Текст книги "Раубриттер I. Prudentia"
![](/books_files/covers/thumbs_240/raubritter-i-prudentia-219682.jpg)
Автор книги: Константин Соловьев
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глаза Магнебода загорелись яростным огнем. Кажется, он уже явственно представлял, как «Багряный Скиталец» идет по пылающим улицам Павии, размалывая короткими очередями автоматических пушек последних уцелевших защитников, как воют боевые горны и звенит потревоженная осколками сталь. Это был его мир, мир, к которому он привык за полвека участия во всех войнах империи.
– Погуляем, как в Салуццо пять лет назад! Помнишь те славные деньки?
Гримберт кивнул, не ощущая в душе того воодушевления, которое испытывал Магнебод.
– Я помню Салуццо. Но там против нас было облезлое баронское воинство, а не тысячи обозленных еретиков, которых придется выжигать в их собственной норе.
– Мы разметали их, точно щепки! Говорят, в тех краях до сих пор помнят Железную Ярмарку, которую устроил им Гримберт, маркграф Турина. И будут помнить еще сто лет! В Арбории едва ли будет сложнее.
«Слишком стар, – подумал Гримберт с едва сдерживаемым презрением. – Для него война – это грохот мортир и бронированные клинья наступающей пехоты, ползущие по перепаханному снарядами полю. Ужасно ограничен – как и прочие рыцари в большинстве своем. Не понимает, что победа достигается не сосредоточенным артиллерийским огнем и не рыцарской доблестью, а иными, куда более тонкими и сложными инструментами. Реликт старой эпохи, еще не исчерпавший свою полезность, но безнадежно устаревший. Когда-нибудь его сменят другие – более сообразительные и гибкие, вроде Гунтериха. Не сегодня и, вероятно, не завтра, но…»
* * *
Закончить эту мысль он не успел, потому что со стороны облепленного слугами «Золотого Тура» донесся короткий испуганный крик и сразу же вслед за ним – негромкий лязг. Так бывает, когда кого-то пробивает навылет, прямо в доспехах, пуля. Но здесь, в самом центре имперского полевого лагеря, неоткуда было взяться вооруженным лангобардам или их лазутчикам. Гримберт перевел взгляд на свой доспех и замер, потрясенный.
Кто-то из младших оруженосцев, менявший масло «Золотому Туру», оказался неловок. Стоя на золоченой броне грудины, он пошатнулся, на миг потеряв равновесие, и этого короткого мига хватило, чтоб предательски ослабевшие руки выпустили ведерко с отработанным маслом. Покатившись вниз, стремительно, как камешек с горы, оно врезалось прямо в маркграфский герб на груди рыцаря и опрокинулось, испачкав его жирной черной жижей. Золотой бык на синем фоне скрылся под безобразной кляксой, оставлявшей на золоченой броне грязные разводы.
Первым сообразил, что произошло, стоявший поодаль Гунтерих.
– Растяпа! – зло крикнул кутильер. – Смотри, что ты натворил!
Мальчишка-оруженосец был бледен, как прокисшее молоко, – точно увидел в футе от себя живого лангобарда. Кажется, он только сейчас понял, что случилось, и теперь с ужасом смотрел на маркграфа широко распахнутыми глазами. Он пытался оправдаться, но губы не повиновались ему, дрожали, порождая нечленораздельное бормотание. Так и есть, мальчишка. Лет двенадцати, если не меньше. Гримберт перевел взгляд ниже, где истекал грязной жижей некогда гордый золотой телец. Он почувствовал, как его затапливает злостью, тягучей и обжигающей, как свежая смола.
Фамильный герб маркграфов Туринских, который обагряли собственной кровью поколения его предков, заживо сгоравших в своих раскаленных доспехах, – и какой-то безродный мальчишка…
Должно быть, он переменился в лице, потому что Гунтерих едва не сжался от страха, и даже бесстрашный мессир Магнебод машинально сделал полшага назад. Они оба знали цену гневу маркграфа.
Чудовищным усилием воли Гримберт заставил себя сдержаться. Заставил злость медленно схлынуть, открыв мысленные кингстоны. Контроль над разумом и собственными эмоциями – вот первое, чему учится человек, который хочет овладеть умением строить сложные и далеко идущие планы. Если в душе царит несдержанность, ее порыв может уничтожить то, что строилось годами.
Он не может позволить себе роскошь потерять хладнокровие, пусть даже на единый миг. Не сейчас, когда он вплотную подошел к осуществлению самого главного замысла в своей жизни.
Гримберт заставил себя усмехнуться.
– Какая досадная оплошность, – заметил он, глядя на онемевшего от страха оруженосца, все еще стоящего на золоченой броне «Тура». – Не переживай, мой мальчик, я знаю, что у тебя не было злого умысла. Ты предан мне, как и полагается честному оруженосцу, и чист помыслами, виноват не ты, а твои руки. Кажется, они не очень исправно тебе служат, а? Они подвели тебя, а ведь они – вернейшие твои исполнители, дарованные тебе Господом, не так ли? Очень прискорбный случай. И очень распространенный. Ты даже не представляешь, сколько гениальных сценариев и удачных замыслов пропадает втуне только лишь потому, что исполнитель глуп, неумел или неопытен. Знаешь, что лучше всего делать в таком случае?
Мальчишка осторожно покачал головой. Он все еще был оглушен страхом и едва ли понимал смысл маркграфского вопроса.
– Отказаться от их услуг. Ненадежный исполнитель – худшее, что может быть. Он уничтожит любой план, сколь совершенен бы он ни был. Испортит замысел. Погубит все полотно. Понимаешь? На ненадежного исполнителя никогда нельзя будет положиться. Ведь никогда не знаешь, где он подведет тебя в следующий раз. Единственный способ – избавиться от него, чтобы в будущем застраховать себя от подобных недоразумений. Ты согласен со мной?
Оруженосец медленно кивнул, соглашаясь.
– Вот и отлично. – Гримберт нашел взглядом первого попавшегося сквайра из личной охраны маркграфа. – Отрубите ему руку. Нет, лучше обе. И ототрите проклятый герб.
Он развернулся на каблуках и двинулся к своему шатру, заставляя Магнебода и Гунтериха следовать за собой. Шаг у него был стремителен, если рыцарь и поспевал за ним, то старшему оруженосцу приходилось едва ли не бежать.
– Гримберт… – Магнебод осторожно подергал за кончик своей окладистой бороды, словно проверяя ее на прочность.
– Что?
– Не слишком ли это…
– Ты хочешь спросить, не слишком ли это жестоко?
– Да. Черт возьми, это всего лишь ребенок. Не виноват же он в том, что…
Гримберт остановился, чтобы взглянуть ему в глаза. И с удовлетворением ощутил, как напрягся его верный рыцарь. Это был добрый знак. Он потратил тринадцать лет, почти половину своей жизни, на то, чтоб убедить весь мир в одной важной вещи.
Очень, очень опасно становиться врагом маркграфа Туринского. Это должен помнить каждый, и неважно, что за герб красуется на его щите, графский, баронский или даже герцогский. Знать эту важную вещь должны не только те, кто собирается стать врагом, но и те, кто считает его своим другом. Про это правило он никогда не забывал.
– В мире утверждено семь высших добродетелей, Магнебод, – медленно произнес он. – Я помню их так же хорошо, как в те годы, когда только учился читать. Благоразумие, надежда, вера, мужество, любовь, умеренность и справедливость. Но снисхождение среди них не значится. Я не собираюсь поощрять своим расположением людей, которые не в состоянии выполнять свою работу.
* * *
В шатре маркграфа царила приятная прохлада, здесь работали фильтры, не пропускающие внутрь ни пыль, ни жару, ни миазмы человеческих тел. Кто-то из слуг уже разжег в курительницах благовония – мирру, сандал и амбру. Пажи терпеливо стояли с одеждой в руках, ожидая, когда Гримберт прикажет им переодеть его. Был и кувшин вина, но к нему он даже не притронулся – из крови еще не до конца испарился вызванный схваткой адреналиновый холодок. Возможно, он выпьет еще немного вина с морфином перед тем, как идти к Алафриду на военный совет, но не сейчас. Сейчас он и так чувствует себя превосходно, кроме того, сейчас важно сохранить ясность мысли.
Как никогда важно.
Гримберт коротко махнул рукой. Вышколенные слуги мгновенно покинули шатер. Все эти пухлые пажи с угодливостью в глазах. Томные девы с талиями настолько тонкими, что можно обхватить одной ладонью, как ножку бокала. Менестрели, жаждущие усладить его слух новейшими аахенскими балладами. Декламаторы, загодя приготовившие свитки его любимых стихов. Сейчас все они вызывали лишь досаду. Как разбросанные в беспорядке предметы обихода, беспомощные сами по себе.
«Всего лишь чернь, – подумал он рассеянно. – Благодарно лопочущая, испуганно дрожащая, умоляюще всхлипывающая, она всегда остается прежней. Неспособной вырваться из оков своей сущности, стиснутая своими жалкими примитивными желаниями и инстинктами…»
Снаружи что-то звучно ухнуло, точно кто-то сломал напополам сухую ветвь. Спустя половину секунды или немногим более до ушей Гримберта долетел крик – жуткий отчаянный вопль, оборвавшийся нечленораздельным хрипом. Точно кричавший лишился чувств, не в силах полностью осмыслить количество отпущенной ему Господом боли. Гримберт одобрительно кивнул сам себе – хотя бы сквайры все еще выполняют приказы своего господина без опоздания…
Магнебод молча смотрел на него, будто пытался что-то рассмотреть в полумраке шатра.
– Удивительно, – пробормотал он, непонятно к кому обращаясь. – Действительно удивительно.
– Что именно? – резко спросил Гримберт. – То, что я использую дарованное мне императором право вершить суд?
– Нет. Удивительно, как ты не похож на своего отца.
Гримберт нахмурился. В устах Магнебода это прозвучало двусмысленно. А Гримберт не терпел двусмысленности, в чем бы она ни заключалась. Двусмысленность – корень неточности, а он презирал неточности. Одна маленькая неточность может погубить тщательно продуманный план, безнадежно порвать тонкое кружево паутины.
Он привык плести паутину, более того, делал это безукоризненно, так, как неспособны лучшие императорские белошвейки с их раздувшимися от имплантов глазами, обладающими чуткостью микроскопов. Может, потому его и прозвали…
– Что ты имеешь в виду?
– Ты так… безжалостно рационален, что иногда мне кажется, будто передо мной не живой человек, а вычислительная машина. – Магнебод издал напряженный смешок. – Вот почему в твоих планах не бывает ошибок. Ты безжалостен к людям так же, как и к фактам. Твой отец…
Гримберт вперил в него взгляд, заставив рыцаря замолчать.
– Мой отец проявил слабость и расплатился за это. Ослабил контроль, позволил себе положиться на чужую волю. И был за это убит. Если я чему-то и научился за все это время, так это учитывать ошибки! Его ошибки я учел.
Магнебод застонал сквозь зубы.
– Бога ради, Гримберт! Только не начинай снова! Святой Альбин мне свидетель, я чтил твоего отца так, как не чтил никого другого. Но ты так слепо отдался мести, что забыл обо всем на свете. Мы уже далеко от Туринской марки, но скажи, как далеко тебя заставит зайти эта месть?
– Я переберусь через стену девятого круга ада, – зловеще пообещал Гримберт. – Если в десятом смогу довести свою месть до конца.
В шатер, низко поклонившись, вошел слуга. Судя по тому, что двигался он быстрее, чем положено по этикету, и не решился даже взглянуть на своего маркграфа, принесенная им новость заслуживала самого пристального внимания.
– Ваше сиятельство, извините за…
– К делу, – кратко приказал Гримберт.
– К вам посетитель.
– Вот как? Досадно, я даже не успел переодеться. И что за посетитель? Достаточно ли настойчиво он выглядит?
Слуга побледнел еще сильнее, чем тот нескладный мальчишка с ведром.
– Его сиятельство Лаубер, граф Женевский.
Гримберт почувствовал на губах привкус торжествующей улыбки. Который показался ему еще более упоительным, оттененный накатившей мрачностью Магнебода.
– У меня нет причин отказать его сиятельству графу Женевскому во встрече, верно?
* * *
Он не изменился, это первое, о чем подумал Гримберт. Время – лучшее абразивное средство из всех, известных человечеству. День за днем оно стачивает контуры неприступных крепостей, стирает карты и геномы. Но есть вещи, над которыми оно, кажется, не властно.
Лаубер, граф Женевский, кажется, относился именно к этой категории.
За те три года, что Гримберт его не видел, в лице Лаубера не произошло ровно никаких изменений. Ни шрамов, указывающих на участие в боях или поединках, ни новых морщин, которые могли бы свидетельствовать о нервном истощении, ни бубонов или шанкров, верных свидетелей невоздержанности в постели.
Лицо графа Женевского даже в мелочах осталось ровно тем же, каким помнил его Гримберт, – холодным, отстраненным, даже неестественно спокойным, как для существа, в чьих жилах течет человеческая кровь. Оно бы даже походило на изысканную фарфоровую маску, из тех, что непревзойденно умеют делать венецианские мастера, если бы не блеск глаз, тоже по-рыбьи холодный и внимательный.
– Маркграф Гримберт? Мое почтение.
Приветствие было еще более сухим, чем воздух снаружи шатра, скрипящий от количества растворенного в нем песка. Ни поклона, ни традиционных форм приветствия, принятых при дворе, ни даже свиты герольдов, возвещающих о визите. «Почти фамильярно, – подумал Гримберт. – Почти в насмешку».
Впрочем, едва ли это было вызовом. По заведенной много лет назад традиции в походном лагере отбрасывались высокие манеры и пышные чинопочитания, в противном случае, как выразился когда-то господин Алафрид, когда еще не был императорским сенешалем, эта чертова камарилья будет обмениваться поклонами до тех пор, пока не свершится Страшный суд – и тогда снова придется тратить время на рекогносцировку.
Гримберт решил ответить ему тем же.
– Граф Лаубер? Приятная неожиданность. Добро пожаловать!
«Ему восемьдесят четыре года, – напомнил себе Гримберт, – он куда старше меня, однако выглядит моим ровесником». Ланцеты и зелья женевских лекарей по-прежнему не знают себе равных. Черт возьми, хотел бы я знать, сколько ливров в год он тратит на омолаживающие операции и процедуры…
Этого он не знал, как не знал и многих других вещей, связанных с жизнью графа Лаубера, несмотря на все ухищрения шпионов и щедрые порции золота. Жизнь графа Лаубера была окружена защитным периметром из тайн, секретов, недосказанностей, умолчаний и неточностей надежнее, чем крепостной стеной. И Гримберт неоднократно имел возможность убедиться в том, что сокрушить эту стену – не в его власти. Пока что. Пока.
Лаубер был не один. За его спиной маячили две мужские фигуры. Судя по льняным сюрко[28]28
Сюрко – украшенный гербом рыцарский плащ, обычно надевавшийся поверх доспехов.
[Закрыть], на плечах которых виднелся герб Женевы, оба имели не последнее отношение к рыцарской дружине графа. Лаубер не замедлил их представить.
– Эти господа за мной – сир Аскарик и сир Виллибад. Они из моего знамени.
Гримберт подумал, не отпустить ли остроту насчет того, какую роль они играют в свите графа, но решил сдержаться. Сложный разговор сродни артиллерийской дуэли, которая не терпит спешки, но требует методичной и осторожной пристрелки. В том, что разговор будет сложным, он не сомневался. Слишком хорошо знал Лаубера.
– А это – мессир Магнебод, мой старший рыцарь. Думаю, он вам знаком.
Глаза Лаубера даже не моргнули.
– Мессир Магнебод… Разумеется, его имя мне известно, оно давно вышло за пределы Туринской марки. Это ведь он, если не ошибаюсь, смял фланг лангобардов во время Расплавленного Камня? И он же руководил резервом в злосчастной Битве Трех Фурий?
Магнебод коротко склонил голову. Его толстая шкура была непроницаемой для лести, как легированная сталь «Багряного Скитальца» для мелкой шрапнели. Кроме того, он явно не горел желанием вклиниваться между боевыми порядками противостоящих армий, хорошо зная, до чего быстро нейтральная полоса может превратиться в каменное крошево, залитое расплавленным стеклом.
– К вашим услугам, мессир.
Эта короткая реплика отчего-то вызвала секундное замешательство на фарфоровом лице Лаубера. И Гримберт сразу понял, отчего.
Лауберу не было привычно подобное обращение. В тех краях, где он вырос, к рыцарям обращались иначе – «сир». Видно, архаичная форма, принятая на востоке, все еще была чужда ему уху.
– Мессир… – Лаубер холодно улыбнулся одними губами. – Я уже и забыл, что в Туринской марке принято столь архаичное обращение к рыцарю.
«Он так и не стал одним из нас, – подумал Гримберт, сохраняя на лице благожелательное и вместе с тем совершенно бессмысленное выражение. – Не стал здесь своим». Здесь дело даже не в том, на какой манер именовать себя и в каких величинах высчитывать расстояние, в туазах и лигах или чертовых метрах, с которыми немудрено сломать голову. А в том, что всякому растению Господь в мудрости своей определил свою почву. Смоковница никогда не будет плодоносить на голом камне, а виноград не вырастет на песке. Граф Лаубер, может, и перенял многие здешние традиции и привычки, однако земля Востока до сих пор остается ему чужой. Он вырос совсем на другой почве, более болотистой и рыхлой, не знающей пылевых бурь и обжигающих кислотных дождей.
Может, он и был владетелем Женевского графства, но не наследным, вскормленным поколениями «вильдграфов», как насмешливо именовали восточных правителей в столичном Аахене. Он получил свою землю лишь недавно, лет около сорока назад, в оплату неведомо какой оказанной короне услуги.
– Этой традиции много сотен лет. – Гримберт ответил ему собственной улыбкой, лишь немногим более теплой. – Здесь, на восточных рубежах империи, вдали от Аахена, все еще сильны старые порядки.
Лаубер никак не отреагировал на этот укол. Кажется, даже не моргнул.
– Похвально, когда молодые люди не забывают традиции предков.
Гримберт вынужден был признать, что Лаубер умеет держать удар. Менее выдержанного собеседника, чем граф Женевский, подобное замечание могло бы вывести из равновесия. Мало кто любит, когда ему напоминают о том, что в этих краях он чужак, несмотря на графские регалии и титул, человек, в чьих жилах течет совсем иная кровь. Если в жилах Лаубера в самом деле текла кровь, а не жидкий азот, она была не горячей и крепкой, как кровь исконных жителей Востока, а жидкой и бесцветной, как ядовитые воды Сены или Рейна.
– Рад, что могу одарить вас своим гостеприимством. – Гримберт щедро отмерил порцию яда для своей улыбки. – Как жаль, что здесь, в выжженных лангобардских степях, я не могу предложить вам всех тех щедрот, которыми славится Турин, а принимать вас приходится в походном шатре вместо дворца. Уверен, мои повара смогли усладить бы ваш вкус, а музыканты очаровали бы своим талантом. Возможно, вы не знаете, в Турине у меня есть собственная театральная труппа, они ставят потрясающие пьесы на сцене. Мы смогли бы наслаждаться приятной беседой, как и подобает старым приятелям вроде нас…
На бесстрастном лице Лаубера не отразилось никаких чувств. К этому Гримберт был готов. Проклятая мраморная статуя, из которой не извлечь даже подобия человеческих эмоций. Иногда Гримберт представлял, как Лаубер кричит от боли – и этот звук казался ему более сладостным, чем самая упоительная игра мандолин.
Но может ли этот человек вообще испытывать боль? Гримберт не был в этом уверен. Несмотря на многолетние усердные попытки оплачиваемых туринской казной шпионов, он вынужден был признать, что знает о графе Лаубере едва ли больше, чем знал тринадцать лет назад.
Лаубер определенно не был аскетом, но не был и развращенным гедонистом, как многие аристократы при дворе. Не испытывал слабости к выпивке или наркотикам и имел столь банальные предпочтения в вопросах любви, что выглядел омерзительно старомодным даже на взгляд самого Гримберта.
Гордыня, гнев, чревоугодие, алчность – все эти смертные грехи, казалось, не имели над ним власти. Всегда выдержанный, всегда спокойный, всегда неестественно вежливый, Лаубер не зря считался одним из самых дисциплинированных и талантливых рыцарей при дворе его императорского величества. Если это и было маскировкой, то непревзойденной, высочайшего уровня. Говорят, даже в бою он не изменял себе, даже в пекле битвы оставаясь спокойным и рассудительным. Неприятный противник. Под такой стиль боя тяжело подстраиваться.
– Желаете обсудить завтрашний штурм, господин граф? – поинтересовался Гримберт небрежно, опускаясь в походное кресло. Это тоже было тщательно просчитанным жестом – в его шатре иных кресел не было, так что Лаубер со своими сопровождающими оказался в неудобном положении, вынужденный стоять перед ним, словно отчитываемый слуга.
– Нет нужды, – холодно отозвался Лаубер, словно и не заметив этого. – Совсем скоро господин императорский сенешаль объявит начало военного совета, на котором доведет свои тактические соображения на этот счет. Вопрос, который привел меня к вам, более… личного свойства.
– Я весь во внимании, дорогой граф. – Гримберт широко улыбнулся.
Будь на месте Лаубера какой-нибудь несдержанный барон, эта улыбка болезненно полоснула бы его, подобно широкому ножу. Но от холодной брони Лаубера она отскочила, как от бронеплиты. Пожалуй, подумал Гримберт, ему потребуются более мощные снаряды, чтоб найти слабое место в этой броне…
– Этим утром вы вступили в схватку с рыцарем из моей свиты.
Спорить с этим было бы тяжело – даже если бы Гримберт и собирался. Он изобразил удивление, настолько неестественно, насколько это было в его силах.
– Из вашей свиты? Быть того не может! Ох, погодите… Неужели это тот самый… Как его звали… «Ночной Болван»?
– «Полуночный Гром».
– Да, точно, точно. Так значит, этот недотепа был из вашей свиты, граф? Досадно, что я не знал об этом.
– Вы знали.
Произнесено было холодно, спокойно, веско – точно говорил автомат, не считающий нужным имитировать человеческие интонации, зато безукоризненно выговаривающий каждую букву.
«А ведь у него даже нет акцента», – подумал внезапно Гримберт.
По-франкски он говорит свободно, как говорят на родном языке, однако бедность модуляций словно выхолащивала его речь, делая ее почти стерильной, лишенной тех крохотных дефектов, которые подчас лучше генетического анализа способны выдать детали родословной, тайные пристрастия и пороки. Ни характерных для «байриша»[29]29
Байриш – баварский диалект.
[Закрыть] хриплых порыкивающих ноток, выдающих уроженца Франконии, ни «мяукающих» ноток, свойственных обитателям Аквитании, ни отрывистых, словно рубленых, окончаний, по которым безошибочно можно узнать жителя Бретани.
– Даже не догадывался. – Гримберт все еще улыбался. – Просто хотел проучить выскочку, невесть что о себе возомнившего.
– Эдиктом его императорского величества запрещены все схватки во время боевого похода. Вам это тоже известно.
– Это не была схватка, дорогой граф! – горячо возразил Гримберт. – Всего лишь турнир по взаимовыгодному согласию и с использованием имитационных снарядов. Всякий рыцарь имеет право защищать свою честь от попирания, вне зависимости от того, в походе он или нет, разве не так?
– Снаряд, который перебил ему ногу, не был имитационным.
– По всей видимости, не был, – согласился Гримберт. – Ужасная, ужасная ошибка. Полагаю, в боеукладку случайно попал боевой снаряд. В боевых походах такие вещи иногда да происходят. Не сомневайтесь, я прикажу спустить шкуру с оруженосцев, которые допустили эту оплошность!
Лаубер не выглядел удовлетворенным.
– По вашей вине доспех моего рыцаря серьезно пострадал. Он не сможет участвовать в завтрашнем штурме Арбории. Это значит, что эффективность моего знамени упала еще до того, как мы впервые скрестили копья с противником.
– К чему мелочиться, граф! – Гримберт с нарочитой небрежностью взмахнул рукой. – В вашем знамени четыре дюжины рыцарей. Одним больше, одним меньше… Не думаю, что лангобарды ощутят разницу, тем более что сир «Ночной Болван», судя по всему, был полным недоумком, если уж вышел на бой против «Золотого Тура». Едва ли его потеря сильно ослабит ваше знамя.
Рыцари за спиной Лаубера напряглись, но сдержались, лишь глухо зароптали, заставив Гримберта ощутить подобие уважения. Послушны и беспрекословно повинуются. Другие бы на их месте не сдержались, глядя, как унижают их собрата, а эти стоят, точно статуи. Разве что у сира Виллибада, того, что справа, немного дергается лицо. Что ж, Гримберт мог его понять.
– В этот раз вы хватили через край, – отчеканил Лаубер. Под его пристальным взглядом Гримберт непроизвольно стиснул зубы. – Вы можете сколько угодно долго плести интриги, сидя у себя в Турине, но сейчас мы оба – в боевом походе. Походе, от результатов которого может зависеть не только будущее Лангобардии, но и наших с вами фамильных владений. Однако даже в этой ситуации вы предпочитаете досаждать мне, вместо того чтоб выполнять ту работу, которой ждет от вас его императорское величество.
Гримберт поманил пальцем слугу и взял с подноса сочную спелую грушу. Ему не хотелось есть, но он желал уязвить гостя настолько, насколько это возможно, оставаясь при этом в рамках приличий. Он откусил кусок, позволив прозрачному соку стекать по подбородку. В самом деле сочная. И сладкая, как мед, выращенная в его собственных садах в Турине. После всех битв, что разыгрались на территории марки за последнее столетие, почва загрязнена неимоверно и едва не стонет от количества навеки засевшей в ней радиации, но сады маркграфа, как и прежде, пребывают в отличном состоянии.
– Вздор, – отозвался он безмятежно, откусывая еще кусок. – Не понимаю, чего вы хотите добиться, врываясь ко мне с подобными обвинениями, столь же нелепыми, сколь и беспочвенными? Полагаю, мы можем забыть о них, как и подобает старым друзьям. Или…
Гримберт оставил это «или» висеть в воздухе, хорошо зная, что все собравшиеся понимают его истинный смысл. Или Лаубер мог бы пойти дальше. Направить Гримберту официальный вызов, как полагается между рыцарями.
В том, что вызова не последует, он не сомневался. Лаубер слишком осторожен и сдержан, чтобы решать конфликты с оружием в руках. Кроме того, он хорошо сознает последствия такого опрометчивого шага. Выкованный в лучших кузницах Женевы «Урановый Феникс», конечно, на многих наводит ужас, но все присутствующие здесь рыцари понимают, что ему никогда не справиться с самим «Золотым Туром» и его хозяином, непревзойденным и не знавшим ни одного поражения Гримбертом, маркграфом Туринским. Лаубер понимает это и будет искать другой путь.
– Я буду вынужден доложить об этом императорскому сенешалю, – холодно сообщил граф Женевский. – Подобная выходка может привести к провалу всего похода. Уверен, герцог сделает из этого соответствующие выводы.
– Конечно, вам определенно стоит поделиться с Алафридом своим беспокойством, – согласился Гримберт. – Желаю удачи вам, граф. И обязательно навестите меня, если будете в Турине. Не помню, я говорил, что у меня превосходный театр?
– Удачного вам дня, маркграф.
– Благодарю. Ступайте, ваше сиятельство, и помните – мои глаза всегда будут при вас.
Возможно, ему удалось смутить Лаубера. На половину секунды, не более.
– Что это значит?
– Ох, простите. Я вечно забываю о том, что вы плохо знакомы с нравами восточных провинций. Эта поговорка, – Гримберт ободряюще улыбнулся гостю, – означает, что я буду следить за вашей судьбой. Всего лишь учтивое выражение, долженствующее означать мой интерес к вашей судьбе, мой дорогой.
Острота не достигла цели – Лаубер молча развернулся и вышел из шатра. Его рыцари последовали за ним.
Гримберт был уверен, что самообладание не изменило ему на протяжении всего разговора, но все равно почувствовал необходимость перевести дух. Каждый разговор с графом Женевским выматывал его больше, чем самая изнурительная схватка. Правду говорят о нем: человек с необычайной выдержкой и стальным сердцем. Может ли на свете хоть что-то пронять его?
– Это было опасно, – произнес Магнебод, глядя на него из-под насупленных бровей. – Ты рисковал, дразня дракона, Гримберт.
Гримберт разжал пальцы, позволив наполовину съеденной груше упасть на ковер. Он ощутил, что внезапно утратил аппетит.
– Я хотел вывести его из себя. Чем более человек взвинчен, тем необдуманнее действует, тем поспешнее принимает решения. Мне нужно лишить его душевного равновесия, если я хочу довести план до конца.
– План! – едва не простонал Магнебод. – Опять твой план! Лаубер нажалуется Алафриду, и сенешалю придется донести это до императора. А ты знаешь, как важен императору этот поход! Если он узнает, что ты подвергаешь его опасности из-за своей затянувшейся вражды с графом…
– Алафрид на моей стороне, – возразил Гримберт. – Он не признает этого открыто, но и не донесет на меня. К тому же мне требуется совсем немного времени. Завтра все решится.
Завтра. Гримберт стиснул кулаки. Он еще не видел зарева над Арборией, но словно чувствовал пожар лицом. Завтра его сиятельство граф Женевский получит по заслугам.
Остатки груши превратились в липкую кляксу, когда он наступил на нее ногой. Вот что останется от графа Женевского. Гримберт все еще пытался брезгливо очистить подошву сапога о ковер, когда в шатер несмело заглянул Гунтерих.
– Ваше сиятельство…
– Что тебе?
Кутильер прочистил горло.
– Герцог де Гиеннь, императорский сенешаль, велел сообщить о начале военного совета. Он ожидает вас в своем шатре около полудня. Там же будут присутствовать все рыцари.
Гримберт мгновенно забыл про раздавленную грушу.
– Ты хотел узнать, в чем заключается мой план, Магнебод? – усмехнулся он. – Ты узнаешь это. Он уже начал претворяться в жизнь. А вы живо несите одежду, бездельники. Не могу же я заявиться в шатер господина императорского сенешаля в гамбезоне?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?