислого. – Все цветочное дело в округе под Туром. Это он торгует цветами с дворянами. Поставляет им заказы на праздники. Ну и там в замки если надо, что-то по поместьям. И чужим в эту лужу лезть не позволяет. Хочешь цветами торговать – придется у него лицензию выкупать. А без бумаги ты и веточки не продашь. Тут же стражи весь товар отберут и оштрафуют. А если не повезет, то еще и изобьют, пока в застенках продержат. А тебя…

Она окинула меня оценивающим взглядом.

– Тебе, барышня, я бы вообще посоветовала дважды подумать, прежде чем пытаться без лицензии торговать. Тебя избивать не будут, но застенки тебе понравятся ничуть не меньше, чем остальным.

– Значит, нужна лицензия, – повторила я.

– Лицензия, – кивнула Марфа. – Цветава, бедолага, и та ему платила. А с тебя, чужой, он вообще три шкуры сдерет. Поверь, барышня, дешевле тебе обойдется просто и дальше похлебку разливать. Не связывайся ты с этим боровом.

Я, разумеется, не послушала.

На следующее утро, приготовив обед и оставив зал на Марфу, я отправилась в городскую управу.

По дороге через площадь я снова прошла мимо заброшенного цветочного лотка – того самого, у которого пару месяцев назад сглупила и потратила свое заклинание на сухой цветок. Тот все еще был жив. Тонкая лоза по-прежнему оплетала серую доску, и среди облезлых щепок упрямо зеленели несколько свежих листьев. Единственное, что осталось у меня от того дня, кроме горького урока. Я скользнула по нему взглядом и пошла дальше.

Управа ютилась в приземистом доме у самого края площади, под выцветшим княжеским гербом. Внутри пахло пылью, чернилами и казенной скукой. За высокой конторкой сидел чиновник с лицом человека, давно уставшего от чужих просьб. Он выслушал меня вполуха, переспросил имя, поморщился и принялся катать по столешнице гусиное перо.

– Лицензия на торговлю цветами, – протянул он, разглядывая что-то поверх моей головы. – На имя стряпухи из «Кривого петуха». Любопытно.

– Я хочу оставить прошение, – сказала я ровно. – Что для этого требуется?

– Оставить можете, – он зевнул, прикрывшись ладонью. – Бумагу заполните, печать поставим, в очередь занесем. Только вот что я вам скажу, барышня. Таких бумажек у меня целый ларь. И вряд ли вы своего добьетесь. И под «вряд ли» я подразумеваю примерно… дайте-ка подумать… еще секундочку… примерно никогда.

Я смотрела на него и думала, до чего же маленькие люди любят чувствовать себя большими и важными. Двадцать лет я имела дело с такими в каждом завоеванном городе, в каждом наместничестве. Я знала эту породу буквально вдоль и поперек. Заносчивую ровно настолько, насколько позволяет им властный чин или титул. Уговаривать их было совершенно пустой тратой времени, сил и нервов. Их можно было лишь напугать чем-то, что находится за пределами их «владений».

– Вряд ли, говорите, – сказала я негромко. – Что же. Тогда я напишу в управу Губернии. Опишу подробно, как тут принимают прошения честных горожан и сколько лет они пылятся у вас в ларе. Заодно поинтересуюсь, почему цветочное дело такое особое и почему для него требуется столько бумаг. Вы ведь не против?

Перо в руке чиновника замерло.

Управа Южной Губернии находилась высоко над бароном и этой пыльной конторкой. Кто-кто, а чиновник знал это ничуть не хуже меня самой… Ладно, возможно, хуже. Потому что это именно я, вместе с Александром и остальными в Парламенте, и создала данную иерархическую цепочку.

Надеялась на самоуправление Губерний, чтобы не приходилось постоянно решать каждый вопрос через толпы просителей около моего кабинета.

Лицо у безымянного чиновника вытянулось, скука мигом сошла на нет, и он впервые посмотрел на меня как на живого человека. Ну или так же настороженно, как смотрят на собаку, которая вдруг оказалась не такой смирной, как казалась.

– Ну зачем же сразу в Губернию, – забормотал он, выпрямляясь и хватаясь за чистый лист. – Зачем же так, госпожа? Незачем беспокоить столь высоких людей по таким пустякам. Я посмотрю, что можно сделать. Прошение ваше, разумеется, приму. Непременно приму, госпожа. Даже не сомневайтесь. И, конечно же, тут же, с первым посыльным, отправлю Его Светлости Барону.

– Вот и славно, – ответила я и вышла.

Обратно в «Кривой Петух» я возвращалась с чувством маленькой, но приятной победы, пока еще не зная, что выиграла только самую первую битву.

Барон явился тем же вечером.

Я как раз снимала с огня котел, когда дверь трактира распахнулась без стука, и в зал ввалилась баронская свита. Несколько солдат в потертых кожаных куртках, с короткими мечами на поясах и скучающими лицами людей, привыкших стоять за чужой спиной. Гомон в зале разом стих. Гости вжали головы в плечи и уткнулись в свои миски, словно надеялись, что это сделает их невидимыми.

Следом за своими людьми, не торопясь, вошел сам барон Тур.

Он был грузен и тяжел. Каждый его шаг отзывался жалобным скрипом половиц. На пальцах теснились перстни, глубоко врезавшиеся в пухлую плоть. Снять их, скорее всего, уже не представлялось возможным. От барона тянуло сдобой и чем-то приторно-сладким, словно он только что вышел из кондитерской, где еще и пообедал. Маленькие глазки скользили по залу, ни на ком толком не задерживаясь.

Мне даже стало немного забавно. Я не уверена, Малыш, что когда-то видела более стереотипного мелкопоместного барона, чем господин Тур. Нет, решительно, он словно сошел со страниц какой-то не очень оригинальной истории или с уст пьяного наемника, рассказывающего байки столь же трезвым сослуживцам.

Барон прошел к стойке, грузно опустился на охнувшую под ним скамью и поманил Марфу пухлым пальцем.

– Слышал, Марфа, у тебя стряпуха новая работает, – прохрипел он, не утруждая себя приветствием. Голос у него звучал под стать внешности – сыто и лениво. – Уже весь город про твой трактир жужжит. Думал, выдумывают. А тут вон оно что. Смотрю, теперь у тебя не только вонючую брагу и похлебку подают. Получается, не врали.

– Не наврали, – сухо отозвалась Марфа.

– Вижу, вижу. – Барон обвел взглядом полный зал и причмокнул. – Прям людно у тебя, Марфа. А раньше, помню, мимо твоей развалюхи иначе как зажав нос и не пройдешь, а теперь народа прям не протолкнешься, – он хохотнул собственной шутке, и свита у дверей послушно осклабилась. – Про налоги спрашивать не буду, Марфа. Ты мне лучше скажи, чего это твоя работница в цветочницы подалась. Прошение, говорят, подала. В управу, – он повернул голову в мою сторону, по-прежнему не глядя мне в лицо, а куда-то на передник. – Это ты, кстати, стряпуха, что ли?

– Я, – ответила я, не видя смысла отпираться.

Не то, чтобы барон знал меня в лицо. Не то, чтобы во всей Империи набралось хоть с десяток человек, которые знали бы меня в лицо. Видишь ли, Малыш, довольно неудобно править страной двадцать лет, когда половину из них твое лицо выглядит вдвое моложе твоих же дворян. Так что я пользовалась магией, чтобы на данную деталь не обращали внимания.

– Цветы… пока я вижу только один цветок, стряпуха, которым ты могла бы торговать, – барон оскалился голодным шакалом. – Хочешь, куплю? Тут даже лицензия не потребуется.

И тут со мной случилось то, чего я совсем не ждала.

Я смотрела на это сытое, лоснящееся лицо, на перстни, впившиеся в жирные пальцы, на ленивую усмешку человека, для которого чужой труд и чужая нужда – пустой звук. В глубине, под печатью Александра, вновь зашевелились мои верные Тени.

Я знала таких, как он. О, как я их знала.

Когда-то давно, точно такие же холеные, насмешливые господа сидели за столом моих родителей. Улыбались, поднимали кубки, рассыпались в любезностях. А потом смотрели, не моргнув глазом, как мать с отцом корчатся на полу от яда, подмешанного в еду. Их лиц я почти не помнила – только звук, с которым их головы, тремя годами позднее, падали на плаху, но эту усмешку, эту сытую, уверенную в собственной безнаказанности усмешку я узнала бы из тысячи.

Печать под ребрами тут же отозвалась тупой, тянущей болью, предупреждая меня о глупости. Но в тот миг боль почти не отрезвляла. Мне хотелось – всего на одно короткое мгновение – спустить Тени с привязи и стереть эту усмешку вместе с ее обладателем, а заодно и всю эту скучающую свиту у дверей. Рука сама собой чуть приподнялась, чтобы в привычном жесте позвать мой верный посох.

И тут что-то теплое и тяжелое привалилось к моей ноге.

Адвад.

Брат выбрался из-под лавки, прижался к моей лодыжке всем своим кошачьим – пусть вовсе и не кошачьим – боком и заурчал. Он ничего не сказал. Да ему и не требовалось. Тени нехотя отступили, уползая обратно в темноту, из которой ненадолго выглянули. Печать унялась.

Я перевела дух. Рука вернулась к тряпке на поясе.

– Сколько стоит лицензия? – спросила я ровным голосом.

Барон удивленно приподнял брови. Должно быть, он не привык, чтобы стряпухи разговаривали с ним без благоговейного раболепия. На миг в его маленьких глазках мелькнуло что-то похожее на любопытство, но тут же погасло.

– А ты, я смотрю, девка образованная, – продолжил он, смакуя каждое слово. – В управе письмо грозилась написать и отправить. Сама, получается. Я вот, если честно, обученных грамоте женщин не люблю. Слишком быстро вы свое место забываете, – он поковырял мизинцем в зубах. – Ну да боги с тобой. Доброта меня когда-нибудь погубит. Так и быть. Продам тебе разрешение. Только, стряпуха, лицензия – дело весьма хлопотное. Бумаги, печати, согласования. Дорого встанет.

– Сколько?

– Гур, – он снова причмокнул, явно наслаждаясь происходящим. – Один гур, и торгуй себе на здоровье хоть розами, хоть лопухами. Хоть… ну, каждый живет, как может. Я не осуждаю.

В зале кто-то охнул. Гур за бумажку, дающую право торговать цветами в захолустном Зацветье, – это было даже не дорого. Это было откровенное издевательство, и все вокруг прекрасно это понимали. Барон прекрасно понимал, что в трактире, поднявшемся из руин всего пару месяцев назад, таких денег нет и быть не может. Он назвал цену не для того, чтобы решить вопрос. Он назвал ее, исключительно чтобы посмеяться.

И он посмеялся. Грузно поднялся, бросил на меня последний мимолетный взгляд – даже не взгляд, а так, скользнул глазами от подола юбки до горла – и двинулся к выходу. Свита потянулась следом, попутно гремя ножнами.

У самой двери барон обернулся.

– Будут деньги – приходи, – бросил он через плечо. – А не будут – вари свою похлебку и не суйся, куда не звали, девка. Цветы – занятие для благородных, не для кухарок. Насколько бы грамотной эта кухарка, по ошибке богов, ни оказалась.

Дверь захлопнулась. Свита загоготала уже на улице. Их смех еще долго эхом звенел над темной улицей.

В зал медленно, нехотя возвращался прежний гомон. Гости переглядывались, качали головами, кто-то сочувственно цокал языком, кто-то вполголоса честил барона недобрым словом – но тихо, оглядываясь на дверь. Я стояла у стойки и молча оттирала и без того чистый край столешницы.

Гур.

Я смотрела на закрывшуюся дверь и думала о том, как причудливо все повернулось. Прежде одного моего взгляда хватило бы, чтобы от такого Тура осталось мокрое место, а его свита разбежалась бы, поджав хвосты. Прежде десятки князей несли мне дань, не смея поднять глаз. А теперь меня, Хозяйку Теней и Черного Пламени, пытался обобрать жадный провинциальный боров, пропахший сдобой. И самое скверное – он был в своем праве и, при этом, совершенно прав.

Гура у меня не было.

– Не бери в голову, барышня, – Марфа прошла мимо с подносом и, не глядя, обронила это себе под нос. – Боров и есть боров. И на намеки его не обращай внимания. Трус он. Трус и подлец.

Я не ответила.

Я не знала, что делать.

Можно было, конечно, копить – драб к драбу, с каждой миски, с каждой кружки, – но к празднику Солнца я бы не успела при всем желании, а после праздника затея теряла всякий смысл. Как минимум до праздника Услады, который отмечали во всей Империи. По моему же, опять, указу.

Я перебрала в уме все, что у меня было. Платить было нечем, заложить – нечего, а просить я, как ты уже знаешь, давно разучилась. Можно было плюнуть на цветы и дальше спокойно разливать похлебку, как и советовала Марфа. Так было бы и разумнее, и безопаснее. Но всякий раз, стоило мне об этом подумать, перед глазами вставал заглохший двор и, почему-то, лицо Луши, протягивающего мне свой нелепый сорняк.

Я знала, что уже не отступлю.

Я возилась в опустевшем зале до поздней ночи, гоняя эти мысли по кругу – взвешивая одни, отбрасывая другие, начиная заново, и не услышала, как сзади подошла Марфа.

– Держи, – коротко сказала она.

Я обернулась. Марфа стояла рядом, протягивая мне что-то. На загрубевшей, исчерченной въевшейся мукой ладони тускло поблескивал гур. Один-единственный гур.

Старая привычка одернула меня прежде, чем я успела подумать. Почти двадцать лет я не брала ничего из чужих рук, так что моя рука сама собой замерла, так и не дотянувшись до ладони Марфы.

Но это был далеко не дар.

– В долг, – буркнула Марфа, по-своему истолковав мою заминку. – Не за твое смазливое лицо, барышня, не надейся. И не потому, что ты мне как-то особенно мила. Сад же на моем заднем дворе, правильно? Цветава мне отстегивала десятину, а с тебя треть буду брать. И, поверь, если увижу, что хоть драб от меня прячешь, колени палкой сломаю. И на улицу выкину.