Читать книгу "Злая Ведьма и Малыш"

Я посмотрела на Дива, немного вальяжно помешивающего варево в котелке, которого на самом деле не существовало, в доме, где я, по сути, никогда не бывала. Такая вот магия Вечных. Все, что видят глаза – лишь ложь и обман. Нечто нереальное, но оттого не менее материальное.

Прости, Малыш, что так странно звучит. Дивов нельзя ни описать, ни нарисовать, их можно только увидеть, при этом ничего не видя.

– Зачем тебе все это, Учитель? – спросила я тихо. – Какое тебе дело до странного мальчишки? Зачем тогда, раз не хочешь помочь, ты двадцать лет назад вложил силу в осиротевшую девчонку, а теперь, когда та ей требуется больше, чем когда-либо прежде, заставляешь играть в какие-то дурацкие игры? Ты хоть понимаешь, чем это все грозит? Не только мне самой, а всей Империи! Ответь! Потому как в моих глазах ты сейчас мало чем отличаешься от жадного до власти идиота, продавшего душу Темному Диву. Так что, если, в кои-то веки, заблагорассудится твоей Вечной голове, ответь мне хоть один-единственный раз. Ответь нормально. Без своих постоянных головоломок и загадок.

Он долго молчал. И пока хранил тишину, живая струйка стужи на полу будто окрепла и покрылась легким инеем, а пламя в очаге пригнулось почти к самым углям.

– У меня свои причины, Анна, – обронил он наконец, и в голосе его не прозвучало ни гнева за мою дерзость, ни желания как-то оправдаться. – И, поверь, больше всего на свете я бы хотел тебе их объяснить. Хотел бы, чтобы ты могла меня выслушать и понять. Но я не смог добиться этого за три года и три дня, что ты провела со мной в стране Вечных, так что вряд ли у меня получится что-то изменить всего за один смертный час. Но я верю или даже… надеюсь, что придет срок – и ты, быть может, поймешь их сама. А покуда тебе довольно знать одно: зла я тебе не желаю. И все, что делаю – делаю лишь из любви к той маленькой, измученной, но очень доброй девочке, оказавшейся в стужу на пороге моего дома. Верить мне или нет – твой выбор, но это так.

Я смотрела на его спину и прекрасно отдавала себе отчет в том, что пытаться что-то разузнать у изворотливого Дива, все равно что кулаками по ветру молотить.

– А ведь я была немногим старше его, – проговорила я чуть глуше и с чуть более осязаемой горечью. – И чему же ты выучил меня тогда, Учитель? Помнишь? Ты научил меня, как оживлять тени, призывать пламя и бури, не щадить ни себя, ни других. А теперь ты требуешь, чтобы я учила это непонятное создание чему угодно, но только не тому, чему наставлял меня ты сам? Откуда же мне взять то, чего мне самой не дали?

Он обернулся через плечо и долго смотрел на меня своими светлыми глазами. И впервые за весь вечер в них словно что-то дрогнуло. Только слишком глубоко запрятанное, чтобы я сумела разобрать, что именно.

– А кто сказал тебе, принцесса, что отдать можно лишь то, что прежде получил сам? – обронил он совсем тихо. – Реки берут начало не из других рек, а из голого камня да талого снега. И я точно помню, что учил тебя совсем иному… Обо всем, что ты перечислила, трижды будет сказано, ты узнала сама.

Слова застряли у меня в горле непривычным горьким комом, и я так и не нашлась, что ему на это ответить.

Я перевела тяжелый взгляд с него на чуть слышно, через силу дышащего Адвада, потом снова на безмолвного ребенка в углу, и наконец опять на занятого помешиванием Учителя. Где-то в темноте за спиной, на лавке, делал свой тяжкий, прерывистый вдох умирающий брат, а впереди, за скупыми словами учителя, маячила одна только запертая магия и загубленная Империя, ради которой я…

Могла ли я отказаться?

Так же, как и двадцать лет назад, могла не возвращаться обратно во дворец.

Иными словами – не могла.

У меня был долг, Малыш. Перед родителями, перед родиной, перед, в конце концов, самой собой. Я на протяжении двух долгих десятилетий строила нашу страну не для того, чтобы ее в одночасье разрушил какой-то безумец!

Никакого выбора у меня не было. Ни тогда, ни сейчас. И мы оба прекрасно это понимали.

Я пыталась увидеть эту сделку холодно и по-солдатски, как прежде видела сотни безнадежных битв. Увидеть, отбросив в сторону и уязвленную гордость, и застарелую обиду.

На одной чаше весов лежала вся моя сила, а с нею и любая надежда однажды поквитаться с тем, кто меня предал, и вернуть Империи шанс на светлое будущее; а на другой оставались чужой молчаливый ребенок и целый год жизни, о которой я понятия не имела.

Но за свою жизнь я оказывалась и не в таких тупиковых ситуациях, а после все равно находила узкую лазейку там, где ее не видел больше никто.

– Хорошо, – наконец-то произнесла я тем же тоном, которым когда-то отдавала приказы своим рыцарям отправляться в атаку, из которой не всем им было суждено вернуться обратно. – Год и один день. Я выучу твоего мальчишку, а после забуду и про него, и про тебя, старик, как про страшный сон.

Я сказала это так, будто речь шла об очередной зимней кампании на западных рубежах, и тогда еще совсем не догадывалась, Малыш, что соглашаюсь вовсе не на то, о чем думала.

– И вот еще что. Напоследок, – произнес учитель, и его голос будто долетел до меня откуда-то совсем издалека. – Помни, что жить тебе придется отныне так, как живут на белом свете простые смертные люди. За голову беглой Императрицы скоро посулят столько золота, что искать тебя кинутся по всем дорогам и весям, заглядывая под каждый придорожный куст. Хлеб, кров и то, что смертные называют деньгами, добывай теперь сама, своими руками: ни титула, ни казны, ни магии и ни единого воина за спиной у тебя больше нет.

Я слушала его и все никак не могла взять в толк, как женщина, что недавно повелевала целой империей, станет выпрашивать себе ночлег и краюху хлеба у вовсе незнакомых людей.

– А что с Адвадом? – спросила я.

– Как я уже говорил, он выживет, – терпеливо повторил учитель. – К утру встанет на лапы и понемногу наберется сил для дороги. Но вольным открытым небом ему теперь полетать доведется еще очень нескоро. А теперь пойдем. Провожу тебя, принцесса.

Уже у самого порога, когда холодная стужа снова потянулась было ему навстречу, учитель остановился и обернулся ко мне ненадолго.

– И запомни самое главное, Анна, – его глаза внезапно затянулись той самой лазурью, от которой теперь придется отказаться моему брату. – Когда настанет самый важный час, то не повтори своей ошибки.

– Это какой такой ошибки? – спросила я, теряя терпение. Бесконечные загадки Учителя успели надоесть мне еще в детстве.

– Скажи я тебе прямо – ты не поймешь и за сотню лет, – ответил он. – А сама за один год и один день, быть может, еще и успеешь.

Я лишь рассмеялась ему в лицо.

– Знаешь, старик, из-за кого при моем дворе появилось правило – «говори прямо или не говори вовсе»?

Я хотела было сказать что-то еще, обязательно колкое и обидное, и открыла уже рот, но не успела.

Теплый, дымный, настоянный на травах и сосновой смоле мир волшебной избы вдруг повело куда-то вбок. Пространство потекло во все стороны разом, словно тот самый акварельный рисунок, на котором очутились мы с мальчиком, смазали движением мокрой ладони.

Истаяло без остатка тепло, дым растворился в меди молодого рассвета, бревенчатые стены раздались вширь и сгинули вовсе, а на смену им хлынул совсем иной, незнакомый луговой воздух. Влажный и густо настоянный на разогретой золотым солнцем траве. Под босыми ступнями, вместо струганых половиц, я внезапно ощутила теплую, мягкую дорожную пыль.

Со всех сторон вокруг поднимался ленивый утренний стрекот степных кузнечиков, а щедрое солнце сплетало на моих плечах золотистый плащ.

Я стояла посреди пыльного, разъезженного тележными колесами царского тракта, под распахнутым настежь летним небом, и не сразу поверила, что все это и впрямь творится со мною наяву. На сгибе локтя у меня тихо посапывал отощавший, но уже несомненно живой Адвад, доверчиво пригревшись на самом солнцепеке. А в одном лишь шаге от меня, все такой же безмолвный и неподвижный, стоял на дороге чужой ребенок и смотрел ровно в ту же сторону, куда глядела теперь и я сама.

Впереди, там, куда уходила, петляя меж пологих зеленых холмов, белесая лента тракта, в дрожащем воздухе угадывались черепичные крыши и приземистые башенки маленького незнакомого городка.

А за спиной у меня не оставалось больше ровным счетом ничего: ни столицы с дворцом, ни высокого трона, ни верных моих Темных Рыцарей, ни единой живой души на всем белом свете, что назвала бы меня по имени и узнала в лицо. Где-то там, я даже не знала где именно, стелился один только стылый пепел всей моей прежней, отгоревшей дотла жизни, и ветер уже неспешно разносил его без следа по чужим придорожным полям.

Но вот что странно, Малыш. В самой глубине этой звенящей внутренней пустоты, где по всем приметам полагалось бы выть безнадежности или хотя бы скулить простому человеческому страху, тихо и осторожно вдруг зашевелилось что-то совсем иное. Что-то до того легкое и непривычное, чему я тогда еще попросту не умела подобрать верного имени.

Я отмахнулась от собственных мыслей и бросила на мальчика быстрый взгляд.

– Идем, – коротко сказала я ему и, не обращая внимания, пошел ли он следом, отправилась вперед по тракту.

Проклятые Дивы…

Глава 3
Дорога

Рассвет в то первое утро в изгнании занимался на удивление медленно и без особой ретивости, словно и ему не хотелось будить остывшую за ночь степь. Я брела по царскому тракту на восток. Туда, где у самой кромки земли едва различимый городок выдавал себя лишь тонким дымком над крышами.

Солнце поднималось мне навстречу, выжигая росу с придорожной травы.

Капли испарялись прямо на глазах, и над склоненными стеблями вился легкий пар, стелившийся среди полевых цветов и таявший в теплеющем воздухе. Прежде я смотрела бы на все это с высоты спины Адвада, теперь же роса дымилась у самых моих стоптанных подошв.

От каждого моего шага пыль поднималась мелким сухим облачком, оседала на подоле черного плаща и серым налетом забиралась в его складки. Она скрипела даже на зубах, мелкая и горьковатая, отдающая привкусом растолченной колесами дороги, и сколько бы я ни сжимала губы, та все равно просачивалась внутрь и похрустывала при каждом движении.

– Жара… сестра… жара… опустить меня… ты делать только жарче…

Но один только звук голоса Адвада вселял в меня надежду. Я наклонилась и опустила давно уже очнувшегося брата на дорогу.

А в то же время под плотным сукном по спине медленно стекал пот. Он собирался между лопаток и полз вдоль позвоночника тонкой щекочущей струйкой, заставляя прилипать к коже нагретую на солнце ткань.

Двадцать лет, Малыш, я не знала ни этой испарины, ни ломоты в усталых ногах. Теперь же измученное тело напоминало о себе каждые несколько метров.

Но тяжелее всего давалось ощущение голода.

Прежде это слово оставалось для меня пустым, неосязаемым звуком. Чем-то, что случается с другими. Я знала о его существовании, но понятия не имела, что это такое на самом деле. Теперь же незнакомое слово внезапно обернулось живой сосущей пустотой под ребрами. Где-то у самого пупка словно стянулся холодный узел, и от него по всему телу расходилась вязкая слабость. Живот скручивало, в висках мутно звенело, и стоило мне на миг остановиться, как перед глазами наплывала серая муть, а земля упорно кренилась под ногами куда-то прочь от измученных стоп.

И всякий раз, стоило мне поддаться и попытаться перевести дух, как о себе тут же напоминала стертая до крови пятка. С каждым шагом грубый шов сапога вжимался в свежую ссадину. Короткая злая боль простреливала ногу до самого колена, заставляя меня едва заметно припадать на правый бок.

– Теперь больно… сестра… но не жарко… а скоро молочко, сестра? – Адвад насилу передвигал лапы у самой моей ноги.

– Не знаю, брат, – честно ответила я, прикрывая глаза от беспощадного солнца.

Я обернулась посмотреть, что происходит с нашим новым знакомым. В первый раз за последние несколько часов. Признаться, Малыш, из-за всего, что происходило, и всех новых, незнакомых мне ощущений, я попросту забыла о его существовании.

А мальчик не отставал ни на шаг. Сколько ему было лет? Семь, восемь? Ростом на ладонь ниже полутора метров, в каких-то до ужаса смешных серых штанах, не очень ловко, скорее даже почти бездарно, расшитых желтыми цветочками. В белой льняной рубахе, красной тряпичной жилетке и в кепке с такой толстой строчкой, что казалось, будто ее буквально смастерили на коленке. В простых башмачках, подпоясанный конопляной веревкой, он улыбался и аккуратно тянул палец к бабочке.

Простой, белокрылой бабочке, опустившейся на цветок. А мальчик улыбался, демонстрируя ямочки на пухлых щеках и забавно морща маленький нос. Чуть щурил зеленые глаза и то и дело посмеивался. Его черные волосы вихрились на ветру, а сам парнишка словно вообще не испытывал никакого дискомфорта из-за палящего солнца. Может быть, он был привычен к подобного рода погоде? Но откуда тогда старик его привел и…

– Слышу… колеса… сестра… кто-то… едет, – голос Адвада заставил меня оторваться от мальчика и, все так же козырьком ладони прикрывая глаза, вглядеться вглубь тракта.

Не так далеко от нас, минутах в десяти езды, поднимались клубы дорожной пыли. Я уже было обрадовалась и даже собиралась что-то прокричать, как краем глаза заметила нечто, выбивающееся из общего антуража.

Адвад.

Пусть и не в обличии громадного Инэ, но он все еще выглядел не совсем обычным котом. Разве что я провела в избе Дива куда дольше одной ночи (что легко могло статься правдой) и теперь у смертных котов за спиной тоже волочатся по земле два широких крыла.

Я прислушалась к своим ощущениям и убедилась в том, что Учитель не обманул. Во мне действительно теплились силы на одно-единственное, маленькое заклинание.

– Эй… – я помахала рукой в воздухе, привлекая внимание странного ребенка. – Иди сюда. Первый урок будет.

Мальчишка, отвлекшись от бабочки, даже не думавшей пугаться его пальцев, сверкнул белоснежной улыбкой и подбежал ко мне. Признаться, его бесконечный шквал явно неисчерпаемой энергии немного действовал мне на нервы.

– Смотри и… – я снова осеклась и скорбно вздохнула. Я ведь понятия не имела, как учить кого-то магии. – В общем, пока просто смотри. Понял?

Мальчик промолчал.

– И отвечай, когда к тебе обращаются, мелюзга, – процедила я.

На мгновение я испугалась, что ребенок либо вообще говорить не может, либо попросту не знает языка Холодного полуострова.

Мальчишка кивнул головой.

Что же, язык он знал, а вот пользоваться им…

– Ты можешь говорить? – спросила я, чувствуя, как сердце замирает.

Несносное создание задумалось, а затем пожало плечами и вновь широко улыбнулось. И, видят Боги, эти белоснежные зубы с прорехами должны были вызвать во мне волну раздражения, смешанного с пренебрежением. Пока я здесь, не пойми где, вожусь с отродьем Вечных, Александр рушит все, что я так долго строила. Но, видимо, я слишком обрадовалась, что хотя бы смогу общаться с этим исчадьем, пусть даже и в одностороннем порядке. При этом, Малыш, не то чтобы я горела каким-то особенным желанием, но… порой мы делаем то, что должны делать.

– Смотри внимательно, – повторила я.

Адвад лежал в траве, прячась под тенями от полевых трав и цветов, неспособных толком защитить измученного Инэ от палящего солнца. Но мне было достаточно и этого.

Подобрав подол платья, я опустилась рядом с братом на корточки и поднесла ладонь к теням. Стоило подуть даже самому крошечному, самому слабенькому ветерку, как травы уносило в сторону и тени тут же исчезали. И будь сейчас здесь прежняя я, даже таких крохотных, мимолетных полосок тьмы мне бы хватило, чтобы соткать нам плащи из прохлады, но… я не могла.

Все, на что у меня хватило сил, это лишь прислушаться к тому, как сверкали капли росы, переливаясь искрящимся мерцанием в лучах небесного светила. Я пропустила между пальцами их блики, наполнила свой разум их крохотными отражениями, после чего произнесла слова, которые нельзя сказать смертным языком. И потому я, складывая заклинание, нашептала их своим разумом и волей.

На моих пальцах на краткий миг появилась вуаль, сшитая из солнечных зайчиков, которой я укрыла Адвада, надежно спрятав под ней его крылья. И тут же ощутила, как сила вновь покинула недра моего сознания. Старик не обманул. Всего одно, единственное, самое крохотное заклинание в день.

– Понял? – спросила я, поворачиваясь к мальчику.

С прежней улыбкой, ни на мгновение не задумываясь, он отрицательно покачал головой.

– О Боги… – протянула я, начиная постепенно представлять, насколько долго продлится следующий год.

Благо переживать мне долго не пришлось, так как уже вскоре с нами поравнялась самая обычная телега, которую только можно себе представить. Скрипящие рессоры, ободранные, местами и вовсе подгнившие бортики, груженная мешками и тюками соломы. Ее тянул немолодой конь, то и дело трясущий башкой и отбивающийся хвостом от гнуса. И, судя по следам на крупе, не очень-то успешно.

– Привет, красавица, – жуя соломинку, приподнял… соломенную шляпу сухонький старичок.

Я едва сдержалась, чтобы не… если честно, не знаю, что я собиралась сделать, потому как любое решение, кроме следующего, привело бы к самому худшему.

– Здравствуйте, любезный, – ответила я и едва было не сделала книксен.

Старичок чуть приподнял брови, отчего его лицо стало похоже на сморщенный, вытянутый кабачок.

– Служанка чья-то, что ли? – проворчал старичок. – Говоришь так же красиво, как выглядишь… – он повернулся и посмотрел на мальчика, спрятавшегося у меня за спиной и теперь немного смущенно оттуда высовывавшегося. – Понесла, что ли, от того, от кого не должна была. Солдатский он? Сбежала?

Я бы могла соврать что угодно, но три года, проведенных с Дивами, научили меня, как говорить так, чтобы тебе поверили.

– Нет, – только и ответила я.

Но дело не в том, что именно я сказала, а в том, как я это сделала. Слегка отведя взгляд в сторону, чуть прикрыв ладонью мальчика и при этом позволив голосу едва заметно дрогнуть. Малыш, если бы ты только знал, сколько раз я пользовалась данной наукой, общаясь с иностранными послами… у старичка не было и шанса.

– Понятно-о-о, – с улыбкой, чуть шевеля забавными усами, протянул он. – Сбежала?

Я только кивнула.

Старичок резко заозирался по сторонам и, перегнувшись с козел, испуганно прошептал.

– Не украла ничего? А то нам тут беглые воровки ни к чему.

– Любезный, у меня ни монеты, – я продемонстрировала открытые, раскрасневшиеся от жары, ладони.

Старичок окинул меня сомневающимся взглядом, после чего снова посмотрел на мальчишку и Адвада.

– Впервые вижу, чтобы кот себя как собака вел, – присвистнул он и, покопавшись в походной сумке, достал обмотанную обрывком циновки бутылку.

Чуть ослабив пробку, он протянул ту нам.

– Нагрелась уже наверняка, но…

Я уже протянула руку, чтобы схватить столь вожделенную воду, как услышала уже много лет преследовавший меня старушечий хрип:

«…как за один день примешь помощь из рук благодетеля и недруга…»

Несмотря на зной, по спине пробежался легкий холодок, и я попыталась улыбнуться старичку настолько мило, насколько умела. А я, признаться, вообще не умела, так что неудивительно, что тот слегка вздрогнул и отодвинулся назад.

– Ослабла я, любезный, боюсь, уроню. Можете, пожалуйста, на бортик поставить.

– А… да, конечно, – спохватился старичок и поставил на край козел.

Я тут же схватила бутыль, легко откупорила пробку и сделала несколько жадных глотков. Налила воды в ладонь и помогла попить Адваду, жадно лакавшему теплую влагу шершавым языком. И все бы ничего, если бы… не ощущение, что меня тянут за подол.

Ах.

Ну да.

Мальчишка.

Сдерживая порыв прикрикнуть на сорванца, я дождалась, пока Адвад напьется, повернулась к ребенку и отдала тому бутылку. В предсказании ведь говорилось только про «брать из рук», а не отдавать из них что-то. Казалось бы, мелочь, но магия дело, пусть и далекое от реальности, но весьма точное.

– А строго вы с ним, красавица… – не без одобрения хмыкнул старичок. – Но оно и правильно. Мужчина должен уметь терпеть. Как зовут-то хоть вас, госпожа беглая служанка?

– Анна, – ответила я, не видя никакого смысла скрывать настоящее имя.

– Как Ее Императорское Величество, прям, – хохотнул старичок. – В ее честь назвали вас, молодое очарование?

Любой иной придворный, позволивший бы себе столь фривольное обращение, уже потерял бы язык, сословный чин, имение и свободу. Отправился бы на восток рыть засечные линии.

– Именно так, – ответила я.

– Понятно-о, – снова протянул старичок. – Как хоть оказались здесь, Анна? Такая девушка вы и без сопровождающего, еще и за городом… боюсь представить, какого страху вы натерпелись.

– Меня подвезли торговцы, но наши дороги разминулись этим утром.

– А, торговцы, – щелкнул пальцами старичок. – Точно-точно. Скоро же ярмарка деревенская будет. Ну да. Им-то в Зацветье делать нечего.

Я едва сдержалась, чтобы не воскликнуть… что-нибудь. Зацветьем назывался город в бывшем княжестве, принадлежавшем семье Тирад. Они отказались добровольно поднять наши штандарты. И это несмотря на мою протянутую им руку. Протянутую даже после того, как они несколько десятилетий грабили наши южные рубежи, щедро окропляя здешние поля кровью наших крестьян и тех редких солдат, которых удавалось набрать мелкопоместным дворянам.

По итогу от семьи Тирад не осталось ничего. Как и от их княжества, ставшего нашей первой провинцией. Ах, нет, Малыш. Вру. Какой-то небольшой баронский род вовремя понял, что к чему, и присягнул на верность Мирграду.

– А вы туда путь держите? – я махнула рукой к городку. – В Зацветье?

– Ну да, – кивнул старичок и принял от мальчишки опустевшую бутылку. – Вон, распродам по лавкам, чем земля приросла. Ну и самому прикупить надо по мелочи. Точильный камень для косы, новую бечевку взамен перетертой, ну и соли пуд-другой, – он загибал заскорузлые пальцы и сам же сбивался со счета.

Потом старичок махнул рукой назад, в сторону соломы, и подвинулся на козлах.

– Чего зря пятки бить? Залезай, красавица, раз нам по пути. Пешком ты до вечера протопаешь, а так к обеду доедем.

Дважды уговаривать меня в тот день не требовалось. Я подсадила мальчишку на задние балки телеги. Тот, с прежней неуместной радостью, тут же забрался в солому. Адвад мягко и почти бесшумно запрыгнул следом сам. Я устроилась последней, отыскав местечко между тюками.

Телега дернулась, скрипнула всеми рассохшимися досками и покатила. На каждом ухабе колесо подбрасывало нас вместе с соломенной трухой.

– Трясет… сестра… а молочка… все нет… – недовольно пожаловался Адвад у самого моего локтя.

– Потерпи, брат, – мысленно отозвалась я. – Может, и будет тебе молоко.

Адвад выразительно мявкнул и уложил почти невесомую голову мне на колени.

Впервые за все утро я позволила себе спокойно подумать. Прятаться мне предстояло именно здесь, в землях бывшего княжества Тирад, мной же стертого с карты. Никому не придет в голову искать беглую Императрицу в пепле ее собственной победы. Лучшего убежища, пожалуй, и не сыскать на всем Холодном полуострове. Оставалось спрятать поглубже осанку, выговор и привычку отдавать другим приказы. Беглая служанка вряд ли смотрит на других людей сверху вниз. И уж точно не пытается управлять ими одним движением брови.

– А делать-то что в городе думаешь? – спросил старичок, не оборачиваясь.

– Работу найду. Угол какой-нибудь, пока не осмотрюсь. Затем… пока не знаю, если честно.

– Угол, – он хмыкнул и причмокнул на коня. – Угол нынче удовольствие не из дешевых.

– Дорого?

– Не то слово. Ярмарка на носу, так что каждый мечтает содрать втридорога, – старичок угрюмо покачал головой. – За комнатенку с тебя, Анна, три шкуры спустят, а потом еще и спасибо скажешь.

– А подешевле нигде?

– Подешевле – это к кому-нибудь в работницы податься. Может, кто согласится кров за труд предоставить, – старичок задумчиво пожевал свою соломинку. – Но, если честно, тяжело тебе придется, красавица. Молодая, одна, да еще с дитем на руках.

– Справлюсь.

– Все так поначалу говорят. А после плачут.

Я едва не усмехнулась доброму старику в спину. Знал бы он, насколько близок к правде и далек от нее разом. Опыта за плечами у меня было заметно больше, чем виделось со стороны. Ведьмы ведь перестают стареть… Но в чем старик не ошибся, так это с тем, что мне редко доводилось разговаривать с простым народом. Куда чаще компанию для бесед мне составляли послы, князья и закованные в железо военачальники.

– А сама-то откуда будешь? – не унимался он. – Выговор у тебя пусть и витиеватый, но чудной немного. Не наш, не здешний.

– Издалека, – обронила я и отвела взгляд к полю. – С севера.

– С севера, – уважительно протянул старичок. – Со столичного приграничья, что ли? То-то ты бледная такая.

Он удовлетворенно кивнул сам себе и принял мою полуправду за чистую монету. С севера… Если бы старик только знал, с какого именно.

– А чего малец твой все молчит? – старичок оглянулся на ребенка. – Язык проглотил?

– Болел в младенчестве сильно, – не задумываясь, ответила я. – С тех пор и молчит. Понимает все, а говорить не говорит.

– Бывает, – сочувственно покивал старичок. – У соседки внук такой же был. Ничего, отойдет со временем. А может, и нет. Как Боги пошлют.

Мальчишка в ответ только улыбнулся еще шире и помахал старику рукой. Тот растроганно крякнул и снова отвернулся к дороге.

– Руками что-то делать умеешь? – спросил он немногим позже. – И я не про то, чтобы кому-то платье надеть или там по поместью с уборкой. Такие только Его Светлости барону нужны, но не советую. Сам, конечно, не видел, но, по слухам, служанки у него не то чтобы сильно задерживаются.

– Готовить умею, – ответила я.

Он удивленно приподнял свои кустистые брови.

– Стряпуха, что ли? Господская?

– Вроде того.

– Это хорошо, это дело, – старичок одобрительно поцокал языком. – Сытый человек злым не бывает. Моя покойница так всегда говорила.

– Покойница?

– Жена моя, – он немного помолчал, глядя на дорогу. – Восьмой год как похоронил. Вот и мыкаюсь один со своим хозяйством. Хозяйством… пропади оно, Анна, пропадом. Все бы отдал, чтобы еще раз ее волос коснуться.

Я промолчала, потому как понятия не имела, что говорить в подобных ситуациях. Я, в целом, вообще не была уверена, что когда-либо прежде вела подобные беседы.

Тебе же, Малыш, я объясню все чуть честнее, чем доброму старику. Готовить я научилась вовсе не потому, что мне так захотелось. Во всяком случае – не совсем поэтому. Просто так, наверное, бывает, когда маленькая девочка сидит за столом и не может понять, что именно происходит. Не может понять, почему ее матушка и отец хрипят, страшно корчатся и скрюченными пальцами до крови вспарывают собственные глотки.

С того самого дня, как моих родителей отравили, я не доверяла свою еду ни единой живой душе. Готовила всегда сама. Впоследствии дворцовые повара меня за это тихо ненавидели. Косились, шептались за спиной, но перечить не смели. Зато я дожила до своих лет, а добрая половина моих недругов – нет. Так из перепуганной сироты и вышла, как выразился старичок, стряпуха.

Телега меж тем взобралась на пологий взгорок, и на город, наконец, открывался ничем не прикрытый вид.

Зацветье располагалось в неглубокой ложбине у самой излучины реки. Черепичные крыши спускались уступами к рыночной площади. Над печными трубами висел сизый дымок, и даже здесь, вдали, за укреплениями, пахло хлебным жаром. Приземистые башенки старой стены давно осыпались по верхам. К воротам тянулись чужие телеги, и дорога понемногу оживала. Где-то впереди уже гомонил, дышал и стучал колесами живой человеческий муравейник.

– Вот и Зацветье, – старичок приосанился, словно сам его выстроил. – Городишко небольшой, но по-своему уютный, красавица. К ярмарке, правда, народу набьется под завязку.

– Большая ярмарка будет?

– На всю округу, – кивнул старичок. – Из дальних сел приедут, с того берега тоже примчат, – он махнул ладонью, кивнул на дорогу. – Видишь, телеги потянулись? Это все к нам. Три дня будут гулять, торговать и барагозить. Куда же без этого.

– И здешняя власть не против?

– Власть? Ты про барона, что ли? Да ему-то по… – старичок осекся, прокашлялся и продолжил. – Все равно Его Светлости. Он с каждого воза мзду берет, так что ему только в радость, – старичок поморщился и сплюнул соломинку. – Ну да тебе до того дела не должно быть. Тебе бы крышу где-то над головой сыскать.

Справедливо… какое мне сейчас дело до властей, явно не совсем честно соблюдавших указы Парламента.

– А заночевать где-то можно?

– Можно, если деньги есть. А если нет… – он почесал в затылке. – Стряпать, говоришь, умеешь… В судьбу не верю, но, может, и судьба. Слушай, Анна, сходи к Марфе. В «Кривой петух».

– «Кривой петух»?

– Трактир у самой площади. Вдова там одна за хозяйку, Марфой зовут, – старичок понизил голос, будто кто-то мог его подслушать. – Баба прямая, как оглобля, и языкастая. Но не злая. Руки у нее вечно не доходят, а постояльцев и выпивох хоть отбавляй. Мужа ее в армию забрали лет десять назад. Потом, в первый же месяц, похоронное письмо прислали и пару монет пособия. С тех пор тянет все одна. Может, пристроит тебя. Но не обещаю. Сам тебе тоже ничем помочь не смогу. Ты уж прости, красавица.

– Спасибо, любезный.

– Да чего там, – он отмахнулся. – Скажешь, что с Павлом приехала. Меня там всякая собака знает.

У самой площади старичок придержал коня. Я ссадила мальчишку на утоптанную землю и спрыгнула следом. Ноги после телеги затекли и слушались плохо. Адвад же мягко соскочил и сразу прижался к моему сапогу.

– Будь здорова, красавица. И ты, малец, мать слушайся.

Мальчишка в ответ только просиял щербатой улыбкой. Старичок усмехнулся, тряхнул вожжами и покатил дальше. Телега заскрипела и потерялась среди торговых рядов.

Я осталась стоять посреди чужого, гомонящего города. Площадь кипела предъярмарочной суетой и не желала меня замечать. За что я была лишь признательна. Торговцы сгружали с возов мешки, бочки и плетеные корзины. Где-то визжала свинья, где-то бранились из-за места под навесом. Пахло рыбой, навозом, свежим тесом и горячими пирогами разом.

Но не прошло и пары секунд, как на меня отовсюду начали глазеть прохожие. Не все, но многие, и довольно цепко. Молодая женщина в дорогом, но запыленном плаще плохо вписывалась в местную картину. С ребенком в нелепых обносках и тощим котом у ноги – тем более.

Прежде один такой взгляд стоил бы случайному смельчаку очень дорого. Больше, чем тот был бы готов заплатить. Теперь же мне приходилось опускать глаза и спешно проходить мимо. Беглой служанке не пристало мериться взглядами с прохожими.