Текст книги "Список для выживания"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spisok-dlya-vyzhivaniya-185161.jpg)
Автор книги: Кортни Шейнмел
Жанр: Остросюжетные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Кортни Шейнмел
Список для выживания
Courtney Sheinmel
The Survival List
Copyright © 2019 by HarperCollins Publishers
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2020
Светлой памяти Дианы Буды и ее сестер
«О нет, Рианнон!» – кричишь ты, но ее уж нет.
И жизнь не дает ответа.
Стиви Никс
Все интересные истории начинаются примерно одинаково: «Утро было самым обыкновенным, но вдруг все изменилось». Некоторым героям приходят плохие новости: автокатастрофа, страшный диагноз или раскрытый секрет. Другим везет – им приходят хорошие: они выиграли в лотерею, получили гигантское наследство или «Магазин на диване» купил миллион их изделий, и они обеспечены до конца жизни. Хорошие новости необязательно связаны с деньгами, но эти примеры – первое, что пришло в голову.
Я говорю это все к тому, что моя история начинается точно так же. Было самое обыкновенное утро. Но вскоре все изменилось. Моя сестра умерла. Она покончила с собой, не оставив даже предсмертной записки. Только список на листке из блокнота. Этот листок, сложенный пять раз, я нашла в переднем кармане ее джинсов.
Было самое обыкновенное утро, но вскоре все изменилось, и я даже не знала почему. Может быть, узнать это мне поможет список – по крайней мере, с него я и начну.
1
СЕСТРУ ВСЕ ЗВАЛИ ТАЛЛИ, сокращенно от Натали. Натали Белль Вебер. Это полное имя. Имя Натали досталось ей в честь прабабушки по маминой линии Нелли, которая умерла задолго до нашего рождения. Белль – часть девичьей фамилии мамы, Белль штейн. Фамилия Вебер, как у папы, потому что в нашем патриархальном обществе ребенок автоматически получает фамилию отца, хотя Талли всегда считала это махровым сексизмом, и я с ней согласна. Ведь это матери выталкивают из себя ребенка. Почему же не их фамилию передают из поколения в поколение? Как минимум можно было бы кинуть монетку.
Но отложим пока эту тему. Поговорим о Талли. О ней самой. Она была… ну, всем. Лучиком света. Звездой на небе. Светом, тьмой и всем, что между ними. Она была маленькая, еще ниже, чем я, а я чуть выше полутора метров. Я всегда была самой мелкой в классе. Как меня только не дразнили в младших классах: гном, карлик, малек… Я вечно стояла на носочках, чтобы поравняться хотя бы с предпоследним по росту.
А Талли была чуть ниже полутора метров. Но она не стояла на носочках. Как будто не понимала, насколько она была крошечная. Да никто этого и не замечал, потому что она была ВСЕСИЛЬНА. Именно так, большими буквами.
Может показаться, что я идеализирую ее, просто потому что она была моей старшей сестрой. Но я не одна такая. Я видела, как другие люди на нее реагировали – и друзья, и те, кто ее даже не знал. Она очаровывала всех. Когда Талли входила, все оборачивались. Просыпались. Как у Платона в «Мифе о пещере». Мы читали его в десятом классе, но Талли рассказала мне о нем задолго до этого.
Талли вообще мне много всего рассказывала – делилась всем, что ей казалось важным или интересным. Придумывала для меня загадки или играла в «что, если…» – так я называла игру, когда сестра учила меня, как все относительно, рассказывая истории о людях, которым намного хуже, чем мне.
Например, если я жаловалась на долгую простуду, она рассказывала о книжке, в которой у отца была больна дочь, по-настоящему больна, не неделю или две, а намного дольше, и никто не знал, поправится ли она вообще. Или когда я раздражалась, что у меня зависает компьютер, а утром сдавать доклад по индустриализации после Гражданской войны, она рассказывала мне, как после урагана «Мария» в Пуэрто-Рико несколько месяцев не было электричества и как мне повезло, что моя самая большая проблема – медленный интернет.
Вот и «Пещера» Платона учит относительности. История такая. Один узник был заключен в пещеру и не мог там видеть ничего, кроме теней от предметов, и поэтому думал, что, кроме этих теней, в мире ничего нет. Но однажды его освободили от оков. Он обернулся и увидел сами предметы – дома, статуи, людей и животных, а также огонь, который отбрасывал их тени. Выбравшись из пещеры, он увидел еще больше. А потом еще и еще.
Почему это напомнило мне о Талли? (Ну, кроме того, что именно она рассказала мне эту историю.) Потому что точно так же я чувствовала себя рядом с ней. Она помогала видеть за пределами собственного носа. С ней все становилось больше и ярче, чем казалось раньше. Скорее всего, моя сестра знала о своих чарах. Прекрасно знала. Когда она танцевала, то не делала вид, что на нее никто не смотрит. Она танцевала, как будто смотрят все. Как будто она была главной звездой шоу – «Шоу Талли». Как будто зрители купили билеты на представление, и ей нельзя было их разочаровать.
Часто она позволяла мне участвовать в своем представлении. «Слоун, сегодня мы идем в „Макдоналдс“, и ты делаешь заказ с британским акцентом». «Эй, Слоник, хочешь поучаствовать в параде?» «Я решила стать моделью, и мне нужна портретная съемка!»
Даже несмотря на мрачные истории из игры «что, если…», я никогда не встречала более жизнерадостного человека. Они буквально окрыляли ее, и это было заразно. И вот я, почти задыхаясь, кричала: «Конечно, Талли!», «Я с тобой, Талли!»
Когда мы выросли, то отдалились друг от друга. Во-первых, физически. Талли была на пять лет меня старше и уже окончила школу. Она уехала из дома, хотя в университет поступать не стала. Несмотря на то что последний месяц своей жизни она провела дома, годы моей учебы в старших классах прошли в основном без нее. Во-вторых, мы отдалились психологически, и это нельзя измерить физическим расстоянием, то есть вообще нельзя измерить. Это происходит так постепенно, что не успеваешь заметить. Но, оглядываясь, я понимаю, что когда-то мы были намного ближе, чем в конце. В конце. У жизни моей сестры есть конец. Я ничего не подозревала. Я виновата. Я была непростительно беспечна.
В тот день, когда это произошло, я задержалась в школе на репетиции оркестра. Я играю на флейте. На репетицию пришла моя лучшая подруга Джуно, хотя обычно она к нам не заходила. Но Джуно только что официально бросил ее парень, Купер. За пару недель до этого он объявил, что хочет сделать перерыв, потому что у него много уроков и куча других дел. «Давай попробуем не писать друг другу и не разговаривать две недели», – предложил он. И попросил ее не париться слишком сильно, как обычно.
Джуно постаралась не париться, но следующие две недели говорила только о Купере. Я пыталась ее как-то отвлечь и предлагала заняться тем, что она любила задолго до знакомства с Купером. Смотреть дешевые фильмы 1980-х у нее в подвале, искать сокровища в местных секонд-хендах, кататься без цели на ее любимой машине и так далее. Но что бы мы ни делали, в разговорах всегда всплывал Купер. Купер обожает «Выходной день Ферриса Бьюллера». Куперу бы пошла эта рубашка. По этой дороге мы ездили с Купером.
– Думаю, тебе надо сосредоточиться на его недостатках, – посоветовала я. – Например, на том, что он плохо с тобой обращался… и еще он похож на Губку Боба Квадратные Штаны.
– Помнишь, что сказала миссис Гомес в третьем классе? – спросила Джуно. – Не критикуй чужое. Может, он не в твоем вкусе, а мне он нравится.
– Прости.
– Твои шутки не помогут мне его разлюбить.
– Просто я не могу смотреть, как ты страдаешь. И, по-моему, говоря о нем без остановки, ты только делаешь себе хуже. Давай установим правило. Говорить о Купере можно максимум полчаса в день, а остальное время будем говорить обо всем, что не касается Купера. Я натренирую твой мозг, чтобы он думал не только о нем. Поначалу будет трудно: Талли говорит, что на формирование привычки уходит шестьдесят шесть дней. Но в итоге все получится.
– Но через шестьдесят шесть дней мы уже опять будем вместе, – возразила она. – Даже раньше.
– Ну, так тем более. Уж две недели ты точно продержишься.
– Попробую, – согласилась Джуно.
Мы все равно очень много говорили о Купере. Как только прошло две недели, Джуно в ту же секунду написала ему. Он ответил, что хотел бы перевести перерыв в режим официального расставания.
Понятное дело, Джуно не хотела оставаться одна. После репетиции оркестра наша подруга Сорайя, виолончелистка, позвала нас поесть пиццу. Я посмотрела на Джуно, и она слабо кивнула.
– Или чего бы ты хотела? – спросила я.
– Да, ты выбирай, – предложила Сорайя. – Можем пойти в салат-бар.
– Слоун ненавидит салаты, – ответила Джуно.
– Ради тебя я съем и салат, – заверила я.
– Ты съешь ради меня салат?! – чуть не расплакалась она.
– Конечно, – кивнула я.
На самом деле я бы съела помидоры и сырную присыпку, а салатные листья оставила бы в тарелке. Но почему бы и нет. Джуно проморгала слезы и покачала головой.
– Да ладно. Я не хочу есть.
– Ты отдаешь Куперу слишком много власти над своей жизнью, – сказала я. – Тебе надо поесть.
– Если хотите пиццу, пойдемте есть пиццу, – сказала Джуно.
Мы пошли в «Трепичионе», потому что там работал Мак, брат нашего друга Броуди, и когда не было начальника, он продавал нам пиво. Так себе приманка, лично я ненавижу пиво. Чуть позже пришла подруга Сорайи Рэйчел и заказала целый графин. Она хотела налить мне, но я замотала головой.
– Нет, спасибо.
– Джуно? – спросила Рэйчел.
– Не могу, – ответила она. – Я за рулем.
– Знаешь, Слоун, – сказала Сорайя. – Из тебя получился бы отличный трезвый водитель, если бы ты научилась водить.
– Да, знаю.
Я ужасно себя чувствовала, потому что Джуно было так плохо, и ей наверняка не помешало бы выпить. Но я еще не сдала на права, и у меня было только удостоверение ученика. В штате Миннесота водить с таким удостоверением разрешено, только если на переднем сиденье сидит водитель старше двадцати одного года с действующими правами. К счастью, все в компании были младше двадцати одного года, потому что я бы все равно не села за руль.
– Мне правда не нравится вкус пива, – сказала я Сорайе.
– Да, и мне, – призналась она. – Но я его все равно пью.
– Звучит как метафора старших классов, – сказала я и взглянула на Джуно.
Такая у нас была внутренняя шутка – придумывать метафоры. Подруга говорила, что я чаще других их использую, и все время пыталась придумать собственную метафору – чем смешнее, тем лучше. А я, наверное, просто любила писать и находить взаимосвязь. Я мечтала стать писательницей, когда вырасту. На самом деле учительница английского доктор Ли считала, что я уже писательница: «Чтобы стать писателем, нужно всего лишь начать писать», – утверждала она. Еще она говорила, что настоящие писатели – не те, кому легко пишется, а те, кто пишет, даже когда трудно.
Я люблю писать. Всегда любила, сколько себя помню. До пятого или шестого класса я даже не понимала, что уроки литературного творчества нравятся не всем, а когда поняла, меня это просто поразило. Конечно, я знала, что вкусы у всех разные. Кто-то любит шоколадное мороженое, а кто-то ванильное. Кто-то любит мягкое арахисовое масло, а кто-то – с кусочками. (Безумцы.) Но как можно предпочесть математические графики или заучивание карт созданию нового мира с помощью слов? Вот что я люблю. Каждый день нам в голову приходят идеи. Возникают из ниоткуда и чаще всего уходят в никуда. Но когда мы пишем, идеи можно сохранить и даже что-то на них построить. Создать что-то из ничего. Волшебство.
Так вот, выяснилось, что Джуно смертельно боялась заданий по литературному творчеству. Когда мы стали старше и нам разрешили самим выбирать уроки, которые мы хотим посещать, она поклялась никогда больше не ходить на литературное творчество. Что тут сказать? Джуно немножко ку-ку. Она и арахисовое масло любит с кусочками. И тем не менее даже она любила хорошую метафору. Правда, не в этот раз. Она даже не улыбнулась.
– Знаете, в кино так часто бывает, что парень и девушка ненадолго расстаются, чтобы проверить, будут ли они скучать друг по другу. Они договариваются о месте и времени: если оба туда придут, то они будут вместе, – сказала Джуно.
Мы закивали. Она продолжила:
– В кино все всегда заканчивается хорошо. Оба понимают, что сильно скучают друг по другу, что они любят друг друга, поэтому воссоединяются с новой силой и остаются вместе навечно. Видимо, кино про то, что парень не приходит, потому что больше не хочет ее видеть, просто не снимают.
– А вы договорились, где встретиться? – спросила Рэйчел.
– Нет. Но если бы договорились, то Купер бы не пришел, и поэтому про меня кино никогда не снимут.
– Конечно, снимут, – возразила Сорайя. – Просто ты сейчас в середине истории, когда кажется, что надежды нет, потому что парень не пришел. Ближе к концу ты встретишь другого, намного лучше, и вас захлестнет такая сильная любовь, о которой вы даже мечтать не могли. Бах. Конец фильма.
– Не нужен мне другой. Мне нужен Купер.
– К концу фильма ты про него забудешь, – сказала я.
– Не забуду, – настаивала она. – Лучше страдать с Купером, чем веселиться с кем бы то ни было.
– Ох, Джуно. – Я погладила ее по волосам, убранным в хвост, и случайно задела магнит слухового протеза, который крепился к ее правому уху.
Когда ей был год, она переболела менингитом и чуть не умерла. Из-за сильной лихорадки у нее пропал слух. Когда Джуно поправилась, ей сделали операцию и вживили кохлеарный имплантат. Над обоими ушами у нее маленькие микрофончики, а под кожей, в ушных раковинах, электроды с магнитами. С ними она слышит почти так же хорошо, как обычный человек. Но ночью, когда их снимает, не слышит ни звука. Утром ее будят специальные будильники: один вибрирует под подушкой, другой мигает в лицо. Ну, и мама заходит проверить на всякий случай.
Джуно вернула магнит на место быстрым машинальным движением, как будто ничего не произошло, и прижалась ко мне. Разумеется, ей было плохо, но в глубине души я завидовала подруге. Из всех нас я была единственной, кто никогда не влюблялся, и я все ждала, когда же это со мной произойдет. Но вслух я ничего не сказала, а только покрепче обняла Джуно. Вот что происходило со мной, вот мои мысли и чувства. Я проживала последние мгновения обычной жизни, а потом все пошло наперекосяк. Никому не дано знать, когда нормальной жизни придет конец. Иначе это бы не называлось нормальной жизнью.
Так что, хотя в тот момент Талли уже приняла решение и совершила то, что совершила, я об этом еще ничего не знала. Всего в нескольких километрах от пиццерии мой папа приехал домой с работы в обычное для него время. Припарковался у дома на своем месте справа, поднялся по лестнице, вытер ноги о коврик, даже если ботинки у него были чистые. Папа – человек привычки, поэтому я точно знаю, что сначала он пошел на кухню, положил портфель на стол и достал из шкафа над раковиной стакан. Потом открыл морозильник и взял пару кубиков льда – он единственный в нашей семье любит напитки со льдом. Из крана на кухне он налил в стакан воды, а потом пошел по коридору в сторону ванной, как раз посередине между нашими с Талли комнатами (мы однажды измеряли расстояние шагами). Тут он ее и нашел.
Талли еще дышала, но еле-еле. Она лежала на полу, а рядом с раковиной валялись пустые пузырьки из-под таблеток. Папа позвонил в службу спасения. Его не пустили в машину скорой помощи, поэтому он поехал на своей машине, и он, мой папа, Гарретт Дж. Вебер, самый спокойный человек в мире, не смог не нарушить дорожные правила. Его остановил сотрудник полиции Голден-Валли, наверняка из благих намерений, потому что решил, что папа – один из тех, кто гонит за скорой, чтобы побыстрее добраться куда нужно. Когда он доехал до больницы, над Талли уже трудилась команда врачей.
Папа позвонил мне из приемного отделения. Телефон завибрировал, как раз когда в разговоре повисла пауза. Окошко тишины длиной около пяти секунд. Если бы папа позвонил в другой момент, я могла бы его и не услышать. Джуно все еще прижималась ко мне. Когда я потянулась за телефоном, она отодвинулась. Я оглядываюсь назад на те секунды, вспоминаю, как расстегнула сумку, увидела, кто звонит, поднесла телефон к уху: «Да, пап». Последние мгновения той жизни. А потом папа сказал, где он и почему, и я стала другим человеком. Всего миг, и «до» превратилось в «после».
Джуно довезла меня до больницы и вместе со мной вбежала в приемное отделение. Я подлетела к регистратуре с криком: «Моя сестра! Моя сестра!» Нас отвели в зал ожидания. Там вышагивал взад-вперед папа. Я рухнула на потертое кресло с деревянными подлокотниками. У меня сильно вспотели ладони, и все выскальзывало из рук. Я вытерла мокрые ладони о джинсы и уткнулась лицом в колени. Джуно положила руку мне на спину. Как быстро мы поменялись ролями. Я почувствовала тепло ее руки, и мне стало хорошо, а потом плохо. Слишком жарко. Я встала, начала ходить по комнате вместе с папой, потом опять села.
Прошло пятнадцать минут, или двадцать, или тридцать, или несколько часов. Казалось, время остановилось. Наконец к нам вышла доктор. Она представилась, но я тут же забыла ее имя. Она попросила папу сесть, и я тут же вскочила с места, как корова, которую ударили электрическим хлыстом. Так бывает, когда ты все понимаешь. Тебе еще не сказали, но ты уже все знаешь. Я знала, что моя сестра умерла. Знала.
Доктор с неизвестным именем не просила бы папу сесть, если бы с Талли все было хорошо. Я убежала в угол. Искала, где спрятаться. Я бы залезла под стул, если бы это помогло, хотя мне уже исполнилось семнадцать, а старшеклассницам не пристало прятаться под стульями. Не пристало затыкать уши, чтобы не слышать те самые слова. Но если бы я не услышала то, что доктор собиралась сказать, я бы думала, что все еще может наладиться. Талли поправится.
– Слоун, – резко произнес папа, и я опустила руки по швам, уставившись на него, Джуно и, наконец, на доктора.
– Мы сделали все, что было в наших силах, – сказала она. – Использовали все возможности. Но не смогли ее спасти.
Слова были произнесены, и я их слышала. Назад пути не было. Талли не стало. Еще несколько часов назад она была жива. У нее билось сердце, наполнялись воздухом легкие, а по венам текла кровь. Она чесалась, терла глаза, ходила в туалет. А теперь все кончилось.
Так странно. Мгновение назад она была жива, а через секунду ее уже нет. Талли больше нет. Натали Белль Вебер умерла в возрасте двадцати двух лет в той же больнице, где за пятнадцать лет до этого умерла наша мама. Гаснет свет, идут титры, зрители покидают свои места. Шоу Талли закончилось.
2
ЗА МЕСЯЦ ДО ЭТОГО Талли уволили из ресторана «Бьянка» в Миннеаполисе, где она встречала посетителей. Без зарплаты сестра не могла оплачивать аренду квартиры, где жила с двумя соседками, поэтому вернулась жить к нам с папой.
– Я ненадолго, – предупредила она в первый же день за ужином.
– Может, это знак, что надо попробовать поступить в университет? – спросил папа.
– Ох, Гарретт… – Она называла его по имени, когда хотела вывести из себя. – Ты ведь не веришь в знаки.
Так и есть. Но он верил в Талли. Коэффициент ее интеллекта был сто шестьдесят два балла, а это, судя по всему, очень много. В школе она постоянно попадала на страницы местной газеты благодаря своим достижениям, а папа вырезал статьи, чтобы потом прикрепить их к анкете, когда придет время поступать в университет. Он считал, что Талли легко могла получить стипендию Гарварда, Йельского университета или уехать учиться за границу.
Сам папа в университете не учился. Его родители погибли, как раз когда он заканчивал школу. Он отправился в поход с одноклассниками, а дома случился пожар, и вернулся он уже сиротой. Информацию о сложном прошлом родителей трудно переварить. Я никак не могла состыковать эту историю со своим папой, который всегда вовремя ложился спать и складывал носки по цвету. Как такая трагедия могла с ним произойти? До конца школы папа жил у друзей, а потом пошел работать. Он женился совсем молодым, потом родились Талли и я, и идти учиться было уже некогда. В итоге папа получил должность руководителя ИТ-отдела в юридической фирме и, по его заверениям, скопил достаточно денег, чтобы оплатить мне и Талли (особенно Талли) расходы, которые не покроет стипендия.
Но в выпускном классе Талли вдруг заявила, что не хочет поступать в университет. Она не желала тратить еще четыре года на то, чтобы плясать под чью-то дудку. Сестра объявила, что многие из самых умных и успешных американцев университетов не кончали. И даже составила для него список: ведущая ток-шоу Эллен Дедженерес, главный редактор «Вог» Анна Винтур, медиамагнаты Тед Тернер и Дэвид Геффен, а также Билл Гейтс и Стив Джобс, перевернувшие мир информационных технологий.
– Генри Форд даже шестой класс не закончил, – твердила Талли, следуя за папой хвостиком по коридору со списком в руках. – И Джон Стейнбек, которого ты сам назвал величайшим американским прозаиком. Он тоже бросил университет. Поступил в Стэнфорд и не закончил его.
– Знаешь, сколько людей готовы умереть, чтобы оказаться на твоем месте? – спросил папа. – Весь мир у твоих ног, а тебе хоть бы что.
(Умереть. Спорим, сейчас он бы так не сказал.)
Когда Талли вернулась домой, папа опять заладил про университет. «Поступишь для начала в местный колледж, а как привыкнешь, подашь на перевод куда-нибудь получше. Будет несложно, с твоим-то интеллектом». Я знала, что чего бы сестра ни захотела, она всего добьется. Она вечно штудировала учебники на какую-нибудь новую тему: от квантовой физики до детской психологии. Я была уверена, что у нее все получится. А пока просто радовалась, что она вернулась домой.
Хотя, надо признать, Талли пребывала не в лучшем расположении духа. Но разве это не нормально? Она ведь потеряла работу и имела право на плохое настроение. Когда я была маленькой, Талли иногда ходила мрачной и могла несколько дней проваляться в постели – это были так называемые дни душевного восстановления. Но она всегда оттуда возвращалась. Как правило, из кокона одеял Талли вылезала с какой-нибудь новой идеей – например, отдать свои волосы «Локонам любви». Точнее, отдать им наши волосы – волшебным образом ей всегда удавалось втягивать меня, а также своих подруг в подобные авантюры. В тот раз мы попали в местную газету. На фотографии мы держим хвосты своих отрезанных волос. Впереди в самом центре стоит Талли, а остальные вокруг нее, как будто на подпевках.
Я думала, ее последний период грусти был чем-то в том же духе. Хотя на этот раз дни растянулись на месяц душевного восстановления. Я подкинула сестре несколько идей, кому она могла бы помочь и каким благотворительным делом заняться. Ей было все равно. Но, честно говоря, я и не надеялась. Это никогда не срабатывало. Идея должна была возникнуть именно у Талли. Или самомотивация, или никакой мотивации, и в данный момент она выбирала второе. Она почти не вылезала из пижамы. Из-за этого папа ее постоянно доставал, прямо пилил. Но я все равно искала разумный подход: «Ей же никуда ходить не нужно». Все знаки я пропустила.
Как и ее последний звонок. Сестра звонила мне в то утро – утро, когда она решила умереть. Мы разговаривали перед тем, как я ушла в школу. Я думала, она спит, но, когда проходила мимо ее комнаты, услышала, как Талли зовет меня, и приоткрыла дверь. В комнате было темно и пахло немытым телом. Она не принимала душ уже дня три-четыре. За все время дома сестра, наверное, ни разу не сменила постельное белье.
– Талли, мне нужно идти, – сказала я. – За мной сейчас Джуно заедет.
– День и так полнейший бухбарах, – откликнулась она и похлопала по кровати рядом с собой. – Останься лучше дома, со мной.
– Талли, я не могу.
Она перевернулась и взяла телефон с прикроватного столика.
– Знаешь, что я только что прочитала? Статью про детей беженцев в Швеции, которые узнали, что их семьи депортируют назад на родину. Они перестали разговаривать, есть и двигаться, как будто впали в кому. Врачи не нашли никаких нарушений. Видимо, дети поняли, что в этом мире небезопасно, и потеряли волю к жизни. Кошмар, да?
– Да уж, так себе, – ответила я.
– Врачи придумали название этой болезни, – сказала она. – «Уппгивенхетссиндром». Дословно «синдром отказа», но шведское слово похоже на английское give up, то есть «сдаваться, бросать». Вот, смотри.
Она протянула мне телефон, но я не подошла.
– Мне надо идти, – бросила я.
– Может, все-таки останешься?
– Представь себя на месте этих детей, – сказала я. – Наверняка у них день похуже твоего.
– Я знаю, – сказала она.
– Разве ты не хочешь им помочь?
– Как я могу им помочь? Сколько бы я ни пыталась кому-то помочь, у меня ничего не выходит. Может, не стоит и пробовать.
– Неправда, – возразила я. – Ты многим помогла. Но ты не сможешь никому помочь, лежа в кровати. Вставай. Позвони в иммиграционную службу и устройся туда волонтером. Или останься дома и почитай проспекты о курсах, которые принес папа. На столе лежит целая пачка.
– Потом, – ответила Талли. И забралась обратно в постель.
Я махнула рукой и направилась к выходу.
– Стой, Слоник.
– Чего?
– Пожалуйста, останься дома, со мной.
– У меня контрольная, репетиция оркестра, а Джуно бросил Купер. На этой неделе ей действительно тяжко.
– Тогда иди к ней, – согласилась Талли. – Ты ей нужнее. Ей в жизни непросто пришлось.
– Купер козел. Джуно еще этого не поняла, но без него ей будет лучше.
– Я про ее проблемы со слухом, – сказала Талли.
Она была просто помешана на глухоте Джуно. Ее всегда особенно интересовали люди, пережившие какую-нибудь беду, как в статьях или книжках, которые она читала.
– Честно говоря, думаю, она сейчас больше расстроена из-за разрыва с Купером, – заметила я. – Увидимся вечером, ладно?
– Пока, – попрощалась Талли, и я ушла.
Я оставила ее одну.
За мной заехала Джуно. Буквально через пару минут у меня зазвонил телефон. Звонила Талли. Хотела рассказать мне новые подробности о шведских беженцах или о новой трагедии из газет? Или она передумала насчет того, что я нужнее Джуно, и хотела, чтобы я вернулась домой?
Я отправила звонок на бесшумный режим и убрала телефон в сумку. Так что, когда я сказала, что пропустила ее последний звонок, это была неправда. Я его не пропустила. Я его видела, но решила, что не хочу с ней разговаривать. Потом она умерла, и сквозь густой туман скорби и бреда я все же понимала, что в смерти Талли я виновата ровно настолько же, насколько она сама.
Когда доктор ушла, нам принесли одежду Талли и украшения, которые были на ней в тот день. «Личные вещи вашей дочери», – сказал мужчина и отдал все папе. Потом пришел полицейский, которого назначили на это дело, – в штате Миннесота самоубийство считается преступлением, и им занимается полиция. Папа попросил меня выйти.
– Ты не должна во всем этом участвовать, Слоун, – сказал он тихо.
– Я не хочу уходить.
– Пожалуйста, Слоун.
– Нет, папа. Я хочу остаться.
Он разрешил мне остаться. Мы вместе с трудом отвечали на вопросы полицейского. Да, у Талли была депрессия. Нет, склонности к самоубийству не замечали. Она пару недель провалялась в постели, может, больше. У нее был тяжелый период, но такое случалось и раньше. Полицейский поднял брови.
– Недель? – удивился он.
Я знала, о чем он думает: если бы Талли была его дочерью, жила под его крышей, он бы не пропустил такие знаки. Он бы такого не допустил. Меня захлестнул стыд. Это я допустила. Я оказалась худшей сестрой в мире.
Это была чистая формальность. Состав преступления не обнаружен. Полицейский что-то записал в блокнот, закрыл его и убрал в карман. Дал нам свою визитку, если у нас появятся вопросы. Как будто он мог ответить хоть на один наш вопрос.
Пришла пора прощаться. Медсестра проводила нас до палаты Талли, но вошли мы туда без нее. Было очень тихо. Ни один аппарат, измеряющий показатели жизненно важных функций, не работал. У Талли больше не было жизненно важных функций. Она была накрыта простыней до самого подбородка.
– Как будто просто спит, – сказал папа.
Только это было неправдой. Талли никогда не спала на спине. Она спала на животе, а рукой всегда обнимала подушку. Правда, когда я была маленькой, я забиралась к ней под одеяло. И тогда она обнимала рукой меня. Она была моей старшей сестрой, но в тот момент я вдруг поняла, какая она маленькая, увидела ее параметры – чуть меньше полутора метров, чуть меньше сорока пяти килограммов. Параметры ее тела. Но внутри этого маленького тела еще недавно роилось бесконечное количество мыслей.
Через несколько дней ее тело закопают в землю. Но все эти мысли, бесконечные мысли, куда они делись? Как может быть, что они были и вдруг их не стало? Я зарыдала. Папа тоже заплакал. Он рухнул на стул в углу, но я подошла поближе, держась за край кровати, чтобы не упасть. Трясущейся рукой я подняла простыню и нашла руку Талли. Не знаю, кто был с ней в момент смерти, но руки ей согнули в локтях, а кисти положили на бедра. Я погладила пальцами ее пальцы, такие холодные, подняла ее руку и ахнула.
– Что? – спросил папа.
– Ничего, – ответила я и вернула простыню на место.
Но я соврала. Там была татуировка. На правом бедре у Талли сияла синяя бабочка размером с шарик для пинг-понга. Еще одна деталь, которую я пропустила, когда она вернулась домой. Много лет назад Талли объяснила мне эффект бабочки: даже самое маленькое событие может привести к серьезным последствиям – например, бабочка взмахнет крылом и запустит целую лавину эффектов, которые приведут к урагану на другом конце света. Или кто-нибудь не ответит на звонок сестры, и в итоге она лежит без признаков жизни на больничной койке.
Я знала, что Талли была очарована эффектом бабочки, но никак не ожидала увидеть у нее татуировку. Однажды ее парень Дин предложил ей набить татуировки с инициалами друг друга, но она заявила, что категорически против татуировок, потому что во время холокоста нацисты набивали на руки еврейским заключенным номера – так они лишали их индивидуальности; среди узников была и бабушка Нелли, в честь которой ее назвали. «Представляешь себя на их месте? – спросила Талли. – У Нелли была целая жизнь, друзья и любимые занятия. А потом немцы вторглись в Польшу, и все это перестало иметь значение. Важно было только то, что она еврейка. Остальное отпало, и главной целью ее жизни стало поскорее выбраться оттуда. Такие трагедии, даже зверства, обезличивают человека. Так что я сказала Дину, что не хочу татуировку».
Когда они с Дином расстались, я решила, что сестра правильно пошла на принцип, потому что с чего бы ей носить на своем теле инициалы бывшего парня всю оставшуюся жизнь? Всю оставшуюся жизнь. Не думала, что она продлится так недолго. Я вдруг почувствовала, как в углу палаты папа собирается с силами, чтобы сказать мне, что пора уходить. Но я была не готова. Я никогда не буду готова. Пока мы в палате, нас все еще трое. Но как только мы выйдем, нас останется двое.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?