Текст книги "Кубинские сновидения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kubinskie-snovideniya-43013.jpg)
Автор книги: Кристина Гарсия
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Письма Селии
1935–1940
11 марта 1935
Mi querido Густаво!
Через две недели я выйду замуж за Хорхе дель Пино. Он хороший человек и говорит, что любит меня. Мы гуляли по берегу, и он держал надо мной зонтик, защищая от солнца. Я рассказала ему о нас, о нашей встрече в отеле «Инглатерра». Он говорит, что мне нужно тебя забыть.
Я думаю о днях, которые мы провели в тех длинных полосах слабеющего послеполуденного солнца. Мне бы хотелось жить под водой. Может быть, тогда моя кожа впитает утешительное молчание моря. Я пленница на этом острове, Густаво, и не могу спать.
Твоя навсегда,
Селия
11 апреля 1935 Querido Густаво!
Я пишу тебе во время медового месяца. Мы в Сороа. Пока мы здесь, не было ни одного дня без дожди. Хорхе занимается со мной любовью так, будто я стеклянная и он боится меня разбить. Он целует мои глаза и уши, запечатывая их от тебя. Он протирает мой лоб влажными лепестками, чтобы стереть память о тебе. Его доброта вызывает у меня слезы.
Я все еще твоя,
Селия
11 января 1936
Густаво,
я беременна.
Селия
11 августа 1936
Querido Густаво!
Во мне растет тупая ярость. Она наполняет мои вены. Я качаюсь, как буй в гавани. Это не облегчает сердца. Я смачиваю свои платья и надеваю их мокрыми. Я хочу умереть от воспаления легких. Мне отравляют еду и молоко, но я все еще раздуваюсь. Ребенок живет на яде. Хорхе уехал в Ориенте на два месяца. Он боится приезжать домой. Если это будет мальчик, я уйду от него. Я уеду в Испанию, в Гранаду, за твоим поцелуем, Густаво.
Я люблю тебя,
Селия
11 сентября 1936
Густаво!
Девочка вся пористая. У нее нет тени. Голодная земля сожрала ее тень. Она читает мои мысли, Густаво. Они прозрачные.
11 декабря 1936
Г.,
X. предал меня. В прихожей повесили золотые звезды. Там стоит северное дерево с металлическими листьями, которые крутятся на солнце. Малярия съедает голодные часы, беспокойные руки крутятся и замирают. С меня сдирают кожу и вешают ее сушиться. Я вижу, как она висит на веревке. Еда несъедобная. Они здесь переваривают свои собственные лица. Как у вас погода? Пришли мне маслин, фаршированных анчоусами. Спасибо.
С.
11 января 1937
Любовь моя!
Пилюли, которыми меня здесь пичкают, делают мои мысли мягкими, как хлопок. Я вру доктору. Рассказываю ему, что меня изнасиловал отец, что я ем заржавевшие закаты, ошпариваю детей в своем чреве. У меня вся голова сожжена процедурами. Говорят, что мне лучше.
Хорхе навещает меня по воскресеньям. Я ему предлагаю разложить электрические щетки и включить их все одновременно. Он не смеется. Он сидит рядом со мной на железной скамье. Природа здесь прямо-таки английская. Ни бугенвилий. Ни геликоний. Ни цветущих кактусов, сжигающих вымыслы в пустыне. Он держит мою руку и говорит о Лурдес. Остальные окружают нас на солнце. Их слова безмолвны, как ветер, которому позволяют дуть сквозь сети. Сладко пахнущая чепуха.
Я здесь подружилась с Фелисией Гутиеррес. Она убила своего мужа. Облила его бензином. Зажгла спичку. Она не раскаивается. Мы собираемся отсюда бежать.
Твоя Селия
11 февраля 1937
Querido Густаво!
Фелисию убили. Она сгорела в постели. Говорят, от сигареты, но никто из санитаров не дал бы ей сигарету. Четыре человека несли ее останки. За ней текла какая-то белая жидкость. Директор собственноручно ее вытер. Никто бы не стал это делать.
Завтра я уезжаю. Хорхе сказал, что мы будем жить у моря. Мне нужно укладывать вещи. Моя одежда пахнет безумием.
Селия
11 ноября 1938
Мой Густаво!
Я назвала свою новорожденную дочь Фелисией. Хорхе говорит, что я обрекаю ее на смерть. Она хорошенькая, пухленькая и смотрит на меня обезоруживающе своими зелеными глазами. На этот раз я буду хорошей матерью. Фелисия любит море. Кожа у нее просвечивает, как у рыбы, которая кормится вдоль берега. Я сижу на качелях и читаю ей стихи. Лурдес два с половиной года Она гуляет по берегу, топая тонкими загорелыми ножками. Хорхе, когда в отъезде, звонит ей каждый вечер. «Когда ты приедешь домой, папа? Когда ты приедешь домой?» – спрашивает она. В тот день, когда он возвращается, даже если после полуночи, она надевает нарядное платье с оборками и ждет его у входной двери.
Люблю,
Селия
11 февраля 1939
Mi querido Густаво!
Я встала, когда еще было темно, чтобы посмотреть, как рыбаки спускают в море лодки. Я думаю о тех, кто, как и я, не спит в этот час, – о людях, страдающих бессонницей, ворах, анархистах, о женщинах у колыбелей. Они мои компаньоны. Я наблюдаю восход солнца, сжигаю свою коллекцию воспоминаний и набираюсь сил для следующего дня. В сумерки я горюю, думая, что мир умер. Я мало сплю.
Навсегда твоя,
Селия
11 июля 1940
Querido Густаво!
На прошлой неделе в воскресенье Хорхе взял нас прокатиться по провинции Пинар-дель-Рио. При виде гор у меня перехватило дыхание. Я настолько привыкла к постоянно меняющемуся горизонту, к чудесной изменчивости океана и облаков, что, увидев такую массу недвижного камня, закрывающую небо, была потрясена. Природа мне раньше казалась более непостоянной. Мы ехали мимо полей сахарного тростника, риса, ананасов и табака. Куда ни кинь взгляд, во всех направлениях тянулись посадки кофейных деревьев.
Мы остановились в столице провинции, чтобы перекусить. Она напомнила мне Гавану моего детства. Повсюду растут гибискусы, словно нарисованные толпами художников. Жизнь там течет еле-еле. Город беспорядочно застроен домами с верандами и колоннами. Я вспомнила тетю Алисию. Когда она сидела за пианино и играла «Детские сцены» Шумана, у нее, как и у меня, волосы были перехвачены голубой лентой. Ворот платья она закалывала брошью в виде павлина.
Дом всегда был полон детьми, которым она давала уроки, – кому в течение нескольких месяцев, кому в течение года или двух. Они с трудом забирались на табурет. Дети совсем ее не боялись, приносили ей рисунки, сделанные цветными карандашами, или цветы, которые рвали у себя в саду. Тетя Алисия доставала канареек из клетки и позволяла детям кормить их специальным кормом или рисом, который они не съедали за завтраком и приносили птичкам.
Я вспомнила кокосовые торты тети Алисии, слоеные, воздушные. Ее руки всегда пахли фиалковой водой, которую она втирала мне в волосы. Она брала меня в длительные прогулки по городскому саду и бульварам, рассказывала захватывающие истории. Более романтической женщины я не встречала.
Лурдес и Фелисия вели себя тихо и все время глядели в окно. Фелисия обычно всюду следует за Лурдес и во всем подражает сестре, чем выводит ее из терпения. Но сегодня они обе за целый день едва ли произнесли по несколько слов. Не знаю почему.
Хорхе уговорил меня попробовать guayabita del pinar, местный напиток, и я, к своему удивлению, выпила четыре стаканчика. Девочки на двоих съели порцию свиных отбивных.
Люблю тебя по-прежнему,
Селия
11 сентября 1940
Querido Густаво!
Извини, что не писала тебе последнее время, но мне пришлось отправиться с девочками в Ольгин, потому что Хорхе попал в аварию. Он столкнулся с молочным грузовиком и сломал обе руки, правую ногу и четыре ребра. Хорхе пролежал в больнице больше месяца, у него осколок стекла попал в спину, и врачи не могут его вынуть. Сейчас он дома и ходит на костылях, но о работе не может быть и речи. Лурдес не отходит от него ни на шаг. Я поставила ее кроватку рядом с его постелью. Фелисия плачет и хочет играть с ними, но они не обращают на нее внимания.
Хорхе хороший человек, Густаво. Удивительно, как заколотилось у меня сердце, когда мне сообщили, что он попал в аварию. Увидев его в белых бинтах, я не могла удержать слез. С подвешенными руками он был похож на чайку. Он глазами просил прощения, что побеспокоил меня. Можешь ты это вообразить? Я поняла в тот момент, что люблю его. Не так страстно, как тебя, но все же люблю. Думаю, он это понял и успокоился.
Я успела забыть деревенскую бедность. С поезда все видно: босые ноги, сгорбленные спины, гнилые зубы. На одной станции я увидела девочку лет шести. Вместо платья на ней была какая-то грязная тряпка, которая едва прикрывала голое тело. Она просила милостыню у пассажиров, которые сходили с поезда. Я увидела, что в суматохе какой-то тип засунул палец ей между ног. Я крикнула, и он скрылся. Я подозвала девочку и спустила ей из окна корзинку с едой. Как хромая дворняжка, она побежала прочь, таща за собой корзину.
Твоя Селия
Лимонная роща
Пилар Пуэнте
Выбравшись наконец из автобуса, я попадаю в настоящее адское пекло. Солнце палит нещадно, и я ныряю в закусочную. Здесь все выглядит замшелым, как в нью-йоркских дешевых магазинах, где продается всякая всячина для дома. Там всегда можно получить сандвич с беконом. То же самое я заказываю и здесь и еще апельсиновый лимонад.
Может, позвонить родителям отца? Ну уж нет! Меня тут же посадят в самолет и ближайшим рейсом спровадят в Нью-Йорк. Абуэла Сейда, моя бабушка, станет потом злорадно твердить, что мать совсем меня распустила, что я расту дикаркой и, как и все американские дети, не уважаю старших. Они с мамой ненавидят друг друга. Что-то между ними произошло еще до моего рождения.
Здесь еще живет мой двоюродный брат, он неплохой парень. Все его зовут Бланкито, потому что у него такая белая кожа, что ему приходится надевать шляпу и футболку, даже когда он плавает. Я познакомилась с ним два года назад на восьмидесятилетии абуэло Гильермо, мы тогда прилетели в Майами. Думаю, если я остановлюсь у него, он спрячет меня на день-другой, а потом отвезет в Ки-Уэст, а там я найму лодку до Кубы. Может, он даже сам поедет со мной.
Сегодня суббота, поэтому он, скорее всего, дома. Но беда в том, что практически все семейство Пуэнте обитает в его доме. У родителей Бланкито в Корая-Гейблс дом в стиле ранчо[22]22
Длинный одноэтажный дом с односкатной крышей.
[Закрыть] с бассейном на заднем дворе. Остальные члены семьи живут в квартирах, поэтому на выходные все мои дядья собираются у них, смотрят футбол и обжираются до тошноты.
Я ищу номер в телефонном справочнике. Отвечает мать Бланкито, и я кладу трубку. Я сразу узнала ее сиплый голос. Она вечно на грани обморока из-за какой-нибудь воображаемой болезни. В последний раз у нее был прострел. И это еще ничего по сравнению с теми хворями, которые, как она говорит, ей пришлось перенести, – столбняк, малярия, спру, тиф… Ты называешь болезнь, а она уже ею болеет. Обычно все это изнурительные тропические болезни, однако вовсе не смертельные.
Я захожу в церковь неподалеку от их дома. Я поклялась, что никогда ноги моей не будет в чем-то, хотя бы отдаленно напоминающем католическую церковь, но здесь так хорошо укрыться от солнца. Внутри сумрачно и прохладно, голубые и красные пятна пляшут перед глазами, словно кто-то щелкнул фотовспышкой. Я вспоминаю, как расстроились монашки, когда я назвала испанских инквизиторов нацистами. Мать умоляла их принять меня обратно в школу. Католиков хлебом не корми, дай кого-нибудь простить, поэтому стоит сказать, что раскаиваешься, и тебя простят. Но на этот раз, заявили они, я зашла слишком далеко.
Нашими соседями были в основном евреи, и мать постоянно твердила: «Они убили Христа! Они надели на него терновый венец!» Мне было жалко евреев, изгнанных из Египта и вынужденных мотаться по пустыне в поисках своего дома. Хоть я прожила всю жизнь в Бруклине, у меня нет ощущения, что это мой дом. Я не уверена, что и Куба мой дом, но я хочу это выяснить. Если бы мне удалось снова увидеть абуэлу Селию, я бы поняла, где мой дом.
Когда меня окончательно исключили из школы Святых Мучеников, школьная медсестра порекомендовала маме обратиться к психиатру, которого звали доктор Винсент Прайс. Выглядел он как настоящий доктор, с залысинами на лбу и козлиной бородкой. «Расскажи, что заставляет тебя искажать формы человеческого тела», – предложил он мне. Мама, наверное, рассказала ему о моих рисунках. Ну что я могла ему сказать? Что мать сводит меня с ума? Что я скучаю по бабушке и жалею, что меня увезли с Кубы? Что хочу стать знаменитой художницей? Что кисть лучше, чем пистолет, так что почему бы им всем от меня не отвязаться?
Я хотела сказать ему, что живопись имеет свой собственный язык и я хочу говорить на этом языке. Перевод только путает его, лишает силы, как те слова, что перешли из испанского в английский. Я иногда завидую матери, когда она ругается по-испански. Это на меня так действует, что я слова не могу ответить по-английски.
Доктор Прайс посоветовал маме проводить со мной побольше времени, он сказал, что я страдаю от недостатка женской ласки или что-то в этом роде, поэтому она записала нас обеих в класс фламенко в студии за Карнеги-холлом. Наша преподавательница, Мерседес Гарсиа, оказалась грудастой женщиной, и ноги у нее были, как отбойные молотки. Она учила нас стучать каблуками в такт под ее хлопки и стук кастаньет. Наш первый урок прошел в сплошном топоте; сначала мы топали все вместе, потом поодиночке. Ну и грохот мы подняли! Мерседес хвалила меня: «Грудь вперед, правильно! Посмотрите, как она держится! Perfecto! Asi, asi![23]23
Великолепно! Так, так! (исп.)
[Закрыть]» Мать пристально на меня смотрела. По ее лицу я поняла, что больше мы туда не вернемся.
Свет пробивается сквозь витражи длинными голубыми лентами. Почему обязательно надо портить такие места религией? Я вспоминаю огромное распятие на стене, над письменным столом директора моей бывшей школы. Раны Христа были написаны яркой краской – особенно рана на боку, откуда, как нас просвещали монахини, вытекали его последние жизненные силы; капли крови застыли на лбу; раны сочились кровью и там, где гвозди пронзили руки и ноги. Монашки прекрасно знают, как довести человека до слез. Я хорошо помню, как в третьем классе сестра Мария Хосефа сказала Францине Зенович, что ее новорожденный брат не попадет в рай, потому что его не успели окрестить перед смертью. Францина рыдала, как маленькая, лицо у нее все сморщилось. В тот день я перестала молиться (еще до того, как я перестала молиться вообще) за души в чистилище и посвятила все свои «Аве Мария» некрещеным детям, хотя и понимала, что вряд ли смогу им помочь.
Я все еще не решила, что мне делать. Всю дорогу я думала только о том, как бы сюда добраться. Теперь я здесь, сижу в церкви, и мысли у меня разбегаются. Я прикидываю и так и этак, взвешиваю разные варианты, а потом от напряжения вообще перестаю соображать.
Магазины вдоль Миракл-Майл выглядят невероятно старомодными. Как будто все манекены сделаны по образцу жен астронавтов. Кто бы мог подумать, что улей настолько привлекателен? Представляю себе людей, сидящих в домах мод по всему миру и придумывающих новые способы, как бы помучить женщин, как сделать так, чтобы через двадцать лет они вздрогнули от ужаса, взглянув на свои старые фотографии. У меня был друг в начальной школе, так его мать напяливала на себя крутые штаны и белые виниловые ботинки, точь-в-точь как у Нэнси Синатра. Ну и кого она пыталась этим сразить?
Вечереет. Небо напоминает большой лилово-оранжевый синяк. Забавно, земля здесь такая плоская, здания низенькие, и небо, кажется, завладело всем вокруг, так крикливо заявляет о себе, что ты не можешь его не заметить. В Нью-Йорке у неба слишком много конкурентов.
Все улицы в Корал-Гэйблс носят испанские названия – Сеговия, Понсе-де-Леон, Альгамбра, – как будто ожидают кубинцев, которые со временем здесь поселятся. Я где-то читала, что это место застраивалось совсем не так, как другие районы Флориды. Теперь это один из самых шикарных пригородов Майами, с большими домами в испанском колониальном стиле и тенистыми бульварами. Думаю, если достаточно много людей поверит в свою мечту, то все возможно.
Во всех окнах дома моего кузена горит свет, и несколько подержанных машин дядюшек стоят на улице. Я прогуливаюсь вдоль южной стены дома, мимо банановых деревьев, все еще зеленых, с маленькими бананами на ветвях. Из кухни слышны голоса. Это абуэла Сейда и мать Бланкито, Росарио. Абуэла ворчит, что ropa vieja[24]24
Здесь: жаркое из вареного мяса (исп.).
[Закрыть] пересолено, а ведь у многих в их семье высокое кровяное давление, и Росарио нужно быть осторожной, чтобы не навредить их здоровью. Абуэла Сейда всегда говорит собирательно «мы», подразумевая себя, своего мужа и восьмерых сыновей. Невестки никогда не входили в «их» круг, к ним это «мы» не относится.
Я заглядываю через подоконник. Абуэла Сейда обычно укладывает волосы крупными локонами, поливая их лаком, так что они торчат за ушами, как огромные улитки. У нее такие длинные ногти, что она царапает ими, даже когда гладит по щеке и говорит что-нибудь приятное. Мама рассказывала мне, что абуэла Сейда родила всех своих сыновей вне брака на Коста-Рике, а затем заставила дедушку жениться на себе и убедила уехать на Кубу. Я в жизни не встречала такой лицемерной ханжи. Она называет шлюхой любую женщину, которая красит губы.
Сквозь занавески другого окна видна гостиная, где пятеро моих дядей, рассевшись на двух диванах и раскладном кресле, ворчливо обсуждают новости. Они спорят, кто такая на самом деле Анджела Дэвис, которую судят в Калифорнии за убийство, похищение людей и шпионаж, – одна из шпионок Вождя или агент, подосланный прямо из Москвы.
– Ее ни за что не оправдают, – говорит дядя Артуро по-испански. – Запомните мои слова.
– Не обольщайся, hombre,[25]25
Дружище (исп.).
[Закрыть] y них все куплено – и полиция, и суд, – откликается дядя Освальдо.
Бланкито нигде не видно. Я хожу вокруг бассейна; вода в нем спущена, и он накрыт полиэтиленовой пленкой. На шезлонге лежит полусдувшийся резиновый крокодил. Я заглядываю в маленькое окошко по другую сторону бассейна. Мой дед спит лежа на спине, его большой живот ритмично вздымается и опадает. Для того, кто постоянно кашляет, плюется и прочищает горло, абуэло Гильермо спит на удивление крепко, дышит ровно.
Во время бодрствования дедушка ведет себя как задиристый кабальеро и даже от жены требует, чтобы она называла его «дон Гильермо». Он родом из Кадиса. Когда ему было двенадцать лет, он сбежал на Карибы, зайцем пробравшись на пароход. Затем, после Первой мировой войны, дедушка преуспел в игорном бизнесе. Мои родители жили в его загородной вилле, когда я родилась. По уикендам они устраивали веселые вечеринки для своих друзей из колледжа. Все танцевали при свете китайских фонариков и купались ночью в овальном бассейне.
Помню один день – мне тогда было года полтора: я вылезла из своей коляски, потому что задвижка была сломана, и поковыляла через лужайку прямо на грязную тракторную дорогу. На мне был песочник в горошек, я шлепнулась на землю и попыталась поймать и засунуть в рот большущего муравья. Цезарь, сторожевой доберман-пинчер, нашел меня там и начал лаять и тянуть меня за песочник, стараясь оттащить от дороги. Все выбежали из дома, подумали, что собака на меня напала, и мой чертов дедуля вытащил пистолет и всадил бедному Цезарю пулю между глаз.
Внезапно вокруг все стихает, и через мгновение обрушивается ливень. Я прижимаюсь спиной к стене дома, пытаясь укрыться под карнизом, но это не помогает. Земля превращается в грязь, и мои кроссовки тут же промокают. Рядом стоит усыпанное бутонами палисандровое дерево, цветы его начинают распускаться прямо на глазах, источая запах лаванды. Дождь слабеет и через пятнадцать минут совсем прекращается. Мои часы останавливаются ровно в семь часов семнадцать минут и сорок две секунды. Я как раз смотрю на них, когда они перестают ходить.
Мне становится немного не по себе. Я заглядываю в остальные окна и даже не прячусь. Две мои тетушки о чем-то совещаются в ванной комнате, но я не слышу, о чем они говорят. Бланкито все нет. Я устала и чувствую себя глупо. На кого я похожа? На беглянку, удравшую из булочной собственной матери? Я возвращаюсь к бассейну. Полиэтиленовая пленка просела от дождя, аллигатора смыло на землю. Я занимаю его место в шезлонге, поворачиваю металлические крепления и откидываюсь на спину. Облака проносятся по темному небу, может быть, они летят в сторону Кубы. Там тоже пойдет дождь, через час или около того.
Я на минуту забываю, где нахожусь. Мне представляется лицо матери в тот момент, когда она обнаружит мое исчезновение. Она может смотреть грозно, как пес, охраняющий врата ада, но при этом издает звуки, похожие, скорее, на тявканье терьера или чихуахуа. «Не сравнивай себя со мной! – вопит она, стоит мне на что-нибудь пожаловаться – неважно, на что. – Я работаю по четырнадцать часов в сутки, чтобы дать тебе образование!» Так кто из нас сравнивает?
Я, наверное, боялась бы ее, если бы не разговоры с абуэлой Селией по вечерам. Она говорит, что мать глубоко несчастна и что ее гнев – это скорее отчаяние, оттого что она не в силах ничего изменить. Думаю, что и меня можно отнести к тому, что она не в силах изменить. И все-таки мама иногда бывает очень свирепой. В ее руках даже домашние тапочки превращаются в грозное оружие.
Там, на Кубе, все относились к маме с уважением. Вытягивались в струнку и приветливо улыбались, будто их жизнь зависела от рулона ткани, который она собиралась купить. Теперь же все соседские лавочники ее ненавидят. «Где у нее выключатель, малышка?» – спрашивают они у меня, когда она начинает орать. Мне кажется, не было такого случая, чтобы мама купила что-нибудь и не вернула Кто-то где-нибудь должен это отслеживать. Однажды она зайдет в универмаг, засверкают вспышки фотоаппаратов, грянет духовой оркестр, и Боб Баркер объявит: «Поздравляем, миссис Пуэнте! Сегодня вы в тысячный раз пришли сюда с жалобой!»
Я просыпаюсь от холода и чувствую под щекой влажную ткань шезлонга. Моя голова словно обита изнутри войлоком, как звуконепроницаемая комната. Кругом тишина.
– Иди ко мне, mi cielo,[26]26
Здесь: голубушка (исп.).
[Закрыть] ты же умрешь от воспаления легких! – Это тетя Росарио. Она нагибается и хочет поднять меня, но у нее не хватает сил. Плечи у нее как куриные косточки. Я боюсь, что они треснут.
Утро обесцвечивает небо с краев. Черт возьми. Мне пора в Бруклин. Назад в кондитерскую. Обратно к моей чертовой психованной матери.
– Который час? – слабым голосом спрашиваю я у тети.
– Три минуты седьмого, – отвечает она, не глядя на часы, словно в уме ведет счет каждой секунде.
Три минуты седьмого, все начинается сначала, думаю я.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?