Текст книги "Дикое правосудие"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dikoe-pravosudie-4387.jpg)
Автор книги: Крэйг Томас
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
2. Американская трагедия
– Знаете, в чем ваша ошибка? Вы, ребята из госдепа, – только никаких обид, ничего личного! – должны убрать свои задницы с дороги и позволить парням вроде меня и Билли Грейнджера отправиться туда с распростертыми объятиями!
Исполнительный директор нефтяной компании загнал Лока в угол огромной гостиной, так что его голова почти касалась крупных мазков на полотне Джексона Поллока.
– Я хочу спросить: вы, ребята, с вашими предубеждениями и гарвардской лощеностью, – какую пользу вы можете принести нам или хотя бы этим проклятым русским?
Его высокая, белокурая, благопристойно-очаровательная жена с огромным бриллиантом на пальце, сверкавшим, словно змеиный глаз, выглядела утомленной. Она свисала с руки мужа, словно красный плащ, дразняще вывешенный перед быками всего мира. Лок попытался обезоруживающе улыбнуться, но женщина оставалась непроницаемой для любых эмоций, не предписанных ее мужем.
– Я знаю, что вы имеете в виду, – умиротворяющим тоном произнес он. – Но все это не так просто…
– Просто, черт побери! – взвился бизнесмен. – Это вообще не проблема!
Лок заметил, как ручной лоббист директора подкрадывается к ним, с точностью до наносекунд подсчитывая стоимость разговора с младшим служащим госдепартамента.
– Просто пустите нас туда с благословениями и не мешайте нам!
– Насколько я помню, Сэм, наши торговые агенты в Индии прибегали к таким же аргументам, – отрезал Лок, в сердцах забывший о своей официальной маске. В глазах женщины промелькнуло слабое изумление, смешанное с интересом. Прежде чем мужчина успел ответить, Лок дружелюбно улыбнулся и добавил:
– Извините, Сэм. Давайте обсудим тонкости капиталистической этики как-нибудь в другой раз. Кажется, Билли зовет меня.
Лоббист принялся уверять Сэма в том, что слова Лока не имеют никакого веса еще раньше, чем тот вышел за пределы слышимости. По-видимому, Сэм считал, что его собеседник заразился безумными новомодными идеями, но для Лока разговор уже начал тускнеть и отдаляться, не оставив следа на самолюбии. Любая вашингтонская вечеринка была плаванием в открытом океане, где человек мог встретиться с акулами, рыбами-прилипалами и восьмирукими обитателями политических глубин. Лок уверял себя в том, что привыкнет к этому. Он уже не испытывал тяги к наркотическим сборищам, где Фрэнк Заппа или «Грэтфул Дэд» тихо бренчали в стереосистемах, где мир казался простым, а его проблемы – легко решаемыми.
Эту прошлую жизнь он до сих пор вспоминал с любовью. Он помнил вечеринки прошлых лет – и в то время, когда он работал на Компанию, и в то время, когда он перешел в госдепартамент. Вечеринки отмечали ступени его зрелости, восхождение к формальной пышности и блеску. Теперь он мог присутствовать лишь на таких вот великосветских раутах с обязательными черными галстуками, вихрем самоцветов, просторными залами и дорогими картинами на стенах. Вечеринки и мировые проблемы существовали, не изменяясь со временем.
Деловитый шум в столовой, голоса над тарелками и хрустальными бокалами манили его к себе. Все вашингтонские вечеринки были одинаковы: люди приходили, чтобы обрести себя в кругу избранных, среди знакомых людей, вдыхая аромат власти и денег. Лок огибал лоббистов, бизнесменов, редких конгрессменов или сенаторов, окруженных толпой прихвостней. Потом он встал в очередь у стойки буфета за чьими-то пухлыми обнаженными плечами, вдыхая аромат дорогих духов и сигарного дыма. Он получил свою порцию икры, креветок, лососины и бокал хорошего кларета, прежде чем раздатчики обратили внимание на следующего гостя.
Подкрепившись, он направился к Билли Грейнджеру и Тургеневу, на ходу автоматически определив местонахождение Бет. Ее изящные руки серией длинных жестов взмывали над ее головой и головами тех, кто окружал ее. Ее оживление было неподдельным, оно не подстегивалось выпивкой или кокаином.
– Джонни-бой! – Билли был громогласен, как всегда.
Лок посмотрел на своего зятя. Тот моментально отвел взгляд, словно не в силах забыть об их последней ссоре, о жестком выговоре, устроенном ему Локом. Речь шла о его изменах, послуживших причиной бедственного состояния Бет. Пока ей промывали желудок в клинике Уолтер-Рид, Билли признался, что ему слишком тяжело жить с ней, но еще тяжелее жить без нее. Он не таил в душе зла на Лока, но каждый раз, когда они встречались, возникало мгновенное замешательство.
Люстры лучились алмазным блеском. Настоящие бриллианты на бледных, смуглых и черных шеях призывно сверкали в ответ. Столовая была увенчана огромным куполом из цветного стекла.
– Здравствуй, Билли. Очень рад познакомиться с вами… Петр?
– Пит, разумеется, – с улыбкой отозвался Тургенев.
– Большинство наших акционеров смогут выговорить «Петр» только после принудительной трансплантации мозга, – пояснил Билли, пока Лок обменивался рукопожатием с русским.
– Ты был в Фениксе? – спросил зятя Лок.
– А как же, Джонни! Мы устроили презентацию для крупнейших пайщиков: чем занимается «Грейнджер–Тургенев», как мы видим будущее на ближайшие пять лет… В общем, вывернулись наизнанку.
Билли пил, хотя и не слишком налегая на спиртное, и время от времени похлопывал Лока по плечу широкой ладонью.
– Как поживает Ван?
– Отец немного устал. Полагаю, Бет уже сказала тебе, а? Не стоит беспокоиться, Джонни-бой, он переживет нас обоих.
Акулы и более мелкие рыбешки кружили вокруг их группы, сохраняя дистанцию, но не желая пропустить что-нибудь важное. Вместе с Тургеневым, исполнительным директором компании «Грейнджер–Тургенев» в Новом Уренгое, приехали трое или четверо русских, смутно знакомых Локу. Тут были и двое из администрации Билли, причем одна – моложавая женщина в поразительно красивом открытом черном платье, сверкающем бриллиантами. Вечеринка вращалась, словно водоворот взаимных услуг, денег и влияния, неспешно двигающийся через столовую в течение последних полутора часов. Бет буквально светилась от счастья в кругу своих друзей, восхищавшихся ее академическим гением, однако оживление, царившее вокруг нее, было менее интенсивным, чем то, которое окружало Билли и следовало за ним, словно космический мусор за ядром кометы. Билли вел дела в России; он имел под рукой конгрессменов и даже одного-двух сенаторов. Билли пользовался поддержкой и благосклонностью правительства. Билли был у всех на устах.
Тургенев был выше Билли, менее плотного сложения. Они могли бы составить неплохую пару в фильме о двух приятелях, да в определенном смысле таковыми они и являлись – один невысокий, смугловатый, широкий в кости, другой стройный, с бледной кожей и водянисто-голубыми глазами.
– Как поживаете, Джон? Жаль, что меня не было в Новом Уренгое, когда вы нанесли туда визит. Но в Фениксе в это время года гораздо теплее. Что уж там – в любое время года!
Людской поток уже начал относить Билли и Тургенева в сторону, и Лок приготовился на время расстаться с ними. Когда они отдалились на несколько метров, лицо Тургенева неожиданно стало напряженным, словно маска добродушия разом слетела с него. Он наклонился и что-то сказал на ухо Билли – что-то властное, повелительное. На лице Билли отразилось потрясение, словно ему сообщили о неожиданной смерти Ван Грейнджера или о катастрофическом падении котировок акций «Грейнджер Текнолоджиз». Локу однажды приходилось видеть такое выражение на лице Билли, когда они схлестнулись из-за Бет – словно ему вдруг открыли какую-то неприемлемую, нестерпимую правду о нем самом.
– Что-то не так, Билли? – позвал он. – Пит?
– Нет, нет, – отозвался Билли. Его лицо приняло обычное выражение, но в глазах застыла тревога.
Убийство Роулса не могло послужить тому причиной. Билли рассказал Локу, как он был удивлен и даже шокирован этим событием. Но он не был встревожен, как сейчас. Билли сказал: «Парень столько лет прожил в Вашингтоне лишь для того, чтобы отправиться в мир иной в Богом забытой Сибири… Попасть на обед к волкам – еще куда ни шло, но стать жертвой вульгарного ограбления?» Роулса можно было заменить, он не принадлежал к семье.
Билли еще не оправился от того, что ему пришлось услышать, но Пит Тургенев безмятежно улыбался. Нет, похоже ничего серьезного. Их группа, ведомая рыбой-лоцманом по направлению к другим акулам, двигалась неспешно, с сознанием своей силы.
– Увидимся, Джон, – бросил Тургенев через плечо.
Шум вечеринки отдалился от Лока. Он ненадолго остался в одиночестве, на собственном крошечном участке ковра. Рядом с его туфлей расплывалось жирное пятно – наверное, кто-то обронил свой салат. Бет не заботили такие мелочи – в конце концов, этот ковер специально предназначался для вечеринок. Обычно столовая сверкала полированным деревом и была застелена старыми персидскими коврами.
Лок торопливо доел остатки лосося и допил кларет. «Боже мой, красное вино с рыбой!» – мимолетно подумал он. Впрочем, вино было комнатной температуры и лучшего французского качества. Билли-бой, ты устроил моей сестре шикарный праздник! Хотя, возможно, это было чем-то вроде запоздалого извинения за многочисленные измены и невнимание.
Мимо Лока проплыл один из его коллег. Лоббист на пару со своим клиентом зажали человека из госдепартамента между собой, словно охранники, ведущие заключенного. Лок улыбнулся и ответил на приветствие, помахав вилкой. Сезон охоты был в полном разгаре.
Билли и Тургенев, стоявшие в другом конце зала, о чем-то совещались с сенатором-демократом, который пытался возглавить сенатский комитет, осуществлявший контроль над программой содействия странам Восточной Европы и Российской Федерации. Тургенев держался как всегда благодушно, но лицо Билли омрачало какое-то новое, тревожное знание. Лок понимал, что должен поискать себе прикрытие – предпочтительно в виде молодой, красивой и неглупой женщины, – прежде чем его вовлекут в дебаты как постоянного эксперта госдепаратамента по России. Но он никак не мог отвлечься от картины разговора рослого Тургенева и каким-то образом уменьшившегося, съежившегося Билли. Русский же выглядел так, словно большую часть своей жизни вращался в вашингтонских кругах.
В определенном смысле так оно и было. В восьмидесятых годах Тургенев был молодым, но уже влиятельным офицером КГБ в Афганистане. Лок и Билли встретились с ним в последние дни, когда русские собирались уходить. Они помогали осуществлять надзор за отступлением, обмен пленными, следили за соблюдением гарантий свободного прохода через территорию, контролируемую моджахедами. Они стали собратьями по опыту – двое мужчин из ЦРУ и полковник КГБ. Они понравились друг другу при самых странных обстоятельствах и в самом неподходящем месте. У Лока где-то затерялся моментальный снимок их троицы на фоне гор со снежными вершинами. Они стояли обнявшись, словно трое старых приятелей на охотничьей вылазке. Это стало началом сотрудничества Билли и Тургенева. Когда русский возник в Сибири, возродившись в образе предпринимателя, они с Билли основали «Грейнджер–Тургенев», крупнейшую газодобывающую корпорацию на огромном нефтегазоносном поле Нового Уренгоя.
Группа целенаправленно двинулась к выходу из столовой, оставив недоумевающего сенатора – только Билли и русские, словно командиры, неожиданно покидающие поле битвы. Деловое совещание? Бет будет недовольна: ее либеральные взгляды простирались не настолько далеко, чтобы оправдать отсутствие этикета в себе, Билли или в ком-либо другом.
Деловитый официант, сновавший по залу с точностью хорошо отлаженного механизма, вновь наполнил кларетом бокал Лока. Последовал бессвязный обмен приветствиями с известным журналистом, но настоящего разговора не получилось. Журналист преследовал более крупную дичь, к тому же Россия в этом месяце вышла из моды в «Вашингтон Пост». Фоном всех международных новостей служила Босния. Младший сотрудник госдепартамента представил свою подругу – молодую женщину с маленьким лицом, прятавшимся за огромными дымчатыми стеклами очков, не скрывавшую своего благоговения перед Бет. Женщина оказалась одной из студенток, устроенных сестрой Лока на работу в ООН.
Затем Лок снова на некоторое время остался в одиночестве, праздно разглядывая гостей. Кто-то прикоснулся к его руке. Его радость при виде Бет мгновенно исчезла при виде ее беспокойства.
– Что стряслось с Билли? – требовательно спросила она, словно Лок каким-то образом нес за это ответственность.
– А что такое, сестренка? Потрясающая вечеринка…
– Билли заперся в кабинете с Питом Тургеневым и другими русскими. Я хочу, чтобы он оставался здесь и не бросал своих гостей.
– Послушай, это может быть важно…
– Джон, пожалуйста, вытащи его оттуда!
Она улыбнулась в ответ на пространный комплимент по адресу закусок и ее прически, высказанный голубовласой матроной, женой конгрессмена, состоявшей в одном загородном клубе с Бет, но потом улыбка быстро сбежала с ее лица.
– Уверю тебя, Бет, не о чем волноваться, – сказал Лок, скрывая собственное беспокойство. Теперь все выглядело так, словно ее уверенность в себе оказалась просто маскировкой. Она не хотела вмешиваться сама, опасаясь, что одна неосторожная реплика может снова разверзнуть бездну под ее ногами.
Он кивнул.
– Хорошо, я попробую вытащить его.
– Спасибо, Джон, – и Бет тут же заговорила о последней постановке в Вашингтонской Опере с молодой представительницей класса музыкальных критиков, цеплявшейся за исполнение каждой ноты.
Лок был рад возможности избежать этой беседы, поскольку Бет неизбежно представила бы его в качестве своего «брата-музыковеда», которым он отнюдь не был – во всяком случае, пока он наконец не закончит эту проклятую работу по Монтеверди… Бет приходила в ярость, когда он называл свой музыковедческий труд «хорошим поводом отдохнуть в Мантуе и Венеции, но не более того». Все это напоминало ему о том, что завтра следует позвонить вашингтонской леди из «Музика Антиква», оставившей ему суровое послание на автоответчике. Разумеется, завтра – как только он придумает подходящее оправдание для задержки со сценической версией оперы.
Дела обстояли не так уж плохо. Лок вышел в сумрачный коридор через широкие распахнутые двери столовой. У подножия лестницы один многообещающий художник, которому покровительствовала Бет, увлеченно беседовал с двумя банковскими служащими, сидя на нижней ступеньке. Подобно банковским прибылям, цена его картин была ориентирована на повышение. Возможно, банк сможет инвестировать… Шепотки, шепотки. Улыбнувшись, Лок постучал в дверь кабинета.
Из-за двери, которая оказалась запертой, доносились возбужденные голоса. Лок снова постучался и отпил глоток кларета из бокала, который держал в другой руке. Он не различал слов, но разговор происходил на повышенных тонах… Быть может, ссора? Потом Билли приоткрыл дверь на несколько дюймов, словно человек, опасающийся прибытия полицейских или сварливой домохозяйки.
– А, это ты, Джон? – Билли сильно вспотел и пил бурбон, судя по запаху изо рта. Он снял пиджак и ослабил черный галстук, болтавшийся на его груди, вздымавшейся, словно от быстрого бега. – Тебя послала Бет, да?
Лок мог видеть Тургенева, сидевшего в кожаном кресле с уверенно вытянутыми длинными ногами. Русский повернул лицо к двери, безмятежно улыбаясь.
– Да. Ты знаешь, как она может…
– Я занят, Джон. Пусть немного потерпит, ладно? – Билли наспех смастерил обезоруживающую бодрую улыбку. Его глаза были пьяными, усталыми… и встревоженными.
– О'кей, я всего лишь ее посланец, – Лок поднял руки в притворной капитуляции.
Билли кивнул и сразу же отступил назад, закрыв дверь и снова заперев ее.
Не успев отойти от двери, Лок снова услышал повышенный голос Билли: гнев, протест, брошенный вызов. Он покачал головой. Не поделили прибыли, что же еще? Придется утешить Бет.
Он взглянул на часы. Половина двенадцатого. Завтра утром ему предстояла встреча с госсекретарем, пожелавшим выслушать его личные впечатления о ситуации в России. Скоро нужно будет уходить.
Лок зевнул и мысленно посоветовал себе не совать нос в чужие дела. Утешь Бет, раскланяйся с важными персонами, поговори с людьми, которые тебе нравятся, и мотай отсюда. Пит Тургенев выглядел крепким сукиным сыном, но то же самое можно было сказать и о Билли. Интересно, чем-то закончится их схватка?..
* * *
Постыдное и угнетающее занятие – глядеть через маленькое окошечко в двери больничной палаты. Отсюда Воронцов мог видеть лишь очертания тела женщины под одеялом. Ее лицо оставалось скрытым за взбитой подушкой. Дмитрий Горов неподвижно сидел на стуле рядом с постелью, глядя на руку, безвольно лежавшую в его руке. Застывшая фреска, картина последствий трагедии. Судя по всему, перед этим визитом жена Дмитрия получила большую дозу успокоительного. Он догадывался, что случались и более тяжелые визиты – когда она неудержимо рыдала, когда она находилась в сознании, но не узнавала его, когда она превращалась в ребенка…
Воронцов не мог понять, почему Дмитрий с такой регулярностью ходит сюда. Было ли это самоистязанием в память об умершей дочери? А может, его приводили в палату воспоминания о былой любви или сама любовь, еще сохранившаяся в его сердце?
Воронцов отвернулся, словно устыдившись собственных мыслей. Он пришел за Дмитрием, но тот, очевидно, еще не был готов покинуть безмолвную безумную женщину, которая когда-то была его женой.
Фармацевт подтвердил, что снотворные таблетки были прописаны Роулсу четыре дня назад. Служащий компании «Грейнджер–Тургенев» опознал тело в морге. В кармане Воронцова лежал отчет о вскрытии, но там не было ничего такого, чего бы он уже не знал. Роулс не прошел пешком сколько-нибудь значительного расстояния. В рощу его оттащили волоком. Должно быть, водитель такси высадил его и вернулся в город. Роулс встречался с кем-то, кого он хорошо знал и не имел оснований бояться. На теле не обнаружилось признаков борьбы и, за исключением единственной раны у основания черепа, других физических повреждений не было. У русского, опознавшего тело, не нашлось никаких объяснений. Ожидалось, что Роулс следующим утром полетит в Петербург.
«Если его убили, то почему не ограбили?» – спросил русский.
Согласен, почему? Почему он оказался там, в морозной предрассветной глуши, даже не заподозрив неладное?
Воронцов взглянул на часы и зашагал назад по коридору к палате, где сидел Дмитрий. Пора идти. Дело Роулса представлялось огромным и зыбким, словно драматическая пьеса, проецируемая на плывущие облака. Возможно, оно имело важное значение, но в нем присутствовало нечто иллюзорное, нечто умозрительное. Груз наркотиков, который они ожидали этой ночью, был реальным. Он существовал в мире фактов, а только факты и могли представлять интерес для начальника следственного отдела УВД в сырьевом сибирском городе.
Воронцов тихо постучался и слегка приоткрыл дверь. Дмитрий кивнул, отвлекшись от своего бдения, отпустил безвольную руку жены и положил ее под одеяло. Потом он встал, взял свою шапку, какое-то мгновение помедлил над постелью и торопливо пошел к Воронцову.
– Извини…
– Ничего. Но уже три часа.
– Появилось что-нибудь новое?
– По Роулсу? – Воронцов покачал головой. – Ничего.
– Каковы наши дальнейшие действия?
Их шаги гулким эхом отдавались в коридоре, звуча одновременно впереди и позади, словно по госпиталю маршировала рота солдат.
– Полагаю, никаких действий не будет. Что мы можем сделать? Все считают, что парень был ограблен.
– Кроме тебя.
Воронцов пожал плечами. Ему невольно вспомнилось, как однажды он был в гостях у Дмитрия: летний день, воскресный шашлык на свежем воздухе. Он хорошо помнил жизненную энергию и силу, исходившую от жены и дочери Дмитрия, их неожиданную раскованность, открытость, спокойную уверенность в будущем. Комары весь вечер осаждали маленький садик у дачи Дмитрия, но это не имело значения. Комары не мешали веселью.
– Может быть. А может быть, и нет. Кто знает, что творится в мозгах у американцев?
Они спустились по лестнице в фойе, где находился приемный покой отделения неотложной помощи, как всегда, наводненный пациентами с загипсованными конечностями или перевязанными головами, плачущими детьми на коленях у мамаш, и – словно советский дух не мог выветриться до конца – неизменными уборщицами с ведрами и грязными тряпками. Впрочем, Воронцов полагал, что уборщицы во всем мире одинаковы.
День начал клониться к вечеру. На горизонте собирались кучевые облака. Воронцов распахнул захватанные пальцами стеклянные двери, и холод обжег лица вошедших обещанием близкой зимы. Подошвы их сапог скрипели по снегу, когда они шли к автостоянке. Дмитрий поскользнулся на льду, но Воронцов вовремя поддержал его.
В кармане Воронцова заверещал сотовый телефон.
– Да? – коротко бросил он, раскрыв аппарат.
– Самолет отправился по расписанию. Погода нормальная, так что они должны прибыть более или менее вовремя.
– Отлично, – он сложил аппарат, словно пустую обертку от конфеты, и сунул его обратно в карман.
– Ну? – Дмитрий забыл о своей жене.
– Самолет в воздухе и летит сюда.
Лицо Дмитрия стало радостно-возбужденным, как у ребенка. Впрочем, сейчас Воронцов разделял его радость и нетерпение. Несмотря на мороз, ему было тепло. Дверца автомобиля открылась легко, не пришлось даже греть ключ. Они сели в машину, словно собираясь на вечеринку. Роулс и Анна, жена Дмитрия, сразу же отступили на задний план.
Самолет с рабочими-газовщиками из Пакистана должен был приземлиться менее чем через шесть часов. Они встретят его в аэропорту, будут наблюдать за разгрузкой и высадкой пассажиров. Оперативная группа проследит за возвращением в город такси или автобуса, затем подождет, пока пакистанец по имени Хусейн не появится в зоне наблюдения вокруг многоквартирного дома. Не имело значения то, сколько героина у него окажется при себе – любое количество будет уже осязаемым удовлетворительным результатом. Это будет нечто реальное в отличие от туманных догадок, окружавших убийство Алана Роулса.
Воронцов включил зажигание. Дмитрий, сидевший рядом с ним, напрягся в нетерпеливом предвкушении, к которому примешивалось чувство вины за способность на несколько часов забыть о своей жене. Двигатель кашлянул, затем мощно взревел. От некой абстрактной драмы со многими неизвестными они перешли к последнему акту пьесы, в которой предполагалась настоящая развязка.
* * *
Звонок телефона постепенно вытащил Лока из глубокого сна без сновидений. Комната наполнилась привычными предметами, когда он включил ночник рядом с постелью. Четыре часа утра. Он слышал тихий шелест дождя за окном.
– Да?
– Это мистер Джон Лок? – спросил мужской голос после секундного замешательства.
– Слушаю. У вас важное дело?
– Мистер Лок, я лейтенант Фолкнер. Я звоню из дома мистера Уильяма Грейнджера…
– Одну минутку. Вы из полиции?
– Да, мистер Лок. Вашингтонская криминальная полиция.
Очевидное замешательство звонившего встревожило Лока. Он был словно парализован еще не обрушившимся ударом.
– В каком отделе вы работаете?
– В отделе расследования убийств, мистер Лок.
Лок молчал, слушая шелест дождя за окном, тиканье будильника, дыхание человека на другом конце телефонной линии. Внизу проехал автомобиль.
– Мистер Лок?
– Да, – ответил он хриплым, придушенным шепотом.
– Мне бы хотелось, чтобы вы приехали сюда, сэр, – помочь опознать…
– Нет! – это не было ответом на просьбу Фолкнера. – Что случилось?
– Здесь было совершено несколько убийств. Если вы сможете приехать сейчас, это поможет нам.
– Мертвые тела?
– Да. Насколько я понимаю, в доме были слуги?
В нем на мгновение зашевелилась нелепая, отчаянная надежда, всплеснувшая сломанными крыльями.
– Дворецкий. Домохозяйка. Сколько тел вы обнаружили?
– Вам придется опознать другие два тела, мистер Лок.
У Лока перехватило дыхание. К горлу подступила тошнота.
– Не вешайте трубку, – прохрипел он и, пошатываясь, устремился в ванную.
Когда рвотные приступы прекратились, оставив во рту жгуче-кислый привкус желчи, он увидел в зеркале ванной лицо незнакомца – побелевшее, осунувшееся, искаженное. Его разум блуждал, словно он очнулся от пьяного ступора. Его мозг наполняли образы Бет, Билли, их дома, садов, спускавшихся к Грейт-Фоллс, дорожки, по которой он подъезжал к дому с включенными фарами… Бет и Билли, Стиллман и Бет, Бет…
Спасения не было. Он попал в комнату с глухими стенами, где крик – единственное, что оставалось незнакомому лицу в зеркале – не мог услышать никто.
Бет убита…
* * *
С двадцатиминутным опозданием ТУ-154 пробил покров облачности и начал заходить на посадку. Слово «Аэрофлот», начертанное на его борту, звучало отчаянным воплем, возвещающем о потерянной цели. Воронцов смотрел, как он снижается и садится, словно перелетная утка, мелькнув в полоске темноты между посадочными огнями.
Он перевел бинокль, следуя за быстрым движением самолета, не замедлявшимся, пока огромная машина не развернулась, медленно и неуклюже, как раненое животное. Полторы сотни пассажиров томились в битком набитом салоне – иранцы, пакистанцы и все остальные, кого можно было набрать в Исламабаде для полета в сибирскую зиму. Нос самолета повернулся, с неторопливой решительностью продвигаясь вперед, к месту стоянки. Дмитрий нетерпеливо переминался с ноги на ногу рядом с Воронцовым. На этом самолете находился груз героина, тщательно спрятанный, гнездившийся в швах одежды, в тюбиках из-под зубной пасты или в коробочках для талька – достаточно, чтобы снабжать улицы Нового Уренгоя до следующего рейса, который прибудет послезавтра.
Самолет остановился. Воронцов продолжал наблюдать за ним в бинокль.
Иран, Пакистан, Кашмир – Мусульманский Треугольник, как окрестила его пресса и агентства новостей дюжины стран – пришел в Сибирь. Вернее, сюда проник один из его каналов сбыта, далеко не самый крупный. Наркологическое отделение госпиталя Фонда Грейнджера было чуть ли не до потолка забито жертвами этого канала.
В борту «Туполева» открылся пассажирский люк. Воронцову показалось, будто он слышит общий вздох всей оперативной группы, наблюдавшей за посадкой. Операция началась. Он ощущал и разделял общее возбуждение, пронесшееся, словно порыв свежего ветра.
Пассажиры начали спускаться по трапу. Быстрый взгляд, шепотом произнесенное имя – некоторые были уже знакомы по прошлым операциям. Но сейчас все ждали Хусейна, хотя и понимали, что гонцов может быть двое, трое, даже шестеро. Спрос на улицах в последние дни становился все настойчивее. Сообщество наркоманов дергалось, словно мертвая плоть, реагирующая на сжатие и расширение трупных газов. Они не могли ждать – они нуждались.
Иранцы, пакистанцы и прочие толпой направились к терминалу. Включился багажный конвейер, и из чрева багажного отделения начали выползать первые сумки и чемоданы. Воронцов взглянул на Дмитрия, прислонившегося к капоту автомобиля. Дыхание Горова было быстрым и неровным, вырываясь из груди облачками пара. Звезды пронзительно сияли в небе, подернутом редкими серыми облаками. Аэропорт извергал на пассажиров потоки неонового света.
Воронцов снова приложил к глазам бинокль. Он знал, что во многих сумках могут находиться наркотики. Сезонные рабочие не подвергались обыску по прибытии. Все делалось в стиле некой пародии на западную рекламу – «Сибирь приветствует вас!» Разумеется, операция могла бы стать гораздо более масштабной, но у них имелось единственное свидетельство информатора Дмитрия – узбека, обвиненного в растлении сына местного правительственного чиновника, состоявшего в родстве с заместителем премьер-министра.
Воронцову приходилось признать, что он фактически натравил Дмитрия на распространителей наркотиков, убивших его дочь неочищенным героином. Это казалось более целесообразным, чем видеть, как лучший подчиненный превращается в развалину за своим рабочим столом.
Пассажиры вошли в терминал.
Городская проблема наркомании разрасталась, как водоросли под лучами солнца, покрывающие всю свободную поверхность водоема. Политиканы поднимали шум, затем обо всем забывали, возвращаясь к привычному заискиванию перед иностранными компаниями, обладавшими реальной властью. Никто не хотел знать – по-настоящему знать – о наркотиках.
Словно отвечая его мыслям, портативная рация разразилась первыми рапортами. Хусейн находился в терминале аэропорта. Он направлялся к багажной карусели, затем ему предстоял проход через таможню. Как правило, рабочие не подвергались даже поверхностному обыску. Сегодня будет так же.
– Где Хусейн? – возбуждение Дмитрия висело в воздухе, как нечто легковоспламеняющееся, вроде паров бензина.
– Прошел багажную карусель. Он выглядит спокойным.
– Так и должно быть. Возможно, он проделывал этот трюк десятки раз.
Узбек был мелким торговцем, но он навел сыщиков на многоквартирный дом, обжитый семьями, родственниками и прихлебателями рабочих-иностранцев. Он покупал там очищенный героин. Героин доставлялся из Мусульманского Треугольника курьером по имени Хусейн. Это было все, что им удалось выжать. В обмен на информацию обвинение в содомии было скрыто от отца подростка. Юноша, сам наркоман, желал лишь одного – полной анонимности.
Воронцов посмотрел на своего подчиненного, едва ли не завидуя целеустремленности, державшей черты лица Дмитрия в напряжении. Так напрягается охотничий пес, почуявший добычу. Голоса в микрофоне портативной рации сливались в единый будоражащий хор. Хусейн забрал свой багаж – два чемодана – и направился через зеленый коридор таможни. Никто не остановил его, но о его выходе было доложено.
– Кто еще? – быстро спросил Воронцов. Дмитрий озадаченно взглянул на него. – Займитесь командой самолета, расспросите стюардесс, выясните, с кем он сидел. Пусть двое пойдут туда, на таможне вы больше не нужны.
– Есть, будет сделано.
Курьеров должно быть несколько – теперь, находясь на пике нервного напряжения, Воронцов ясно понимал это. Уменьшить риск, увеличить запас… Наркоманы уже начали выстраиваться в очереди перед наркологическим отделом Фонда Грейнджера, выпрашивая заменители героина, оставляя свои имена, адреса… Груз сильно запаздывал.
– Достаньте мне список пассажиров. Я хочу, чтобы каждого проверили по линии «Грейнджера–Тургенева», «Росгаза», «Сибгаза» и всех других компаний. Где они работают, связи между ними, если таковые имеются. Все поняли? Это задача на завтра.
Дмитрий благодарным жестом прикоснулся рукой в перчатке к плечу Воронцова. Тот испытал мгновенный приступ стыда, но Дмитрий не выказывал негодования по поводу того, что его оттеснили от руководства операцией. Оба ненавидели наркотики и страстно желали добиться результатов. Но Воронцов должен был признаться самому себе в том, что он всегда считал Дмитрия скорее крестоносцем, чем следователем уголовного отдела.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?