Текст книги "Социологический ежегодник 2015-2016"

Из обзора различных подходов к определению социальной сплоченности [Friedkin, 2004; McCracken, 1998; Jenson, 1998; Woolley, 1998] можно сделать вывод, что этот концепт предполагает достижение двух важнейших социальных целей: 1) преодоление угнетения, неравенства, отвержения, изоляции; 2) укрепление социальных связей и взаимодействий.

Эти два измерения следует рассматривать как относительно независимые друг от друга: сильные связи с какой-либо общностью могут сочетаться с тенденциями к дискриминации и отвержению других [Narayan, 1999]. Исследования сильной сплоченности внутри маргинальных групп ставят вопрос: «Не является ли групповая сплоченность преградой для социальной сплоченности?» В случаях, на анализ которых направлена наша статья, этот вопрос может звучать так: «Не является ли высокая интенсивность связей индивидов внутри этнокультурной общности причиной плохой адаптации общности в целом в условиях меняющегося мира?» Проанализировав данные, полученные в ходе многолетних исследований [Козлов, Козлова, 2008; Козлова, 2007; Kozlov, Vershubsky, Kozlova, 2003, 2007], мы, к сожалению, вынуждены положительно ответить на поставленный вопрос. Действительно, дефицит доверия приводит к развитию в обществах коренных народов российского Севера неблагоприятных для социально-экономического развития тенденций – к росту «фамилизма» в сочетании с нетерпимым отношением к инокультурному окружению [Татарко, Козлова, Лебедева, 2007]. И даже при условии изменения государственной политики в отношении коренных народов потребуются годы для «наращивания» в этих обществах доверия, как межличностного, так и институционального, которое может стать основой для формирования и развития конструктивных форм социальной сплоченности.

Возвращаясь к центральному вопросу исследования – об адаптивном потенциале разных форм социальной сплоченности, – кратко воспроизведем логику наших рассуждений и сформулируем вывод. Сплоченность в традиционных обществах охотников и оленеводов реализовывалась преимущественно в формах эгалитарных, обеспечивая таким образом на уровне группы справедливость в распределении ограниченных ресурсов, на уровне индивида – достаточную степень социальной поддержки. Модернизационные изменения привнесли в социальную структуру обществ коренных северян вертикальный принцип организации, что, с одной стороны, стало значимым стрессогенным фактором (безусловно, не единственным, но непосредственно связанным с трансформациями типа производства, структуры семьи и поселений и пр.), с другой – лишило семьи и общины (сообщества микро– и мезоуровня) возможности реализовывать функции социальной поддержки и защиты индивида. Реакцией стал поиск новых механизмов совладания (копинг-механизмов). Теоретически ресурсом для этих поисков могут стать три фактора: индивидуальные личностные качества, оказавшиеся наиболее адаптивными во «время перемен» и в изменившихся условиях (внутренний локус контроля, готовность к риску и пр. [Фаис, 2003]), микросоциальные (внутрисемейные и внутриобщинные) и макросоциальные связи. Как было продемонстрировано в ряде наших публикаций, индивидуальные адаптивные стратегии могут быть достаточно успешны, но реализуются нечасто [Козлова, 2010]; внутрисемейные и внутриобщинные отношения – как мы старались показать в настоящей статье – приняли на себя «основной удар» модернизационного перехода, оказавшийся во многих аспектах фатальным. Остаются макросоциальные связи, которые в общинах коренных северян актуализируются через укрепление этнической идентичности и возвращение к «корням». Этнокультурный неотрадиционализм, однако, принципиально отличается от традиционных форм социальной организации именно своей вертикальностью, углубляя процесс расслоения как внутри общин коренных северян, так и в обществе в целом. Итогом становится рост ингруппового фаворитизма и аутгрупповой дискриминации [Татарко, Козлова, Лебедева, 2007].

Вероятно, наиболее наглядно совокупный эффект вертикальности и неотрадиционализма прослеживается в процессах формирования национальных элит в обществах коренных северян. Наиболее яркие представители постсоветской национальной элиты – поколение северян, «прошедших все ступени советского образования и получивших дипломы учителей или, в самых многообещающих случаях, должность национальных писателей. Они… стали полноправными (и до поры до времени ревностными) членами советской “творческой интеллигенции”» [Слёзкин, 2008]. Представители именно этой социальной страты в постсоветский период сплотились в группировки, ведущие борьбу за властные позиции в экономике, политике, образовании, науке и культуре как в северных регионах, так и в местах компактного проживания северных диаспор – крупных городах. Их роль очень неоднозначна. С одной стороны, именно они в конце 1980-х – начале 1990-х годов стали наиболее «громкими» информаторами общественности, привлекая внимание к тяжелому положению северян. С другой – именно эти «профессиональные аборигены», проживающие в областных центрах, Москве и Петербурге, – администраторы, педагоги, медработники и литераторы из числа северян, в семьях которых родные языки и культура практически утрачены, – активнее других требуют принятия протекционистских мер по этническому признаку. В результате именно северная интеллигенция превращается в один из основных источников межэтнической напряженности как в регионах, так и в диаспорах [Бурыкин, 2008]. Таким образом, неотрадиционные формы сплочения в конечном итоге усиливают разобщенность и становятся основой для межгрупповых конфликтов, что вряд ли можно считать успешной реализацией адаптивного потенциала.

Список литературы

Бурыкин А.А. Рец. на кн.: Народы Севера: Языки, культура, образование: Образование как фактор развития языков и культур этнических меньшинств: Материалы международного семинара. – СПб., 1998. – 301 с. – Режим доступа: http://zaimka.ru/burykin-narodysevera-review/ [Дата обращения: 08.12.2015.]

Бурыкин А.А., Шарина С.И. Между Востоком и Западом: Народы российской Арктики на рубеже тысячелетий // Путь Востока: Проблема методов: Материалы IV Молодеж. науч. конф. по проблемам философии, религии, культуры Востока. – СПб.: С.-Петербург. филос. общество, 2001. – С. 89–91. – (Сер. Symposium; Вып. 10).

Бутинов Н.А. Детство в условиях общинно-родового строя // Этнография детства: Традиционные методы воспитания детей у народов Австралии, Океании и Индонезии / Под ред. Н.А. Бутинова, И.С. Кона. – М.: Наука, 1992. – С. 5–16.

Волдина Т.В. Родильная и погребально-поминальная обрядность казымских хантов // Этнография народов Западной Сибири: К юбилею д-ра ист. наук, проф. З.П. Соколовой / Под ред. А.П. Зенько, Д.А. Функа. – М.: ИЭА РАН, 2000. – Вып. 10. – С. 190–198.

Гофман А.Б. От «малого» общества к «большому»: Классические теории социального роста и их современное значение // Гофман А.Б. Классическое и современное: Этюды по истории и теории социологии. – М.: Наука, 2003. – С. 597–610.

Гофман А.Б. Традиция, солидарность и социологическая теория: Избранные тексты. – М.: Новый хронограф, 2015. – 496 с.

Задорин В.И. Из истории похода чукчей в коммунизм и обратно // Тропою Богораза: Науч. и лит. материалы / Под ред. Л.С. Богословской, В.С. Кривощекова, И.И. Крупника. – М.: Ин-т Наследия: ГЕОС, 2008. – С. 127–130.

Ионин Л.Г. Парад меньшинств. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив: Гнозис, 2014. – 176 с.

Козлов А., Козлова М. Здоровье коренного населения Севера России: На грани веков и культур // Экологическое планирование и управление. – М., 2008. – № 3–4. – С. 58–69.

Козлова М.А. Индивидуальная модернизация: Цели, средства, значение // Модернизация экономики и глобализация: В 3 кн. / Под ред. Е.Г. Ясина. – М.: ИД ГУ-ВШЭ, 2009. – Кн. 2. – С. 314–321.

Козлова М.А. Кризис «традиционных» культур в психологическом и социальном измерениях // От события к бытию: Грани творчества Галины Иванченко / Рук.: А.Ю. Чепуренко; Сост.: М.А. Козлова. – М.: ИД ГУ-ВШЭ, 2010. – С. 403–424.

Козлова М.А. Цена модернизации: Исследование социально-психологической адаптации в условиях меняющегося мира // Мир психологии. – М., 2007. – № 4. – С. 126–139.

Кон И. Мальчик – отец мужчины. – М.: Время, 2010. – 704 с.

Крупник И.И. Арктическая этноэкология. – М.: Наука, 1989. – 272 с.

Крупник И.И. Пусть говорят наши старики: Рассказы азиатских эскимосов-юпик: Записи 1977–1987 гг. – М.: Ин-т Наследия, 2000. – 528 с.

Лебедева Н.М., Татарко А.Н. Ценности культуры и развитие общества. – М.: ИД ГУ-ВШЭ, 2007. – 527 с.

Максимова Т.М. Социальный градиент в формировании здоровья населения. – М.: Пер Сэ, 2005. – 240 с.

Мид М. Культура и мир детства. – М.: Наука, 1988. – 429 с.

Оширов А. Коренизация в советском строительстве // Революция и национальности. – СПб., 1930. – № 4–5. – С. 110–115.

Симонова О.А. Стыд и бедность: Последствия для социальной политики // Журнал исследований социальной политики. – М., 2014. – Т. 12, № 4. – С. 539–554.

Слёзкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. – М.: НЛО, 2008. – 512 с.

Социальная стратификация российского общества / Под ред. З.Т. Голенковой. – М.: Летний сад: Ин-т социологии РАН, 2003. – 368 с.

Социально-культурные практики сплоченности в современном обществе: Научное издание / Под ред. Н.Е. Покровского. – М.: Логос, 2015. – Гл. 1. – C. 5–63.

Сусоколов А.А. Структурные факторы самоорганизации этноса // Расы и народы: Ежегодник. – М.: Наука, 1990. – Вып. 20. – С. 5–40.

Татарко А.Н., Козлова М.А., Лебедева Н.М. Психологические исследования социокультурной модернизации. – М.: Изд-во РУДН, 2007. – 167 с.

Фаис О.Д. Модернизация в Сардинии и этнокультурные трансформации. – М.: Изд-во РУДН, 2003. – 246 с.

Харамзин Т.Г., Хайруллина Н.Г. Традиционный уклад и образ жизни обских угров (по материалам социологических исследований). – М.: ИКАР, 2002. – 296 с.

Шевелев Б.К. Проблемы интеграции отраслей в северном агропромышленном комплексе // Проблемы современного социального развития народностей Севера / Под ред. В.И. Бойко, Ю.П. Никитина, А.И. Соломахи. – Новосибирск: Наука, 1987. – С. 111–118.

Ярская-Смирнова Е.Р., Ярская В.Н. Социальная сплоченность: Направления теоретической дискуссии и перспективы социальной политики // Журнал социологии и социальной антропологии. – М., 2014. – Т. 17, № 4. – С. 41–61.

Boehm C. Hierarchy in the forest: The evolution of egalitarian behavior. – Cambridge (MA): Harvard univ. press, 1999. – XI, 292 р.

Brown R. Group processes: Dynamics within and between groups. – Malden (MA), 2000. – XXIII, 417 p.

Bruhn J. The group effect: Social cohesion and health outcomes. – N.Y.: Springer, 2009. – XII, 171 p.

Cockerham W.C. Health and social change in Russia and Eastern Europe. – N.Y.: Routledge, 1999. – XII, 284 p.

Cohen S. Wills T.A. Stress, social support and the buffering hypothesis // Psychological bull. – Wash., 1985. – Vol. 98, N 2. – P. 310–357.

Deci E.L., Ryan R.M. Intrinsic motivation and self-determination theory of human behavior. – N.Y.: Plenum, 1985. – 371 p.

Duesenberry J. Income, saving and the theory of consumer behavior. – Cambridge (MA): Harvard univ. press, 1949. – 128 p.

Friedkin N.E. Social cohesion // Annual rev. of sociology. – Palo Alto (CA), 2004. – Vol. 30. – P. 409–425.

Fry D.P. The human potential for peace: An anthropological challenge to assumptions about war and violence. – N.Y.: Oxford univ. press, 2006. – XVII, 366 p.

Graves T.D., Graves N.B. Kinship ties and the preferred adaptive strategies of urban migrants // The versatility of kinship / Ed. by L.S. Cordell, S. Beckerman. – N.Y.: Academic press, 1980. – P. 195–217.

Hanna J.M., James G.D., Martz J.M. Hormonal measures of stress // The changing Samoans: Behavior and health in transition / Ed. by P.T. Baker, J.M. Hanna, T.S. Baker. – N.Y.: Oxford univ. press, 1986. – P. 203–221.

Inkeles A., Smith J. Becoming modern. – Cambridge (MA): Harvard univ. press, 1974. – XI, 437 p.

Jenson J. Mapping social cohesion: The state of Canadian research. – Ottawa: Canadian policy research network, 1998. – Study N F103.

Kozlov A., Vershubsky G., Kozlova M. Indigenous peoples of Northern Russia: Anthropology and health. – Oulu: International association of circumpolar health publishers, 2007. – 184 p.

Kozlov A., Vershubsky G., Kozlova M. Stress under modernization in indigenous populations of Siberia // International j. of circumpolar health. – Oulu, 2003. – Vol. 62, N 2. – P. 158–166.

Leacock E. Women’s status in egalitarian society: Implications for social evolution // Current anthropology. – Merced (CA), 1978. – Vol. 19, N 2. – P. 247–275.

Lee R.B., Daly R. Foragers and others: Introduction // The Cambridge encyclopedia of hunters and gatherers / Ed. by R.B. Lee, R. Daly. – Cambridge: Cambridge univ. press, 1999. – P. 1–9.

Maffesoli M. Le temps des tribus: Le déclin de l’individualisme dans les sociétés de masse. – P.: Méridiens Klincksieck, 1988. – 226 р.

McCracken M. Social cohesion and macroeconomic performance: Paper presented at the CSLS Conference on the state of living standards and the quality of life. – Ottawa, 30–31 October 1998.

Morsy S. Sex roles, power and illness in an Egyptian village // American ethnologist. – Wash., 1978. – Vol. 5, N 3. – P. 137–150.

Narayan D. Bonds and bridges: Social capital and poverty. – Wash.: World bank: Poverty group, 1999. – 52 p.

Ryan R.M., Deci E.L. Self-determination theory and the facilitation of intrinsic motivation, social development and well-being // American psychologist. – Wash., 2001. – Vol. 55, N 1. – P. 68–78.

Social support and arterial blood pressure in a central Mexican community / Dressler W.W., Mata A., Chavez A., Viteri F.E., Gallagher P.N. // Psychosomatic medicine. – Wash., 1986. – Vol. 48, N 5. – P. 338–350.

Taylor D.M. The quest for identity: From minority groups to generation Xers. – Westport (CT): Praeger, 2002. – X, 135 p.

Tiryakian E. Modernity and the second return of mechanical solidarity // Raymond Boudon: A life in sociology / Ed. by M. Cherkaoui, P. Hamilton. – Oxford: Bardwell press, 2009. – P. 1–22.

Woodburn J. Egalitarian societies // Man. – N.Y., 1982. – Vol. 17, N 3. – Р. 431–451.

Woolley F. Social cohesion and voluntary activity: Making connections: Paper presented at the CSLS Conference on the the state of living standards and the quality of life. – Ottawa, 30–31 October 1998.

Рефераты

Ван дер Меер Т., Толсма Й.

Реф. ст.: Van der Meer T., Tolsma J. Ethnic diversity and its effects on social cohesion // Annual rev. of sociology. – Palo Alto (CA), 2014. – Vol. 40. – P. 459–478

Ключевые слова: социальная сплоченность; этническая гетерогенность; место проживания и соседство; этническая угроза; аномия.

Авторы статьи, Том ван дер Меер (Амстердамский университет, Нидерланды) и Йоахим Толсма (Университет им. св. Радбода Утрехтского, г. Неймеген, Нидерланды), констатируют, что в последние годы наблюдается резкий рост эмпирических исследований, основанных на довольно узком, по их мнению, предположении: этническое разнообразие ослабляет большинство аспектов социальной сплоченности. Несмотря на то что была проделана большая работа по изучению влияния различных критериев этнической гетерогенности на разные формы социальной сплоченности во многих географических ареалах, авторы полагают, что полученные результаты не согласуются между собой. Поэтому ван дер Меер и Толсма ставят перед собой задачу эксплицировать те механизмы, которые лежат в основе негативной зависимости между этнической гетерогенностью и социальной сплоченностью: принцип гомофилии (общение с себе подобными), чувство аномии, угрозу группе и социальную дезорганизацию. Для этого они разработали концептуальную схему, на основе которой проанализировали и структурировали результаты 90 эмпирических исследований, и показали, что гипотеза о дисфункциональности этнической гетерогенности подтверждается только при специфических условиях, в определенных контекстах, а само этническое разнообразие влияет не на все индикаторы социальной сплоченности [с. 459].

В силу того что кросснациональная иммиграция резко возросла, современные западные общества стали как никогда этнически разнородными. В этой ситуации у политиков и государства возникает необходимость ответить на вопрос о последствиях такого этнического многообразия для социальной сплоченности принимающего общества. Однако между учеными отсутствует консенсус по поводу связи между этническим составом обществ и их сплоченностью. Среди исследователей этнического разнообразия / сплоченности изначально доминировали экономисты44
  См., например: Costa D.L., Kahn M.E. Civic engagement and community heterogeneity: An economist’s perspective // Perspectives on politics. – N.Y., 2003. – Vol. 1, N 1. – P. 103–111.


[Закрыть], а резкий рост социологических и политологических исследований начался после презентации и публикации результатов исследования американского политолога Роберта Патнэма55
  Putnam R.D. E pluribus unum: Diversity and community in the twenty-first century // Scandinavian political studies. – Oxford, 2007. – Vol. 30, N 2. – P. 137–174.


[Закрыть]. Это исследование активно обсуждалось в СМИ и вызвало острые политические дебаты. Патнэм утверждал, что этнически неоднородная среда негативно сказывается на межличностном доверии и подрывает социальные связи между этническими группами и внутри них, этническое многообразие как следствие продолжающейся иммиграции разрушает социальную сплоченность. Исследователи занялись активной проверкой справедливости данной гипотезы для других стран и использовали многие другие индикаторы социальной сплоченности. В течение шести лет после публикации результатов работы Патнэма были проведены более 65 новых эмпирических исследований, многие из которых еще не завершены. В некоторых исследованиях подтверждается основная гипотеза, в других это предположение опровергается или находятся данные в пользу обратной зависимости, а основной вопрос о том, действительно ли этническое разнообразие негативно сказывается на социальной сплоченности, остается без ответа.

Ван дер Меер и Толсма полагают, что отсутствие консенсуса в научном сообществе по поводу этого вопроса коренится в том, что обсуждаемая гипотеза имеет слабое теоретическое обоснование; не смоделированы те механизмы, посредством которых этнический состав социального окружения индивида воздействует на его социальные связи. Кроме того, существуют противоречия в понимании и, соответственно, операционализации двух ключевых концепций – социальной сплоченности и этнической гетерогенности. Для того чтобы выйти из данного тупика, авторы конструируют концептуальную схему, на основе которой предпринимают метаанализ эмпирических исследований и структурируют их, руководствуясь следующими вопросами: 1) в какой степени этническая гетерогенность влияет на индикаторы социальной сплоченности? 2) в какой степени и как различные индикаторы этнической гетерогенности влияют на индикаторы социальной сплоченности? 3) в какой степени и как этническая гетерогенность в различных географических зонах влияет на различные аспекты социальной сплоченности [с. 460]?

Далее авторы переходят к ключевым категориям своего анализа. Социальная сплоченность может рассматриваться как степень взаимосвязанности между людьми и является как результатом, так и причиной социальной жизни в целом в ее публичном и гражданском измерении. Она включает в себя чувства приверженности / преданности, доверие, нормы взаимности и свидетельствует об участии в социальных сетях и общественных организациях66
  Chan J., To H.-P., Chan E. Reconsidering social cohesion: Developing a definition and analytical framework for empirical research // Social indicators research. – Dordrecht, 2006. – Vol. 75, N 2. – P. 273–302.


[Закрыть]. Ван дер Меер и Толсма используют понятие социальной сплоченности, а не социального капитала потому, что это понятие более нейтрально и менее запутанно, хотя и столь же широко, как и категория социального капитала. Социальный капитал рассматривается сегодня как ресурс, извлекаемый индивидами из их сетей, количества и плотности социальных связей внутри сообщества, что обусловило его различные определения и стратегии операционализации77
  Portes A., Vickstrom E. Diversity, social capital and cohesion // Annual rev. of sociology. – Palo Alto (CA), 2011. – Vol. 37, N 1. – P. 461–479.


[Закрыть].

Авторы различают четыре измерения социальной сплоченности: формализованность, режим, целевая группа и географический охват88
  Эти четыре аспекта не являются единственно возможными измерениями, но авторы оставляют за рамками статьи другие измерения, например «сильные и слабые связи» (см.: Granovetter M. The strength of weak ties: A network theory revisited. – Albany: State univ. of New York press, 1981).


[Закрыть]. Первое измерение вводится с целью провести различие между формальной и неформальной социальной сплоченностью и отражает, например, такие формы сплоченности, как участие в формальных организациях и неформальные партикуляристские связи между отдельными людьми и социальными группами99
  Pichler F., Wallace C. Patterns of formal and informal social capital in Europe // European sociological rev. – Oxford, 2007. – Vol. 23, N 4. – P. 423–435.


[Закрыть]. Второе измерение указывает на два режима взаимных связей между индивидами: на уровне установок (неприятие, доверие и страх) и на уровне поведения (контакт, объединение). К примеру, увеличивающаяся этническая разнородность общества делает затратным установление доверия с другими (установка), но структурные компоненты социального капитала способствуют объединению (поведение). Третье измерение отражает целевые группы, с которыми связан индивид: ин-группа (люди того же этнического происхождения), аут-группа (лица другого этнического происхождения) и население в целом. И последнее измерение – географический охват – относится к географическим границам социальных связей; к ним принадлежат соседство, муниципалитеты и страны, которые, по мнению авторов, играют важную роль в установлении оснований для межэтнического доверия [c. 461]1010
  Wallman-Lundåsen S., Wollebæk D. Diversity and community trust in Swedish local communities // J. of elections, public opinion a. parties. – Abingdon, 2013. – Vol. 23, N 3. – P. 299–321.


[Закрыть]. Таким образом, подводят итог авторы, вопрос о том, что такое социальная сплоченность, не сводится к традиционному вопросу: «Кто связан?» – или даже вопросу: «Кто связан и с кем?», – а скорее вопрос надо ставить так: «Кто связан, с кем, где и как?».

Авторы подчеркивают, что большинство исследований сплоченности не дали надежного теоретического ответа на эти вопросы и сводились к изучению одного из аспектов социальной сплоченности, например общего социального доверия, который рассматривался как ключевой аспект сплоченности1111
  См., например: Dinesen P.T., Sønderskov K.M. Trust in a time of increasing diversity: On the relationship between ethnic heterogeneity and social trust in Denmark from 1979 until today // Scandinavian political studies. – Oxford, 2012. – Vol. 35, N 4. – P. 273–294.


[Закрыть]. Другие исследователи комбинировали самые различные индикаторы социальной сплоченности для формирования одной общей шкалы с целью увеличить надежность измерения, но сами индикаторы были слабо связаны между собой в условиях отсутствия теоретических разработок1212
  Lancee B., Dronkers J. Ethnic, religious and economic diversity in Dutch neighbourhoods: Explaining quality of contact with neighbours, trust in the neighbourhood and inter-ethnic trust // J. of ethnical a. migration studies. – L., 2011. – Vol. 37, N 4. – P. 597–618.


[Закрыть]. Наконец, исследователи проверяли узкие гипотезы, используя ряд индикаторов социальной сплоченности. При этом поскольку авторы определяют социальную сплоченность через связи между индивидами, они не включают в рассмотрение исследования, связанные с изучением этнического разнообразия и политического участия, институционального доверия и др. Кроме того, в срез их анализа не попали работы, которые фокусируются на межэтнических конфликтах [с. 462].

Понятие «этнической гетерогенности», или национальный состав географической зоны, можно охарактеризовать по-разному. Этническое разнообразие чаще всего оценивается с помощью такого параметра, как индекс фрагментированности (fractionalization index), который эквивалентен индексу Херфиндаля – Хиршмана1313
  Индекс Херфиндаля – (Herfindal – Hirshman index) определяется как сумма квадратов долей всех фирм, действующих на рынке, и оценивает уровень конкуренции и монополизма в определенной отрасли. Индекс фрагментированности оценивает количество разных этнических групп в определенном ареале через индексы этнической, религиозной и лингвистической фрагментированности. – Прим. реф.


[Закрыть]. Это измерение показывает вероятность того, что два произвольно выбранных лица, проживающих в одном и том же географическом районе, имеют различную этническую принадлежность. Главной альтернативой этому является подход, оперирующий понятием «относительный размер этнической группы» (процент мигрантов или группа меньшинства). И, наконец, этнический состав географической зоны может быть измерен с помощью индекса этнической неоднородности (index of dissimilarity), который указывает на степень сегрегации. Таким образом, авторы используют этническую гетерогенность как «зонтичный термин» для понятий этнического разнообразия, относительного размера группы и сегрегации. При этом они замечают, что на сегодняшний день теория не уточняет, влияет ли этнический состав данной местности на социальную сплоченность именно через этническое разнообразие, размер этнической группы, уровень сегрегации или через различные комбинации этих факторов. Сообщество с 80% белых и 20% чернокожих так же этнически неоднородно, как и сообщество с 80% чернокожих и 20% белых. Тем не менее для отдельных членов общины размер аут-группы сильно отличается в этих двух сообществах; из-за этой невозможности учесть цвет кожи размер группы используется как индикатор этнического состава. Это важно еще и потому, что в одной и той же географической зоне группы могут смешиваться или жить сегрегированными союзами.

На протяжении многих лет ученые описывали расово-этнический состав на основе комбинации самых разных критериев, включая расу, этническую принадлежность, происхождение, гражданство, миграционный статус и различия в языке, религии и пр., и то, какие критерии выбирались, больше зависело от доступности данных и особенности страны, нежели от теории. Авторы подчеркивают, что их анализ включает исследования, в которых использовались объективные измерения, а не индивидуальное восприятие неоднородности, поэтому для определения географических зон, в которых социальная сплоченность предположительно будет иметь значение, они ориентировались на страны, регионы, муниципалитеты и соседские локальные сообщества из упоминавшегося выше исследования Р. Патнэма. Однако авторы не видят убедительных критериев того, как может быть зафиксирован релевантный географический регион: осознание этнического разнообразия происходит на микроуровне, а мобильность населения заметна на макроуровне. Поэтому авторы структурировали результаты исследований на уровне страны, муниципалитета и ареала, меньшего, чем муниципалитет, хотя, безусловно, эти уровни могут накладываться друг на друга, образуя реальное довольно сложное социальное окружение индивидов. Они также вывели за рамки своего анализа исследования, касающиеся влияния этнического разнообразия на связи классовой, профессиональной и др. природы, поскольку это значительно усложнило бы анализ.

Таким образом, с помощью таких теоретических построений, как социальная сплоченность, этническое разнообразие и географический охват, авторы строят общую модель негативного влияния этнической гетерогенности на социальную сплоченность внутри этнических групп и между ними – способы, посредством которых этническое разнообразие, относительный размер группы и сегрегация в разных географических зонах влияют на снижение индикаторов социальной сплоченности. Первый способ авторы конструируют с помощью теории конфликтов, а именно на основе концепций «угрозы группе», «этнической конкуренции» и общей теории угрозы, где размер этнической аут-группы в определенной географической зоне воздействует на реальную и воображаемую конкуренцию между этническими группами за ограниченные материальные и нематериальные ресурсы – рабочие места, жилье, власть, безопасность, мораль и идентичность1414
  Quillian L. Group threat and regional change in attitudes toward African-Americans // American j. of sociology. – Chicago (IL), 1996. – Vol. 102, N 3. – P. 816–860; Scheepers P., Gijsberts M., Coenders M. Ethnic exclusionism in European countries: Public opposition to civil rights for legal migrants as a response to perceived ethnic threat // European sociological rev. – Oxford, 2002. – Vol. 18, N 1. – P. 17–34; Stephan W.G., Stephan C.W. An integrated threat theory of prejudice // Reducing prejudice and discrimination / Ed. by S. Oskamp. – Mahwah (NJ): Erlbaum, 2000. – P. 23–45.


[Закрыть]. Эта этническая групповая конкуренция усиливает чувство угрозы, подрывающее межэтнические отношения, что ведет к межэтническому недоверию. Второй способ связывает чувство аномии – индивидуальной тревоги в силу неясности общеразделяемых социальных норм и моральных ценностей – с социальной дезорганизацией среды. В соответствии с этой логикой этническое многообразие в социальной среде индивида и сопутствующее языковое разнообразие, разнообразие социальных норм вызывают чувство аномии, чувство исключенности и бесцельности, что также ведет к недостаточной плотности коммуникации, общему недоверию, ослаблению социального контроля [c. 463–464].

Оба механизма имплицитно предполагают принцип гомофилии, когда люди предпочитают общаться с подобными себе, даже без неприязни к другой этнической группе. При этом эти два механизма действуют по-разному. Механизм угрозы, функционирующий на основе относительного размера аут-группы и активирующийся при уменьшении размера ин-группы, главным образом стимулирует чувство угрозы этнической группе. Чувство аномии берет начало из разных сред; механизм аномии подчеркивает отсутствие общего языка, идентичности и ценностей, независимо от размера самой группы. Учитывая, что межэтнический контакт не порождает этническую угрозу, а, напротив, способствует ослаблению межэтнического недоверия, то механизмы аномии и угрозы, скорее всего, будут работать, когда ограничены возможности межэтнического контакта, и именно здесь становится актуальным измерение сегрегации. Сегрегация означает, что другие группы становятся «видимыми», а их размер может восприниматься по-разному. Чем больше членов в этнических аут-группах, тем в большей мере они будут рассматриваться как угроза доминирующей культуре и тем более неопределенными становятся способы взаимодействия с ними. Таким образом, этническая гетерогенность может быть особенно дисфункциональной для социальной сплоченности вследствие сегрегации, и особенно если это связано с конкуренцией за экономические ресурсы.

Ван дер Меер и Толсма ограничили свой анализ журнальными публикациями, докладами конференций, препринтами, главами из книг, написанными на английском языке, – всего 90 отдельных исследований, большая часть которых проведены в США, Великобритании, Нидерландах и Канаде. Авторы сортируют исследования относительно основной рабочей гипотезы, как подтверждающие ее (все исследуемые индикаторы этнической гетерогенности на всех географических уровнях подрывают социальную сплоченность), не подтверждающие (этническая гетерогенность не ослабляет социальную сплоченность по исследуемым показателям) и смешанные (по какому-то индикатору подтверждающие, а по другому – не подтверждающие основную гипотезу). Первым результатом данного исследования стала фиксация «какофонии» эмпирических данных; почти в каждом исследовании было отчасти подтверждено основное положение, но в целом подтверждающих – 26, не нашедших подтверждения – 25, и большинство исследований – 39 – имеют смешанный результат, т.е. воздействие этнической гетерогенности неравномерно, как считают авторы. При этом исследователи проверяли не один индикатор сплоченности и этнической гетерогенности, а комбинации индикаторов этих двух переменных. Авторы заключают, что более строгие в методологическом отношении исследования скорее отвергают гипотезу или представляют смешанные результаты. Далее ван дер Меер и Толсма «дешифруют» полученные данные на основе своей представленной выше концептуальной рамки [с. 466–467].

По показателям социальной сплоченности авторы получают следующие результаты. Что касается формальных аспектов социальной сплоченности, то исследования показывают, что они с наименьшей вероятностью будут ослаблены или разрушены вследствие этнического многообразия места проживания по сравнению с неформальными аспектами социальной сплоченности. Относительно режима сплоченности выходит, что этническая гетерогенность негативно влияет на поведенческие аспекты сплоченности значительно реже, чем на установки, поскольку поведенческие аспекты связаны с формальными аспектами / организационными аспектами сплоченности. По целевой группе, т.е. сплоченности между этническими группами и внутри этнических групп, данные как в пользу, так и против основной гипотезы довольно слабые. Наибольшее количество подтверждений найдено в исследованиях небольших районов, а в более крупных пространственных ареалах гипотеза о негативном влиянии этнической разнородности слабо подтверждается. Таким образом, этническая гетерогенность наиболее негативно сказывается на сплоченности соседских сообществ и наименее – на межэтнической сплоченности.