Читать книгу "Метафора"

– Оп-па! А куда это мы идем?

Сван хищно осклабился. Алина остановилась и посмотрела на него в упор так, что Сван на мгновение растерялся. Сзади мелькнула тень – я обернулся: со стороны открытых ворот вразвалочку подходил Сева Чахотка. Он остановился в трех шагах от меня и недобро смотрел исподлобья. В первый месяц моего пребывания на Острове у нас с Севой вышло недоразумение на почве различных трактовок его прав и моих полномочий, в связи с чем он лишился правого премоляра и про этот факт не забыл. В сарае становилось тесно.

– Парни, не нагнетайте. – Я приподнял ладони. – Просто пара вопросов по случившемуся инциденту в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Поговорим и уйдем.

– Я же рассказал уже про все, что видел. Чего еще надо?

Голова у Вовы была забинтована, а левый глаз заплыл свинцово-зеленым: даже по касательной удар пули – это не кот начхал. Руки он держал за спиной, а ноги расставил пошире. В принципе я понимал и его, и ребят: стрельба в бане была событием настолько экстраординарным, что ни одно предположение не казалось невероятным, в том числе и такое, что я пришел довершить начатое неизвестными киллерами накануне. Чувствовалось, что парни немного на взводе, не говоря уже про самого Вову, и я обдумывал следующую фразу, как вдруг заговорила Алина:

– Меня зовут Алина Назарова, я здесь по личному поручению Станислава Олеговича Шафаревского. Нам нужно пройти к баркасам.

Я удивленно вытаращился на Алину, и Сван удивленно вытаращился на Алину, и Верещагин удивленно вытаращился тоже, а Вова, вытаращившись на меня, спросил:

– Гедеон, что за херня?

Система паритетов, выстроенных на принципах взаимной выгоды и невмешательства, угрожающе заскрипела. Баркасы являлись территорией артели, и меня не должны были интересовать ни они, ни то, что там хранилось.

– Вова, спокойно, дай объяснить… – начал я, одновременно мысленно трехэтажно ругая Алину, которая, похоже, решила взять инициативу на себя и шагнула к воротам, ведущим на пирс.

– Не надо так спешить, дамочка. – Сван положил ей на плечо руку, и все мои дурные предчувствия разом превратились в ощущение неминуемой катастрофы, хотя, конечно, последующего я представить себе не мог.

Алина резко толкнула Свана обеими руками в грудь, а потом звучно и хлестко пробила классическую «двойку», слева и справа. Сван вытянулся, замер и повалился, как столб, удачно разминувшись лбом с железной опорой стапеля. Я даже рот приоткрыл, но долго удивляться мне не пришлось, потому что Сева Чахотка, бросившись сзади, сдернул мне куртку с плеч на руки и заорал:

– Пацаны, бейте!!!

Я врезал головой назад, с удовольствием почувствовав, как под затылком хрустнула переносица, добавил в колено ногой, а когда Сева, теперь вопящий от боли, отпустил руки, то развернулся, нагнул и ударом колена отправил его под верстак. Верещагин, взревев, бросился на меня, схватил в охапку и прижал к стеллажам, стиснув ребра до скрипа и оторвав от земли. Алина все еще стояла ко мне спиной, и я увидел, как Вова Якорь, сжимая в руке обрезок толстого армированного шланга, налетел на нее сзади, замахнулся – и вдруг застыл в неподвижности. Это было так внезапно, так нелепо и странно, что я на секунду даже перестал лупить локтями по голове Верещагина, который сжимал меня, как горилла. Вова, натурально, замер, словно замороженный, с поднятой вверх рукой со шлангом, будто какой-то солдатик, и тут Алина, развернувшись, подхватила с верстака длинный разводной ключ, размахнулась и врезала ему по скуле. Вова рухнул на колени, каким-то чудом не потеряв сознание, и в попытке защититься поднял руку, по которой тут же получил еще один страшный удар ключом. Громко хрустнула, ломаясь, кость. Вова взвыл, осев на пол. Я вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что сейчас произойдет, поэтому выхватил пистолет и принялся бить им Верещагина по голове без всякой жалости и стеснения, раз, другой, третий, пока он наконец не разжал свою хватку и не повалился, ткнувшись физиономией в пол, а Алина уже замахивалась, перехватив разводной ключ двумя руками, и я в этот момент точно знал, что она собирается добить Вову, что ей уже случалось вот так добивать, это ни с чем не спутаешь, когда видишь человека в деле, – но нет, черт побери, не в мою смену.

– Стоп!!! – заорал я и наставил на нее пистолет.

Она опустила ключ, посмотрела на меня и усмехнулась. Похоже, что и оружие на нее тоже наставляли не впервые.

– Ух ты, – сказала она, – «Кольт-911», ничего себе.

Вова тихонько плакал, баюкая сломанную руку. Я подумал, что теперь он может дважды праздновать второй день рождения. Так, знаете ли, везет не каждому. В тишине зазвенело: Индеец уронил на пол обрезок арматуры, поднял руки и молча ушел за лодки.

– Где тут у вас можно выпить? – спросила Алина. – Только не в «Последнем причале».

– Есть «Светлячок и реторта», – ответил я, – но сегодня суббота и может не быть мест.

Алина положила ключ на верстак:

– Давай попробуем, вдруг повезет и для начальника уголовного розыска место найдется?

И нам действительно повезло.

«Светлячок и реторта» располагался на углу Пятого проспекта и Первой улицы, совсем рядом с Парком и набережной, во Втором микрорайоне, считавшемся пристойным и благополучным. Это был классический паб с угловым входом, стильным интерьером – темное дерево, зеленый декор, блестящая медь и латунь, – уютной обстановкой, маленькими лампами под абажурами на столах, хорошим алкогольным меню и персоналом с чистыми волосами. Соответственно, и публика собиралась тут поприличнее, которая, что бы ни произошло – война, массовое убийство или государственный переворот, – до последнего предпочитает этого не замечать.

За столами мест не было, и мы устроились на углу барной стойки. Я взял двойной виски – Алина была права, выпивка сейчас пришлась как нельзя более кстати, – а она сама заказала «блу блейзер». Я никогда о таком не слышал и был уверен, что в «Светлячке и реторте» о нем тоже не имели понятия, а потому удивился, когда молодой подтянутый усач-бармен, в белой рубашке и черном жилете, что-то смешал, поджег и принялся переливать огненные струи из одной железной кружки в другую. Я засмотрелся, да и многие тоже.

– Бурбон, вода, мед и лимон, – сказала Алина. – Все дело в приготовлении.

Мы со звоном соприкоснулись стаканами и сделали по глотку.

– Извини, что наставил на тебя пистолет, – сказал я.

– Ничего, это не в первый раз, – и она снова усмехнулась, как-то очень знакомо. – Ты тоже прости за этот спектакль, мне следовало быть сдержаннее. Кстати, тебя не удивляет, что ты вооружен в качестве табельного старым армейским «кольтом»?

Лично я ничего удивительного в этом не видел и так и сказал Алине. Тогда она начала спрашивать про мое имя: не кажется ли оно мне необычным – и нет, мне не казалось, и никому, кто мне знаком, тоже, зато ей, похоже, представлялось все удивительным: и мой пистолет, и наша больница, и то, как меня зовут. Я решил, что пора перехватывать инициативу в разговоре, и спросил, чем она занимается.

– Ну, как ты уже знаешь, я судебно-медицинский эксперт, этим и занимаюсь почти всю жизнь. Раньше работала в Петербургском бюро, а полтора года назад открыла свой бизнес, провожу частные исследования.

Я был готов поручиться, что вскрытием трупов исследования ее не ограничиваются.

– Наверняка есть еще какое-то хобби, – предположил я, – судя по тому, что ты продемонстрировала в ангаре.

– Ах, ерунда, – Алина легко махнула рукой, – так, занимаюсь немного боксом для себя.

Отправленного в глухой нокаут Свана это еще могло объяснить, но готовность раскроить человеку череп разводным ключом не относится к навыкам, вырабатываемым на боксерском ринге. Становилось все интереснее. Мы выпили еще, и я спросил:

– Ты приехала с делегацией? Просто это необычно: судебно-медицинский эксперт в составе группы инвесторов.

– Вместе, но не с ними. Я сама по себе. Просто так совпало, а Станислав Олегович, когда узнал о моем роде занятий, попросил помочь, вот и все.

– А с какой целью ты вообще прибыла на Остров?

– С туристической.

Она смотрела на меня поверх бокала, и в ее зеленых глазах плясали огненные змейки.

– Ну, а что насчет тебя? Ты не похож на человека без амбиций, который просто хочет спокойно досидеть до ранней пенсии. Как ты оказался здесь? В чем твоя история?

И опять мне показалось – нет, на мгновение возникла уверенность, что мы были знакомы, и сидели вот так же, и разговаривали. Я не из тех, кто выворачивается наизнанку при каждом удобном случае перед незнакомцами; собственно, и Алине я ничего рассказывать так и не стал. Но то ли это промелькнувшее чувство того, что не такие уж мы незнакомцы, то ли Армстронг из колонок, всколыхнувший что-то далекое и забытое, или сумасшедший день, или виски, но я стал вспоминать, почему и как приехал на Остров.

Я где-то читал, что внутренний мир человека похож на средневековую крепость: вокруг нее деревушки посада, которые сразу сдают противнику при набеге, – то, что можно рассказать любому случайному знакомому, пусть даже для него рассказ ваш будет казаться очень откровенным. Затем внешние стены, за ними внутренние, куда пускают только очень близких людей, а в центре находится цитадель, в которую и близким чаще всего вход запрещен. Если продолжить метафору, то в самом потаенном схроне моей цитадели есть тайник, где хранится кристалл памяти, на котором записана эта история. Некоторые люди берегут, как реликвию, разные вещи, какие могут показаться мелочью, хламом: выцветший бумажный цветочек, в шутку преподнесенный первой школьной любовью, елочная мишура, которой касалась дорогая рука. У меня ничего подобного не было, так что оставалось только изредка, время от времени, доставать свой волшебный кристалл и рассматривать его грани.

И вот моя история.

Моя история

Все началось четыре года назад, когда мой сокурсник Миша Эфрос пригласил меня поехать на отдых с ним и его семьей. Мы учились в одной группе пять лет, проходили практику вместе, приятельствовали, а после выпуска я пошел работать в уголовный розыск, а он по экономической части. Мы продолжали поддерживать довольно близкие отношения; Миша быстро обзавелся нужными контактами, удачно ушел со службы до того, как по нему успели назначить внутреннее расследование, и продолжал успешно решать вопросы уже в статусе гражданского лица. В последнее время по ряду известных причин решальный бизнес начал резко сдуваться, Миша немного подсдал, стал налегать больше обычного на алкоголь и от безделья, как мне показалось, чуть тронулся умом или просто приобрел страсть к постоянным рассуждениям о глобальных проблемах и философствованию, хотя по-прежнему жил с семьей в доме с бассейном, мог выглядеть прилично и не сдавался, пытаясь встроиться в какую-нибудь цепочку. Мы иногда перезванивались, изредка встречались, и в том, что он предложил составить компанию в поездке на курорт в Черногорию, ничего странного не было. Вроде бы сначала собиралась поехать какая-то подруга его жены, но потом не смогла, ну и вот – не пропадать же путевке. Я незадолго до этого второй раз развелся, детей у меня не было, так что почему бы и нет.

Был август. Мы поехали вчетвером: я, Миша, его жена Фаина и дочь Эстер, в том году окончившая десятый класс: ей предстоял последний год обучения в школе, и поездка была в том числе подарком для нее за аттестат, в котором имелась всего одна «четверка» по домоводству. Миша все время пил: оказалось, что он принадлежит к тем людям, у которых отдых заключается в постоянном употреблении и которые, отправляясь, к примеру, в морской круиз, даже не сходят на берег, предпочитая выпивку красотам Неаполя и Барселоны. На завтрак он не вышел ни разу, более или менее просыхал к обеду, потом мы с ним сидели в баре, после чего он шел в номер, и ужинали мы снова втроем. Я Мишу не осуждал, но вышло так, что мне чаще приходилось общаться с Фаиной и Эстер, чем с ним. Может, он так и задумывал, чтобы спокойно уйти в запой.

Общение выходило странным: Фаина бросала на меня взгляды с томной поволокой, приоткрывала сочные влажные губы и крутила на пальце попеременно то волосы, то цепочку с кулоном. Эстер показалась мне веселой, живой и смышленой девочкой; в семнадцать лет у нее были женственные, широкие бедра, гибкая талия, небольшая девичья грудь, а еще длинные темно-каштановые волосы и большие голубые глаза, которые оставались грустными, даже когда Эстер смеялась. На то были причины. Фаина вела себя с дочерью повелительно, громко и с удовольствием обсуждала мнимые недостатки ее фигуры: «Всегда все девочки были стройные, и только Эсти с этой своей попой, я так за нее стыдилась!» – и в первый же вечер поведала мне, что все знакомые удивляются, как у такой красивой мамы могла родиться такая страшненькая девочка. Эстер краснела и принужденно смеялась; я понимал, что всю жизнь она останется под влиянием матери, которой будет доказывать, что она хороша, но никогда не заслужит доброго слова и не станет для нее достаточно хорошей.

Впрочем, это было не мое дело.

Я не знал, симпатизировала мне Эстер тогда или нет: я был старше ее более чем в два раза, она была дочерью моего приятеля, так что я даже не думал в ту сторону. Когда мы ненадолго оставались одни, она заводила со мной разговор о работе: как я ловлю преступников? а что я делаю с ними, чтобы признались? а если нет, то тогда что? стрелял ли я в людей? – один раз посетовала, что лето почти прошло, а мы так и не покатались на велосипедах, и еще однажды спросила, считаю ли я ее красивой. Я сказал, да.

Вокруг нас крутился местный то ли инструктор, то ли аниматор по имени Марко, типичный такой южный пляжный плейбой лет тридцати, загорелый, с подкачанным торсом и удлиненными черными волосами. Он очаровал Фаину, которая немедленно стала приоткрывать свои роскошные губы, и даже пару раз посидел вместе со всеми за столом во время обеда. Мне он почему-то постоянно подмигивал, косясь то на мать, то на дочь, и на неплохом русском поддерживал разговор с Мишей о геополитике и мировой закулисе. То, что он психопат, я определил сразу, насмотрелся на них, но, к сожалению, не оценил насколько.

Как-то ранним утром, пока все спали, Эстер одна отправилась к морю: в это время действовали скидки, и покататься на аквабайке можно было всего за два евро. Я это утро хорошо помню: прозрачное небо, солнышко пока не жаркое, приятный ветерок с моря. Она оплатила байк, села, и в этот момент на сиденье сзади прыгнул Марко. Тогда Эстер еще не поняла, что это нападение: ведь это был не какой-то незнакомый левый мужик, а инструктор отеля, которого знали папа и мама. Она решила, что даже здорово будет покататься с умелым пилотом; и вот Марко обнял ее сзади, взялся за руль и направил байк в море. Неладное она почувствовала, когда он вдруг остановился и спросил, хочет ли она его поцеловать. Эстер сказала, что нет, и тогда Марко снова завел аквабайк и отвез ее на небольшой скалистый островок – его, кстати, было видно из окон отеля. Он выдернул ключи, спрыгнул на берег и еще раз спросил, не хочет ли она поцеловать его теперь, а когда Эстер опять ответила «нет», схватил ее за волосы, сунул голову под воду и держал до тех пор, пока она почти не потеряла сознание. В материалах уголовного дела такое обычно называется «подавить волю к сопротивлению». Потом он изнасиловал ее, бросив спиной на камни, и все время, пока он делал это, она плакала. Но этим дело не кончилось. Как я уже сказал, Марко был психопат, и после акта насилия, когда Эстер, полуживая от шока, лежала на камнях, у него случилась истерика: он обвинял ее в случившемся, кричал, что она его спровоцировала, после чего взял камень и принялся бить им в промежность. Удары были такими, что отбили часть клитора. Я уверен, что он в итоге убил бы Эстер там же, а потом выбросил подальше в море, но тут вдруг материализовался ее ангел-хранитель, если вы верите в такие вещи. Ангелом оказался еще один инструктор на аквабайке: он выехал поутру покататься, увидел байк рядом с островом и подплыл узнать, в чем дело. Опытный уголовник убил бы и его, но Марко был просто больным подонком, а не преступником. Он сказал, что у них кончился бензин; Эстер была настолько потрясена, что не могла произнести ни слова. Наверное, этот другой инструктор подумал, что все здесь произошло по взаимному согласию, или предпочел вообще ничего не думать и не замечать, поделился бензином, и они вместе вернулись назад, причем Эстер весь путь обратно была вынуждена сидеть позади Марко и обнимать его. Он высадил ее и тут же исчез из отеля. Может показаться, что самое страшное для нее на этом закончилось, но, как по мне, нет.

Эстер кое-как добралась до номера, переоделась и остановила кровь. Ей повезло: у молодого организма свертываемость крови оказалась очень высокой, а гематомы способствовали тромбированию сосудов. Теперь нужно было решить, что делать дальше. Идти с этим к матери представлялось немыслимым, и Эстер пошла к отцу. Миша пребывал в полусонном блаженном похмелье; Эстер не смогла выговорить, что ее изнасиловали, и произнесла «чуть»: «Папа, на меня напали и чуть не изнасиловали». На это отец ответил дочери в том смысле, что не нужно связываться, это чужая страна, обращение в полицию может принести только проблемы, и вообще, все ведь обошлось?

И тогда она пришла ко мне. Не знаю почему, наверное, просто было некуда больше. Я открыл на стук в дверь, и Эстер, с рыданиями, вся в горячих слезах, бросилась мне на шею, а потом полчаса в голос рыдала в душе, пока стекающая вода с мыльной пеной перестала быть красной. Обращаться к врачам и в полицию она отказывалась категорически, и я ее понимал. Это вообще характерно, увы, для многих, если не для большинства жертв насилия, даже если тебя искалечили. Особенно если искалечили. Я напоил ее чаем, оставил ключ от своего номера и попросил предупредить родителей, что ненадолго уеду.

Оказалось, что Марко свалил поблизости, буквально в соседний курортный город. Это было несложно узнать, он сам сказал об этом кое-кому из своих коллег. Я прошелся по пляжам и барам и довольно скоро нашел его; он сначала напрягся, но я был так дружелюбен, так рад его видеть, что он расслабился, особенно когда я сообщил, что мне надоело сидеть в отеле вместе с этой скучной семейкой и желаю по-настоящему отдохнуть. Я спросил, не знает ли он, как нанять какой-нибудь недорогой домик поближе к морю, что-то совсем простое, без претензий. Разумеется, Марко знал и с удовольствием взял денег в два раза больше, чем могло стоить похожее на сарай бунгало с удобствами в виде сортира на улице и душа с холодной водой, но меня все вполне устроило, ибо место было уединенное, а два таких же соседних сарая пустовали. Я предложил вечером отметить удачную сделку, а сам сделал кое-какие приготовления. К полуночи, изрядно накидавшись текилой, Марко уже был уверен, что я его лучший друг, а потому без вопросов принял приглашение продолжить веселье в том самом бунгало с девчонками и дозой-другой того, чего нельзя называть. Тут его ожидало разочарование, ибо сознание он потерял, едва переступив порог, а очнулся совершенно голым, лежа на широком крепком столе, застеленном толстой клеенкой, с руками и ногами, прикрученными прочной металлической проволокой к ножкам того же стола. Я передал ему привет от Эстер и показал внушительный камень, заранее выбранный днем на пляже. Марко прошел все типичные в таких случаях стадии: отрицания того, что он сделал, обвинения во всем Эстер, которая, по его словам, флиртовала с ним всю неделю, попытки умолять, подкупать и просить, – но все закончилось, когда я засунул ему в рот его же трусы, замотал покрепче рот скотчем и первый раз врезал камнем по яйцам. Я опасался, что он может умереть от шока до того, как я с ним закончу, но Марко, себе на беду, оказался исключительно крепок здоровьем, так что оставался в сознании даже тогда, когда раздувшаяся, как волейбольный мяч, почерневшая мошонка лопнула, а из ран в разорванной коже полезло и потекло что-то иссиня-багровое. Темный скрюченный член едва держался на измочаленном лоскуте кожи, бедра и низ живота посинели, глаза стали красными, как помидоры, и слезы текли из них пополам с кровью. Все это время я оставался совершенно спокоен и собран, моя ярость была ледяной и голову не кружила. Через четверть часа я с некоторым сожалением отложил камень и показал Марко фотографию Эстер у меня на смартфоне: она как-то попросила снять ее на фоне моря, и тот самый островок тоже попал в кадр. Надеюсь, что он в состоянии был ее разглядеть. После этого я взял заранее подготовленную веревку, задушил его, перекусил пассатижами проволоку и осторожно спустил тело Марко со стола на расстеленное одеяло. Эмоций у меня было не больше, чем при манипуляции с манекеном на следственном эксперименте. Потом протер камень, позаботился об отпечатках на всех поверхностях, каких мог касаться, убедился, что стол не запачкан кровью, завернул труп в одеяло и перевязал веревками. Предстояла самая рискованная, но неизбежная часть предприятия. Я выволок сверток из бунгало и потащил к морю. Уже светало, дикий пляж был пустынен, и, окажись кто-то сейчас поблизости, одинокий силуэт, с натугой тянущий к воде нечто продолговатое, не остался бы без внимания. Но бог бережет дураков и пьяниц, так что ко мне он благосклонен вдвойне: я благополучно пересек берег со своей ношей, к тому же поднялся прибой, и волны, пару раз деликатно отказавшись от предложенного им дара, в итоге все же приняли его и унесли в глубину.

Через сутки после того, как Эстер появилась у меня в номере, я вернулся в отель. За обедом мы снова сидели вместе, Миша нес что-то про иллюминатов, а я ненавидел его так, как, наверное, никого в жизни. Фаина закатывала глаза и выпячивала губы, а мы с Эстер почти не сводили взгляда друг с друга.

Я не сказал ей, что сделал, и мы никогда об этом не говорили, но я точно знал, что она поняла. Вечером она даже засмеялась какой-то моей шутке, и если вам кажется это странным, то вот что: я не склонен к мистике и всему такому, но точно знаю по опыту, что, когда умирает насильник, его жертве становится легче. Точно знаю.

Моя акция обошлась без последствий, хотя всю неделю, которую мы после этого провели в Черногории, я был готов ко всему. Мой расчет был на то, чтобы успеть уехать до того, как иностранные коллеги начнут отрабатывать версию какого-то русского, с которым Марко видели в баре последний раз, и он, судя по всему, оправдался. Сначала море должно было выбросить тело: это минимум дня два или три, и то если сразу найдут. Потом бы время ушло на опознание и установление личности, а что-то подсказывало мне, что пропавшего бывшего аниматора вряд ли немедленно принялась бы разыскивать встревоженная жена. Точно так же я был уверен, что у Марко раньше уже имелись проблемы с законом: то, что он сделал с Эстер, наверняка не было единственным эпизодом, да и вообще у всей этой публики, болтающейся вокруг курортных отелей, обычно полно сомнительных связей – только на то, чтобы их отработать, ушли бы месяцы. Как бы то ни было, мы благополучно вернулись домой, а через две с половиной недели Эстер пришла ко мне снова.

У произошедшего оказались последствия, и помощи она могла попросить только у меня. Здесь и дальше нам придется прибегать к эзопову стилю, чтобы память мою не начали вымарывать черными плашками, так что обойдемся намеками и иносказаниями. Но главное тут не в подробностях произошедшего, а в том, что из всех близких людей у Эстер были только полусумасшедший отец на дешевых понтах и самовлюбленная токсичная мать.

Я помог тем, чем был должен, проводил, а потом встретил из клиники, и этот день до вечера мы провели вместе, у меня дома.

Так начались шесть месяцев безумия, самые счастливые шесть месяцев моей жизни. Я где-то читал, что любишь по-настоящему всего один раз в жизни, просто необязательно первый, и совершенное, чистое доверие и такую же любовь Эстер преподнесла мне искренне, как подарок. Наша память несовершенна, и если мы хотим сохранить в ней самое дорогое, то нужно сжать это в эпизоды и образы, чтобы, извлекая один за другим, вспомнилось все остальное. И вот я поворачиваю свой кристалл и рассматриваю его грани.

Обычно она приходила ко мне по утрам, прогуливая первые уроки, а если получалось, то и весь день: целовала меня в прихожей, стаскивала на ходу джинсы, сбрасывала одежду куда попало, что-то рассказывала, бросалась поперек на кровать, не переставая болтать, а носочки с нее я снимал сам, и они всегда были разного цвета. Иногда я ждал ее, чтобы вместе отправиться на пробежку. Она была спортивной и сильной, и на финишном ускорении мне приходилось даже стараться, чтобы не отставать, но при этом забавно неловкой в быту: все время натыкалась на что-то, наступала в лужи и врезалась в углы. У меня дома она перебила половину посуды, дважды опрокинула лампу на тумбочке у кровати и свернула со стены домофон и, смеясь, называла себя «вредитель с косичкой».

Вот еще грань: тут Эстер танцует мне японские танцы – она любила мангу и аниме, и, как ни смешно сейчас это звучит, я тоже стал их читать и смотреть, и вместо «доброе утро» писал «охаё» и выучил, что «ай шито рю» значит «я люблю тебя». Она называла меня Элиасом, а себя – Чисе, это такие персонажи из одного аниме, и считала, что мы очень на них похожи: я суровый и страшный для всех, кроме нее, а она моя девочка. Я посмотрел вместе с ней совершенно бестолкового «Берсерка», еще и хвалил, чтобы сделать приятно, и подарил очень редкую коллекционную куколку ее любимого персонажа Макима-сан из мультфильма «Человек-бензопила».

Мы редко выходили куда-то: наша связь была тайной, оба осознавали это, да и время приходилось выкраивать – мне от работы, которой не становилось меньше, а Эстер от школы. Она продолжала отлично учиться, могла даже рассчитывать на медаль, но иногда поражала незнанием элементарного: однажды мы говорили о космических перелетах, о том, зачем вообще летать к звездам, и она не вполне уверенно, но как будто бы на всякий случай спросила: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»

Это казалось мне совершенно очаровательным, как и ее непосредственность, и неловкость, и разные носочки, и родинки – три, как будто созвездие, под правым ухом, и одна крупная, высоко на правом бедре.

Мир стал какого-то жемчужного цвета, вот так это ощущалось. И продолжаться долго, конечно же, не могло.

Однажды Эстер заболела и осталась дома. С утра мы созвонились, как всегда делали, когда не встречались, и я слышал, как она капризничает и спорит: «Почему я должна мыться! Мам, где мыло?!» Днем она прислала мне кружочек: сидела в ярких заколочках, с аппетитом ела котлетку, смотрела мультики и шепотом сообщила, что ей уже лучше.

А вечером написала, что рассказала про нас маме.

Фаина своим обостренным чутьем матери, вечно ревнующей к дочери все окружающее пространство, давно понимала, что у Эстер в жизни что-то происходит, и это что-то, скорее всего, роман. Просто так оставить это было нельзя, ибо восхищение и любовь могла получать лишь она, а дочери выдавать оные только дозированно, под контролем и с разрешения, однако до поры не имела достаточно фактуры для разговора: мы были осторожны, и Фаина замечала только невинное вранье да мелкие несостыковки. Но когда Эстер, оставшись на весь день дома, то запиралась в комнате и долго говорила по телефону, то расцветала, отправляя или получив сообщение, терпение лопнуло, и Фаина приступила с расспросами. Надавить на дочь она умела не хуже, чем опытный опер на наркодилера. Шансов у Эстер не было; может быть, выдавая нашу тайну, она в глубине души надеялась на понимание, но ее сообщение о том, что секрета нет больше и мама все знает, стало последним в нашей истории. О том, что творилось после этого у них дома, чего это стоило Эстер и что ей пришлось пережить, я мог только догадываться, но уже на следующий день увидел, что заблокирован во всех мессенджерах и социальных сетях.

Через пару дней меня выдернули к начальству прямо с места происшествия: разгневанный Миша нашел какие-то старые контакты, и его заявлению о моей связи со школьницей дали ускоренный ход. Формально ничего криминального в этом не было: возраст согласия у нас наступает в шестнадцать, Эстер исполнилось семнадцать, а некоторые ОЧЕНЬ УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ в этом возрасте уже женятся, однако я был не в том звании и положении. Со стороны все это выглядело сомнительным, а сейчас чувствительность на такие истории повышенно болезненная. Ирония в духе времени: мне сошло с рук убийство, но не роман с семнадцатилетней дочерью бывшего друга.

Дело шло к увольнению без выслуги, но неожиданно появилась альтернатива: должность начальника отдела уголовного розыска в знаменитом Метасити. Мою кандидатуру утверждал лично Шеф: единственный раз я видел его во время нашего собеседования и спросил, знает ли он про мою ситуацию и не опасается ли репутационных издержек, принимая меня на работу. Он улыбнулся и ответил, что здесь это не имеет никакого значения. Я честно предупредил, что уволюсь, как только подойдет выслуга лет, и Шеф заверил, что это тоже не проблема. «Сколько вам осталось? Три года? Ну, их еще нужно прожить», – сказал он.

Так я оказался на Острове. Мой кристалл памяти бережно хранится в тайнике, тайник в цитадели, а цитадель укрыта за тройным кольцом стен, обнесенных рвом с крокодилами. Я редко обращаюсь к нему, и единственное, что меня связывает с ним, – это привычка проверять каждый вечер и утро, не исчез ли блок в мессенджерах.

Конец моей истории

– Ничего особенного, – ответил я. – Просто стечение личных и служебных обстоятельств.

– Я бы предположила какую-то драматическую историю любви, – сказала Алина, – и почти наверняка с девушкой, значительно тебя младше. Возможно, она манипулировала тобой, а потом бросила и разбила сердце, или ты пытался, но не смог ее спасти.

И снова этот странный взгляд, любопытный, чуть насмешливый и немного печальный.

– Неплохо для предположения, – ответил я.

– Просто фантазии, не обращай внимания. – Она небрежно махнула рукой. – Что же, какие у нас планы на завтра? Лично я собираюсь вернуться в Демидовку и закончить начатый разговор.

Я уже понял, что спорить тут бесполезно и Алина не успокоится, пока не доберется в Демидовке до того, до чего явно так хочет добраться. Однако без меня ей вряд ли бы это удалось, сколько ни размахивай она разводным ключом, поэтому я предложил компромисс:

– Согласен, но у меня есть встречное предложение: можешь устроить мне личную встречу с Шефом?