Текст книги "Мастодония"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mastodoniya-233049.jpg)
Автор книги: Клиффорд Саймак
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Несколькими днями позже Стоячий вернулся в прежние угодья, но с тех пор не беспокоил нас, хотя предположу, что ему нередко снилась морковь. Хираму я строго-настрого приказал не подходить к нему; в кои-то веки он послушал меня и сделал, как было велено.
Мы не получали известий от Кортни уже несколько дней. Когда он наконец связался с нами, мы с Беном беседовали в кабинете. Бен указал на параллельный телефон: мол, возьми трубку.
Кортни сказал, что «Сафари» и киношники поддержали прошение о временном судебном запрете, но из-за множества неоднозначных аргументов с обеих сторон процедура займет больше времени, чем ожидалось. Одно из высказываний в поддержку Госдепа особенно возмутило Кортни: дескать, путешествия во времени представляют угрозу для здоровья людей. По словам Кортни, он был бы готов согласиться с тем, что путешествие в относительно недавние исторические времена может представлять такую опасность, но чиновники настаивали на том, что и миллионы лет тому назад существовали вирусы и бактерии, способные адаптироваться к человеческому организму и вызвать эпидемии, которые могут стать пандемией.
Что касается ЦРУ, новых вводных не поступало.
– Нельзя исключать, что их осадил Госдеп, – сказал Кортни.
Тем временем сенатор Фримор сообщил, что внесет в обе палаты конгресса билль об эмиграции обездоленных (или любых желающих) в доисторические времена. По словам Кортни, он интересовался, какой период будет наиболее благоприятным.
– С нами на линии Эйза, – сказал Бен. – Вопрос к нему.
– Какие будут соображения, Эйза? – спросил Кортни.
– Миоцен, – сказал я.
– Почему не Мастодония? По-моему, идеальное место.
– Временной промежуток маловат, – объяснил я. – Прежде чем создавать популяцию в прошлом, надо обеспечить достаточный запас времени, чтобы иммигранты не повлияли на развитие человечества.
– Но Мастодония находится в довольно глубоком прошлом, разве нет?
– Нет. Чуть больше ста пятидесяти тысяч лет назад, а этого мало. Можно вернуться на триста тысяч лет, и все равно окажетесь в сангамонском периоде, и это недостаточно далеко. В то время на планете уже появились люди – первобытные, но тем не менее. Нельзя допустить, чтобы наши современники столкнулись с ними.
– А как же вы и Райла?
– Нас лишь двое, и мы не собираемся пускать в этот период кого-то еще. Разве что транзитом. К тому же первые люди появятся в Америке не раньше чем через сто тысяч лет.
– Понял. Этот ваш миоцен – он далеко?
– Двадцать пять миллионов лет назад.
– Считаете, этого достаточно?
– Что-то хотя бы отдаленно напоминающее человека появится на планете не раньше чем через двадцать миллионов лет. А через двадцать миллионов лет от сего момента – то есть при первом потенциальном контакте иммигрантов с местными – на Земле уже не останется людей, если считать по нашей временно́й шкале.
– То есть к тому времени человечество вымрет?
– Или переселится куда-то еще.
– Пожалуй, вы правы, – сказал Кортни. Помолчал и спросил: – Эйза, но почему именно миоцен? Почему не чуть раньше? Или чуть позже?
– Там уже есть трава, похожая на нашу, значит можно будет разводить домашний скот. Кроме того, трава делает возможным существование стад диких животных. Для поселенцев было бы важно иметь стада дичи; в первое время они обеспечивали бы их продовольствием. К тому же в миоцене неплохой климат.
– Почему?
– Завершился долгий сезон дождей. Стало суше, но влаги все равно хватит для сельскохозяйственных культур. Бескрайние леса, что покрывали почти весь материк, начали отступать под натиском пастбищ. Поселенцам не придется вырубать деревья под пахотную землю, но дров и пиломатериалов все равно будет предостаточно. В миоцене нет по-настоящему опасных хищников. По крайней мере, мы о таких не знаем. Это не меловой период с его динозаврами. Да, там водятся титанотерии, динохиусы, протослоны, но это не проблема, если под рукой есть крупнокалиберная винтовка.
– Звучит заманчиво. Расскажу обо всем сенатору. И еще…
– Да?
– Эйза, как вам эта мысль? Насчет переселения в прошлое?
– Ничего не выйдет, – сказал я. – Мало кто рискнет на такую авантюру. Эти люди – не первопроходцы и не захотят ими стать.
– То есть предпочтут остаться здесь и прозябать на пособие? Ведь других вариантов нет. Они угодили в ловушку бедности, а из нее так просто не выберешься.
– Думаю, большинство предпочтет остаться, – сказал я. – Здесь они хотя бы знают, чего ждать, а в прошлом нет никакой определенности.
– Боюсь, вы правы, – согласился Кортни. – План Фримора еще не приняли, но я надеялся, что он сыграет нам на руку, если суд откажет во временном запрете.
– Я бы на это не рассчитывал, – сказал я.
После этого Кортни какое-то время говорил с Беном – по большей части ни о чем, – а я выслушивал их напутствия и думал о том, как быстро меркнут радужные представления о будущем. Пару недель назад казалось, что нас не остановить: контракт с «Сафари», сделка с киностудией… Мы не сомневались, что бизнес пойдет в гору. Но теперь, если Кортни не совладает с Госдепартаментом, мы останемся у разбитого корыта.
Лично меня это не особо тревожило. Нет, я вовсе не против того, чтобы пополнить ряды миллионеров, но деньги и успех в бизнесе для меня не главное. Однако для Райлы дела обстояли иначе, и хотя Бен отмалчивался, я понимал, насколько важен для него финансовый вопрос, и еще я понимал, что мое разочарование – лишь отзвук эмоций Бена и Райлы, чьи потери были куда болезненнее моих.
Наконец я вышел из кабинета, прогулялся к яблоневому саду, отыскал Чешира, и мы завели разговор. В основном говорил не я, а он. В тот раз он показал мне родную планету, кардинально отличавшуюся от галактической штаб-квартиры: скудное население, отсталая экономика, почва бедновата для земледелия, природных ресурсов раз-два и обчелся, крупных городов нет, жители едва сводят концы с концами, и все отличаются от Чешира – они существа определенно биологические, хотя было в них что-то призрачное, будто они балансируют на пороге нематериального мира.
Должно быть, Чешир почувствовал мое удивление, ибо сказал мне:
– Я был, как вы это называете, белая ворона. Уродец. Возможно, мутант. Не похож на остальных. Я изменился, и все устыдились меня и слегка испугались, и мое начало не было счастливым.
Не детство, не отрочество… Начало.
Я обмозговал его слова и спросил:
– Ты не думал, что тебя призвали именно из-за этой непохожести? Что, если в штаб-квартире нужны существа вроде тебя – те, кто способен измениться?
– Уверен, что так и есть, – подтвердил Чешир.
– Ты говоришь, что бессмертен. А твои сородичи? Они тоже бессмертны?
– Нет. Это одно из моих отличий.
– Скажи, почему ты уверен в своем бессмертии?
– Просто знаю, и все, – ответил Чешир. – Это внутреннее знание.
И его достаточно, подумал я. Если это внутреннее знание, Чешир, наверное, прав.
Я расстался с ним в смятении, нараставшем после каждого нашего разговора. Какое-то время казалось, что по некой странной причине я знаю Чешира лучше, чем любое другое существо, и в то же время я чувствовал в нем непостижимые глубины, и еще меня сбивало с толку алогичное ощущение, что мы давние друзья, ведь я говорил с ним – по-настоящему говорил с ним – не больше десяти раз, но мы, казалось, были знакомы с самого детства. Я знал о нем такое, чего мы никогда не обсуждали, – может, потому, что наши сознания не раз сливались воедино, когда Чешир вбирал мой разум и на какое-то время окутывал его своим, чтобы я мог осознать то, чего нельзя облечь в слова? Может, в моменты такого единения я впитал частицу его личности и оказался посвящен в мысли и стремления, коих он не планировал раскрывать?
К тому времени в Уиллоу-Бенде почти не осталось ни газетчиков, ни тележурналистов. Иногда их не было вовсе, а временами кто-то заезжал к нам на день-другой. Мы по-прежнему мелькали в новостях, но былая магия развеялась, и наша история иссякла, а вместе с ней иссяк поток туристов: да, на парковке Бена стояло несколько машин, но несравнимо меньше, чем пару недель назад, а в мотеле появились свободные номера – чем дальше, тем больше, и я понимал, что, если ситуация не изменится, Бен неминуемо потеряет кучу денег.
Мы все же платили охранникам, а по вечерам включали прожекторы, но это выглядело довольно глупо, ведь мы стерегли то, что уже не надо было стеречь. И охранники, и ночной свет обходились нам недешево, и мы не раз обсуждали, не пора ли отказаться и от того и от другого, но не спешили делать этого – в первую очередь чтобы не признать поражения, ведь пока что мы не были готовы сдаться.
В конгрессе бушевали дебаты по вопросу эмиграции: одни утверждали, что неимущих бросят на произвол судьбы, другие заявляли, что беднота получит шанс начать все с нуля в девственном мире, не подверженном стрессам мира сегодняшнего. Экономическая сторона вопросов вызвала бурю эмоций: стоимость переселения в новый мир сопоставлялась с ежегодной суммой пособий для малоимущих. То и дело подавали голос сами получатели пособий, но их реплики тонули в фоновом шуме. В воскресных номерах газет публиковали пространные статьи, а по телеканалам крутили спецвыпуски новостей, в которых объяснялось (с иллюстрациями), каково жить в миоцене. Капитолий пикетировали противоборствующие группировки, а в Уиллоу-Бенде объявились сектанты с плакатами и речами о долгожданном отказе от цивилизации и бегстве в миоцен, а если не в миоцен, то в любое место, где можно укрыться от вопиющей несправедливости и неравенства, присущих нынешней системе. Сектанты маршировали вдоль ограды, а лагерь разбили на парковке Бена. Как-то раз Герб вышел к ним на разговор.
Надолго они не задержались, ведь тут не было ни репортеров, которым можно давать интервью, ни фотокорреспондентов, перед которыми можно позировать, ни насмешливых толп, ни докучливых полицейских. Поэтому сектанты ушли.
Обе палаты конгресса приняли билль об эмиграции, несмотря на вето, наложенное президентом.
На следующий день суд вынес решение не в нашу пользу. Прошение о временном запрете отклонили, приказ Госдепартамента остался в силе, а мы потеряли бизнес.
Глава 32
Днем позже вспыхнули массовые беспорядки. Словно по команде (нельзя исключать, что действительно по команде) вскипели трущобы – в Вашингтоне, Нью-Йорке, Балтиморе, Чикаго, Миннеаполисе, Сент-Луисе, на Западном побережье… Короче говоря, повсюду. Толпы людей вышли на улицы, но теперь, в отличие от событий 1968 года, полыхали не гетто, а ухоженные деловые районы. Разбитые вдребезги зеркальные витрины модных бутиков, грабежи и поджоги, перестрелки бунтовщиков с полицией и (реже) с нацгвардией; по улицам разбросаны плакаты с надписями «Мы требуем миоцен!», «Свободу неимущим!», «Дайте нам новый шанс!», вымокшие под дождем, а иногда и запятнанные кровью.
Все это продолжалось пять дней. Счет убитых с обеих сторон перескочил за тысячи. Деловая жизнь остановилась. Затем, к вечеру пятого дня, правоохранители и разъяренные смутьяны отпрянули друг от друга, насилие пошло на убыль и начались переговоры – робкие, не быстрые, переговоры на ощупь.
Уиллоу-Бенд оказался практически отрезан от внешнего мира. Почти все внутриконтинентальные телефонные линии прекратили работу. Телеканалы продолжали вещание, хотя в некоторых случаях их тоже глушили. Однажды до нас дозвонился Кортни (сказал, что рассматривает возможность оспорить решение суда, хотя сперва надо изучить кое-какие моменты), но после этого перестал выходить на связь.
Каждый вечер (а иногда и днем) мы собирались в кабинете у Бена и смотрели телевизор. В любое время суток, когда поступали новые сведения о беспорядках, телеканалы давали соответствующую врезку; в сущности, все каналы превратились в новостные, и новости ввергали нас в оцепенение. В 1968 году все, бывало, задавались вопросом, устоит ли республика; теперь же мы были уверены, что не устоит. Лично я (подозреваю, что и остальные тоже) изводился от чувства вины, хотя мы не затрагивали эту тему. В голове пульсировала единственная мысль: все это происходит из-за нас.
Зато мы говорили о собственной слепоте, самодовольстве, наивной вере в то, что эмиграционный билль – лишь пустой политический жест и неимущие не ринутся в неведомые земли. Я грешил на собственную халатность: ведь именно я первым высказал мысль, что затея с переселением лишена всякого смысла. Гнев бунтарей, однако, продемонстрировал, что в трущобах приветствуют «закон о втором шансе», но трудно было судить, чем спровоцировано это насилие: то ли стремлением в новый мир, то ли застарелой горечью и подавленной злобой, на которых ловко сыграли организаторы и лидеры протеста.
Поползли слухи, что в Уиллоу-Бенд направляется армия повстанцев из городов-побратимов, желавшая, по всей видимости, взять под контроль путешествия во времени. Шериф второпях бросил клич добровольцам, призывая заблокировать шествие, но, как оказалось, никакого шествия не было; всего лишь один из многих слухов, что время от времени просачивались в СМИ. До сих пор не понимаю, почему эти бузотеры не захватили ферму: с их точки зрения, это был бы логичный ход (ведь мятежники, наверное, представляли себе некую машину времени, которую можно присвоить физически, после чего разобраться, как она работает), хотя он не привел бы к желаемым результатам. Но время показало, что об этом никто не подумал. Вероятно, лидеры бунта сосредоточили внимание на кровопролитной конфронтации, дабы поставить федеральную власть на колени.
Прошло пять дней, и на почерневшие города сошло относительное спокойствие. Начались переговоры, но имена участников не разглашались, и для средств массовой информации тишина оставалась непроницаемой. Мы пробовали дозвониться до Кортни, но междугородние линии по-прежнему не работали.
Затем однажды вечером Кортни вошел в ворота фермы:
– Из Ланкастера звонить не стал. Быстрее было поймать такси и приехать. – Усталый, растрепанный, он схватил предложенный Беном стаканчик и рухнул в кресло. – Господи, надеюсь, такого никогда не повторится. Трое суток без продыху, что днем, что ночью.
– Были на переговорах? – спросил Бен.
– Вот именно. Похоже, мы достигли консенсуса. В жизни не видел таких упертых мерзавцев – с обеих сторон, что правительственной, что протестующей. Снова и снова приходилось объяснять, что фирма «Время и компания» играет по-крупному, что нам надо защитить свои интересы и что без нас никто не попадет ни в какое прошлое. – Кортни проглотил содержимое бумажного стаканчика и протянул его Бену за добавкой. – Но мы вышли на результат. Документы уже почти готовы. При создавшемся положении, если никто из этих сволочей не передумает, мы откроем бесплатную дорогу в миоцен. Я вынужден был пойти на эту уступку. По словам правительства, переселение обойдется так дорого, что любая выплата фирме «Время и компания» похоронит весь проект. Я, конечно, не поверил, но возразить не мог. Стоило отказаться, и мы уперлись бы в тупик; по-моему, правительство выискивало причину выйти из переговоров. Короче, нам надо обеспечить дорогу для переселенцев, только и всего. Говорим: «Вот, пожалуйста», а остальное уже не наша забота. Взамен Госдепартамент навсегда отзывает запрет на путешествия во времени, а правительство отказывается от любых попыток регулировать деятельность нашей фирмы на государственном, федеральном или ином уровне. Более того – и это едва не поставило крест на переговорах, – Мастодонию признают независимым государством.
Я глянул в другой конец комнаты, на Райлу. Она улыбалась – впервые за много дней, и я понял, о чем она думает – о том, что мы все же построим дом в Мастодонии.
– По-моему, весьма неплохо, – сказал Бен. – Вы славно поработали, Корт. А насчет денег… даже будь все иначе, сомневаюсь, что правительство стало бы нам платить.
Открылась дверь, и вошел Хирам. Все обернулись. Он прошаркал к столу и объявил:
– Мистер Стил, Чешир просит вас прийти. Увидеться хочет. Говорит, это важно.
Я встал.
– Я с тобой, – сказала Райла.
– Спасибо, не надо, – отказался я. – Лучше я сам. Думаю, ничего серьезного. Скоро вернусь.
Но внутри весь похолодел, понимая, что все не так просто. До этого Чешир никогда не звал меня к себе.
– Он вон там, где курятник, – показал Хирам, когда мы вышли во двор.
– Побудь здесь, – велел я. – Схожу один.
Приблизился к курятнику, свернул за угол – и вот он, Чешир, сидит на яблоне. Я тут же почувствовал, как он нащупывает мое сознание, а когда он это делал, мы словно оказывались в укромном месте, где были только он и я, а остального мира не было.
– Рад, что ты пришел, – сказал он. – Я отбываю и хотел сказать…
– Отбываешь? – вскричал я. – Чешир, куда ты собрался? Только не сейчас!
– Это не в моей власти, – сказал он. – Я снова меняюсь. Помнишь, я рассказывал, как изменился на родной планете после моего начала…
– Как это – меняешься? – не понял я. – В каком смысле меняешься? Зачем тебе меняться?
– Повторяю, это не в моей власти и происходит самопроизвольно, без моего участия.
– Ну а сам ты хочешь меняться?
– Пожалуй. Еще не думал об этом. Но я счастлив, потому что возвращаюсь домой.
– Домой? На родную планету?
– Нет. В галактическую штаб-квартиру. Теперь мне известно, что там мой дом. Знаешь, о чем я думаю, Эйза?
– Нет. – Я похолодел сильнее прежнего, обмяк, ослаб и лишился всякой надежды.
– По-моему, я превращаюсь в бога. Когда вернусь, стану одним из них. Думаю, так они и появились – эволюционировали из других форм жизни. Быть может, только из моей. Быть может, из остальных тоже. Не знаю. Но чувствую, что однажды узнаю. Мое ученичество подошло к концу. Я вырос.
Вдруг я очутился в пустоте, в пустой черной бездне, и на душе заскребли кошки, ведь пустота окутала меня не потому, что Чешир больше не откроет для нас дорог во времени, но из-за того, что я расстанусь с ним и больше никогда его не увижу.
– Эйза, – сказал Чешир, – я возвращаюсь домой. Прежде я не знал пути, но теперь знаю и возвращаюсь домой.
Я молчал. Затерявшись в пустоте, я утратил дар речи.
– Друг мой, – продолжил он, – пожелай мне удачи, чтобы я унес твое пожелание с собой. Мне это необходимо.
Я собрался с силами и произнес нужные слова, отрывая их от сердца, будто комки окровавленной плоти; мне хотелось их произнести, я должен был произнести их, но боль была почти невыносимой.
– Желаю тебе удачи, Чешир. От всей души желаю тебе удачи. Я буду по тебе скучать.
Но его уже не было. Я не видел, как он ушел, но знал, что его уже нет. Из ниоткуда налетел порыв зябкого ветра, пустота из черной сделалась серой, а потом растаяла, а я остался в саду – стоял за углом курятника и глазел на осиротевшую яблоню.
Смеркалось. С минуты на минуту сработает автоматика, вспыхнут прожекторы, и ферма превратится в ослепительный кошмар, оберегаемый патрулями по эту сторону ограды. Но к счастью, на несколько минут я канул в сумерки – и, Бог свидетель, я в этом нуждался.
Затем щелкнуло реле, зажегся свет, и я зашагал к административному корпусу, с прямой спиной и на негнущихся ногах, словно заводная игрушка. Боялся, что споткнусь, но не споткнулся. Хирама не было видно, а Бублик, по всей вероятности, гонял сурков, хотя для сурков было уже поздно: как правило, они уходят в норы сразу после заката.
Я вошел в кабинет. Все умолкли и уставились на меня.
– Ну? – спросила Райла.
– Он ушел, – ответил я.
Бен вскочил. Сидел, а потом – раз! – и стоит.
– Ушел?! Куда?!
– Отправился домой, – сказал я. – Хотел попрощаться. Только этого и хотел – попрощаться.
– Ты что, не мог ему помешать?
– Ему нельзя помешать, Бен. Его нельзя остановить. Он вырос. Повзрослел. Его ученичество…
– Минутку, – перебил меня Кортни, пытаясь сохранять спокойствие. – Он же вернется?
– Нет, не вернется, – ответил я. – Он изменился. Стал другим существом…
– Проклятье какое-то! – Бен грохнул кулаком по столу. – А у нас что осталось? Я скажу, что у нас осталось! Ни черта у нас не осталось!
– Погодите, – осадил его Кортни. – Не надо торопиться с выводами. Да, все плохо, но не смертельно. Не исключаю, что мы выкрутимся.
– Вы о чем вообще? – осведомился Бен. – Говорите нормальным языком, без этих адвокатских штучек!
– У нас по-прежнему есть контракт с «Сафари», – объяснил Кортни, – а это два миллиона баксов в год.
– Ну а миоцен? Что с миоценом?
– С миоценом ничего, Бен. Зато у нас есть Мастодония.
– Только не Мастодония! – возопила Райла. – В Мастодонию я никого не пущу, иначе ее загадят, а она наша, моя и Эйзы, и только наша!
– Чешира больше нет. То есть никто не откроет новых дорог, – безжалостно объяснил Кортни. – Придется отдать поселенцам Мастодонию, или потеряем все подчистую. – Он повернулся ко мне. – Уверены, что он исчез навсегда?
– Уверен.
– И новых дорог не будет?
– Нет. – Я помотал головой. – Новых дорог не будет.
– Точно?
– Абсолютно, – подтвердил я. – Зачем мне врать? Думаете, это шутка? Нет, это не шутка. И еще: в Мастодонии не должно быть никаких переселенцев. На днях я говорил про недостаточный временной разрыв. Во времена Мастодонии уже существует человек, в Испании люди охотятся на мастодонтов, а во Франции обрабатывают кремень.
– Ты что, спятил?! – возмутился Бен. – Хочешь потерять то немногое, что у нас есть?
– Да! – крикнул я. – Лучше уж все потерять! К черту ваши два миллиона в год! К черту правительство! К черту мятежников!
– А нас? – вкрадчиво спросил Кортни. – Нас тоже к черту?
– Да, – ответил я, – и вас к черту. Отправьте этот сброд в Мастодонию – и уничтожите все, что у нас есть. Все, что есть у человечества.
– Ты же знаешь, что он прав, Кортни, – еле слышно произнесла Райла. – Мы оба по-своему правы – и я, и Эйза. Мастодония принадлежит нам двоим, и больше никому. Сейчас она чистая, незапятнанная, непорочная, и мы не допустим, чтобы ее затоптали и замусорили. Кроме того…
Дальше я слушать не стал. Развернулся и побрел к двери, потом по коридору, толком не понимая, куда иду, потом во двор, потом к воротам, где сказал охраннику «пропустите» и тот пропустил меня.
Сумерки сгустились: вот-вот наступит ночь. Я видел лишь темные силуэты деревьев вдоль дороги, ведущей в Уиллоу-Бенд. На обширной парковке Бена было пусто, и я направился к ней. Сам не знал, куда иду, да и плевать мне было, куда идти.
Просто идти куда-то, да и все.
Что бы мы с Райлой ни делали, что бы ни говорили, нам не победить: на нас будут давить все сильнее, и в итоге у фирмы «Время и компания» не останется вариантов, кроме как впустить эти орды в Мастодонию. Что неприятнее всего, давить на нас будут не только чужие люди, но и Кортни с Беном.
Я дошел до середины парковки, а потом развернулся, и вот она, ограда, сетчатое марево в лучах прожекторов. До тех пор я видел ее снаружи лишь однажды, когда приехал из Европы, но в тот день мне хватило других впечатлений – толпы людей, битком набитая стоянка, лотки с хот-догами, продавцы воздушных шариков – и ограду я, считай, не заметил.
Теперь же я разглядел эту конструкцию во всей ее нелепости, во всей ее чужеродности, разглядел хорошенько и вспомнил, как все было, когда здесь не было ограды, и на меня обрушилось одиночество заблудшего человека, у которого нет больше дома – не только фермы, но и Мастодонии, потому что я знал, что Мастодонии не станет, это лишь вопрос времени, и не вырастет на холме каменный дом со многими дымоходами, чью планировку мы с Райлой обсуждали из ночи в ночь.
Райла, думал я, пусть ты вконец обнаглела, пусть ты хочешь разбогатеть, но совсем недавно тебе пришлось выбирать между Мастодонией и двумя миллионами баксов в год – и ты не задумываясь выбрала Мастодонию.
Выходит, вся эта сучья поза – сплошной обман, говорил я воображаемой Райле, но в критический момент ты сбросила эту маску и сделала тот же выбор, что сделала бы девчонка, в которую я влюбился на раскопках, девчонка с физиономией, опаленной безжалостным солнцем, вечно чумазая, потому что натирала зудящий, обгорелый, облезший нос пальцами, перемазанными в ближневосточной земле.
Миоцен, думал я, почему же мы не открыли дорогу в миоцен, почему я не попросил Чешира открыть эту дорогу пару дней назад, чтобы она ждала своего часа? Будь у нас дорога в миоцен, мы сохранили бы Мастодонию – с Чеширом или без, а теперь он больше не улыбается мне с дерева, теперь ему известно, кто он и кем станет, и от него не осталось ничего, кроме воспоминаний.
Прощай, старый друг, подумал я, доброй тебе удачи, и не выразить словами, как мне тебя не хватает… И в тот же миг мне показалось, что мы снова вместе, слились воедино, как сливались уже не раз, когда он показывал мне то, что видел, и учил меня тому, что знал.
Учил тому, что знал?..
Учил вещам, о которых не говорил ни слова, даже если я не до конца понимал их и не способен был осмыслить то, что он мне показывал.
Например, уравнения, с помощью которых он открывал дороги во времени.
Я задумался, и уравнения всплыли в памяти – в том же виде, в котором их показывал Чешир, – и, глядя на них его глазами, я понял, что они безупречны, и сообразил, как ими пользоваться.
Миоцен отстоит от нас на двадцать пять миллионов лет, подумал я, подставил в безупречные уравнения нужные переменные, сделал необходимые подсчеты и, похоже, сумел открыть дорогу в миоцен.
Тут я понял, что больше не смотрю на мир глазами Чешира, а уравнения… уравнения… что же они значили?.. Но уравнения сгинули, утратили форму, я позабыл, как ими пользоваться, хотя, наверное, и не знал никогда. Я снова был один, скудоумный человечишка, который осмелился вообразить, что открыл дорогу во времени – машинально, с помощью знаний, переданных от сознания к сознанию, дарованных человечишке звездным божеством.
Оказалось, я весь дрожу. Чтобы унять дрожь, я сгорбился и обхватил себя руками, приговаривая: дурак ты, дурак, накрутил себя до нервного срыва. Соберись, болван, дурь-то свою не показывай!
И все же… ну а вдруг?..
Давай, вперед, злился я, сделай пару шагов, ступи на эту идиотскую дорогу и убедись, что она существует лишь в твоем воображении!
Так я и сделал.
В миоцене было ясно. Солнце клонилось к закату, буйные травы волновались на северном ветру. В четверти мили от меня высился холм. У его подножия пасся нескладный титанотерий. Он поднял морду с нелепым рогом на носу – этот рог прямо-таки бросался в глаза, – взглянул на меня и издал предупредительный рев.
Я осторожно развернулся, сделал пару шагов и возвратился в свое время. Разулся и поставил ботинки там, где открылась дорога в прошлое. В одних носках прогулялся по парковке и собрал охапку пронумерованных столбиков, размечавших карманы для автомобилей. На обратном пути подхватил камень размером с кулак и вбил им столбики, чтобы обозначить вход в миоцен, после чего сел на землю и принялся обуваться. Оказалось, что я до смерти устал.
Прислушался к себе в поисках ликования, но ликования не было, лишь покой, благодарность и осознание, что теперь все будет в порядке – ведь я все-таки сумел открыть дорогу в миоцен. Нет, не самостоятельно. И не в нынешней своей ипостаси. Но стоило мне слиться с Чеширом…
Обувался я долго. Пальцы были как чужие. Наконец встал и направился к воротам.
У меня появилось срочное дело.
Надо сказать Райле, что Мастодония наша, – и чем скорее, тем лучше.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?