Читать книгу "Порочный ангел"

Глава 4. Лев

Печальный факт № 2993: медуза Turritopsis dohrnii – единственное бессмертное существо в мире.

Я мчу домой, утопив педаль газа спортивной «Бугатти Широн». Люблю мощные двигатели, именно поэтому среди прочего помешан на самолетах.

Мы, Фоллоуилы, Спенсеры и Рексроты, все живем на одной непроезжей улице. Наш тупик размером с поле для гольфа, но все же настолько тесный, что мы постоянно суем нос в дела друг друга. А это и благословение, и проклятие.

Я паркую свою машину, перекрыв проезд папиному «Майбаху», и мчусь на порог дома Бейли. Не стучу и не звоню в дверь. Мы почти одна семья. А это на редкость отвратительная мысль, учитывая, в каком ключе я фантазировал о своей бывшей лучшей подруге последние пять лет.

Я ввожу код от двери, открываю ее и швыряю кеды Nike к стене. Голос Мэл приветствует меня из кухни.

– Лев, милый, есть хочешь?

Должно быть, она увидела, что я иду, по камерам в приложении на телефоне.

– Постоянно. – Я останавливаюсь перед ней с улыбкой пай-мальчика. Мэл оборачивается и подходит ко мне, чтобы обнять, не выпуская из рук кухонную лопатку. Она готовит стир-фрай[15]15
  Традиционная для китайской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскаленном масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании.


[Закрыть] с острой креветкой и цуккини. Любимое блюдо Бейли. Не став поддаваться нетерпению, я провожу двадцать минут за болтовней с Мэл. Бейли, видимо, знает, что я здесь, и сходит с ума оттого, что не спешу с ней увидеться. И хорошо. Обсудив с Мэл все на свете: погоду, учебу, планы на лето, поступление в колледж, я наконец спрашиваю: – Бейлз наверху?

– Очень на это надеюсь. – Дружелюбная улыбка Мэл сменяется хмурым взглядом. Кажется, будто за последние несколько дней она постарела лет на пять. – Слушай, спасибо тебе еще раз за… – Она с усилием сглатывает, взмахом пальцев обозначая: «сам знаешь». Вот насколько она близка к тому, чтобы разрыдаться.

Я пожимаю плечами.

– Бейли каждый божий день спасала мне жизнь на протяжении двух лет после смерти мамы.

– Она была необыкновенна, – соглашается Мэл. В прошедшем времени. Уф. Бейлз и правда в немилости.

– Такой и остается, – говорю я так тихо, чтобы Бейли не услышала меня наверху. – Думаю, просто несвоевременно переживает переходный возраст.

– Может быть, – шепотом отвечает Мэл. – Знаешь, я не думала, что вы отдалитесь друг от друга.

Только мы друг друга не переросли. Бейли меня переросла. Она изменилась, а я остался прежним. Расправила крылья, которые я хотел подрезать, лишь бы она никогда не улетела. Это вышло мне боком. По-крупному.

– Не буду тебя задерживать. – Мэл отступает, вытирая глаза. – Передай ей, пожалуйста, что еда готова.

Мне жаль Мэл. Она хочет как лучше. Все вечно критикуют ее родительские навыки, но, по правде говоря, ужасно трудно воспитывать двух умных, независимых девочек. А матери всегда и во всем виноваты вдвойне. Никто и слова плохого не сказал о моем отце в ту пору, когда любимыми увлечениями Найта были запрещенные вещества и алкоголь.

Я поднимаюсь по изогнутой мраморной лестнице на второй этаж мимо семейных портретов высотой во всю стену. Дарья лукаво улыбается в платье с золотыми пайетками от Oscar de la Renta. Бейли красуется в темно-синем платье с треугольным вырезом, расшитом цветочками. Она улыбается безмятежно, любезно, сдержанно, а ее глаза – как два прозрачных озера под безоблачным небом.

Сестры настолько разные, что даже смешно. Дарья – настоящая чертовка, которая любит вечеринки и дизайнерские шмотки. Бейли – ангел, любящий книги и благотворительность.

Когда я прохожу в коридор второго этажа дома Фоллоуилов, у меня сводит живот. Слишком многое произошло с тех пор, как я видел Бейли в последний раз. У меня появилась типа подружка, а у нее – судя по всему, проблемы с наркотиками.

Я иду за ароматом ванили и запахом новой книги, что ведут в ее комнату.

Стучу в приоткрытую дверь, а потом напоминаю себе, что она наркоманка, и уединение ей сейчас ни к чему. Я врываюсь в комнату.

– Бейли?

На меня прыгают сзади. Длинные, мускулистые ноги обхватывают со спины, руки обнимают за плечи. Она хихикает мне на ухо, ее дыхание пахнет корицей и ванилью. Она, черт возьми, окутывает меня повсюду, великолепная, живая и теплая, как первый августовский день, и впервые в жизни мне хочется сломить ее, а не исцелять, потому что ПОШЛО. ОНО. ВСЕ. Она разбила мне сердце, а потом чуть не убила девушку, которую я люблю. Кто так поступает с человеком?

– Леви! – Она целует меня в щеку, не замечая моего настроения. Ее светлые волосы застилают мое лицо пеленой желтого и золотого цвета. – Ничего себе! Не видела тебя всего несколько месяцев, а ты уже вымахал размером с особняк.

Она ведет себя, будто мы остались прежними. Наши семьи именовали нас #Бейлев, когда нам не исполнилось и шести, потому что мы были неразлучны. Окружающие считали нас парочкой. Все думали, что мы в итоге будем вместе. Не вышло.

– Прости, мы знакомы? – сухо спрашиваю я, отводя взгляд.

– Умница. Знает все твои самые сокровенные тайны. Помешана на списках. Твоя лучшая подруга. Никого не напоминает? – Она покусывает мочку моего уха, и вот вся кровь вмиг устремляется прямиком к члену, и начинает кружиться голова.

И все же я играю роль пресыщенного мерзавца.

– Мои лучшие друзья – взросление без матери и комплекс бога. Попробуй еще раз.

– Не-а. – Бейли трется гладкой щекой о мою обросшую щетиной щеку. Еще секунда – и член расстегнет молнию моих рваных джинсов от Amiri и выглянет, чтобы поздороваться. – Это лучшие друзья твоего психотерапевта, они же причина тому, что она обзавелась загородным домиком в Канкуне.

У меня нет психотерапевта, хотя, пожалуй, стоит его найти при том, сколько злости мне в последнее время приходится подавлять.

– Отстань, Бейли.

– А то что? – Она ухмыляется и – кто, черт возьми, эта девушка?

Чувствуя, словно дурачусь с одной из своих фанаток, а не с лучшей подругой, я тянусь и щекочу ее под мышками. Она падает на ковер из овчины, хихикая и дрыгая ногами. На ней короткие белые шорты и розовая толстовка с логотипом Nirvana. Сдается мне, купленная по акции в «Волмарт». Ее смех возле моего уха и тело, извивающееся подо мной, дарят чувство, словно я проснулся после долгого летаргического сна. Как кто-то может считать, что Бейли с Талией хоть в чем-то похожи? Талия – маргаритка, а Бейли – роза. Талия – открытая книга, девчонка с душой нараспашку. Я раскусил ее задолго до того, как впервые к ней прикоснулся. А Бейли – тщательно упакованный подарок. Ее бархатистые лепестки плотно прижаты друг к другу, и каждый скрывает очередной ее слой.

Встав на колени, я продолжаю щекотать ее бока, чувствительные места на шее, при этом не выдав даже намека на улыбку. Она ерзает и притворно вырывается, но на самом деле только притягивает меня ближе в поисках большего контакта.

Мы делаем вид, что боремся. Снимаем накопившееся за год напряжение.

Бейли, задыхаясь от смеха, упирается ступнями в носках мне в лицо. Я бы и рад продолжать эту игру, но мой стояк вот-вот прорвется через боксеры и помчится в ее ванную, чтобы принять холодный душ. К тому же на повестке несколько животрепещущих вопросов. Я резко останавливаюсь. Мы встречаемся взглядом. Зеленые глаза пристально смотрят в голубые. Я лежу на ней, пригвоздив своим весом. Она выглядит худее, чем в нашу последнюю встречу, но все равно остается самой красивой девушкой на свете. Я опускаю голову, пока наши лица не оказываются в паре сантиметров друг от друга. Ее горячее дыхание щекочет щетину на моих щеках.

– Черт! – Бейли пытается спихнуть меня, но я сильнее, тяжелее и совершенно нетерпим к выходкам. – У тебя ресницы, как у жирафа, – стонет она. – Парни с длинными завитыми ресницами должны быть вне закона.

– Слышал, в Конгрессе пытаются протолкнуть такой законопроект. Будешь навещать меня в тюрьме? – Я облизываю губы.

Она медленно качает головой.

– Нет. Но если правильно воспользуешься обстоятельствами, буду пополнять твой iPay.

Я не могу удержаться от смеха и прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Ты настоящая заноза в заднице, ты в курсе?

Бейли кивает, но ничего не говорит. Она уже успокоилась, и я вижу, что ей хочется спросить, почему не пришел навестить ее в больнице. Но она не станет этого делать, потому что знает. У меня на лице написано: я не пришел, потому что ненавижу ее за то, что перебрала с таблетками, и она, черт возьми, все еще под подозрением.

– Прости, – сипит она. – Все так и есть.

Я смахиваю прядь светлых волос у нее со лба.

– С тобой все хорошо, Голубка?

– Да. – Ее голос звучит хрипло. – Спасибо тебе за… ну знаешь. – Наши губы разделяет всего пара сантиметров. Бейли облизывает губы, опуская взгляд к моему рту. У нее вырывается тихий тоскливый вздох. В какое-то мгновение я задаюсь вопросом, не хочет ли она, чтобы я ее поцеловал. В прошлом случалось немало моментов, когда я думал, будто она хочет моего поцелуя. И, как и во всех подобных случаях, стройная балерина выскальзывает из-под меня и, вмиг оказавшись на ногах, отходит подальше. Идет в свою гардеробную и рассматривает бесконечные ряды летних платьев, развешанных по цветам радуги от стены до стены. – Почему ты так долго?

– Ты даже не написала, когда приехала в город, – ворчу я, вскочив на ноги.

Бейли изображает удивление. Возможно, танцовщица она отличная, но актерские способности у нее на нуле.

– Разве? Мне казалось, я ответила на твое сообщение.

– Нет, не ответила. Я могу смириться с тем, что ты напортачила, но вранье терпеть не стану.

Она собирает волосы в хвост и опускает взгляд под ноги.

– Прости. Последние несколько дней тяжело дались. Я пыталась набраться храбрости, чтобы позвонить тебе. Старалась придумать, что хочу сказать.

– И как, придумала? – спрашиваю я, подойдя ближе.

Бейли мотает головой, прикусив нижнюю губу.

– Ладно. Тогда говорить буду я. У тебя проблемы с наркотиками? – Я упираюсь локтем в дверной косяк, не давая ей выйти из гардеробной.

– Господи, Лев! – Она шлепает себя по бедру кардиганом, который держит в руке. – Почему, стоит мне начать жить и пробовать новое, так все сразу переживают?

– Ты не ответила ни «да», ни «нет». – Мой голос, словно стальное лезвие, звучит резко, холодно и колко.

– Мои проблемы с наркотиками заключается только в том, что все вокруг постоянно говорят со мной о наркотиках.

– У тебя была передозировка.

– Нет, я пробовала новые обезболивающие. Купила что-то с примесью. Прокололась. Я сделала это только для того, чтобы унять боль от травм. Но с этим покончено.

Мне хочется верить ей, потому что в противном случае я сойду с ума. Не хочу контролировать каждый ее шаг, но если ей необходима жесткость из лучших побуждений, то Бейли напрашивается на неприятности, потому что я глаз с нее не спущу и прослежу, чтобы она ничего не употребляла.

– Тогда почему было так сложно придумать, что сказать? – я смеряю ее взглядом.

– Потому что мне стыдно из-за случившегося.

– И все же в тот момент ты позвонила именно мне.

– Прикинь. – Бросает раздраженный взгляд.

– Почему? – не отстаю я.

Она с усилием сглатывает.

– Потому что.

– Дамы и господа, представляю вам президента дискуссионного клуба. – Я медленно хлопаю, глядя на нее с усмешкой.

– Потому что твой номер оказался первым, который я смогла найти! – Она топает, как ребенок. – Это ничего не значит, ясно? Не надо искать скрытый смысл.

Я разрываюсь между желанием вывести ее на чистую воду и уйти отсюда.

Бейли издает вздох.

– Слушай, я уже с ума схожу в четырех стенах. Можно мне прокатиться?

Конечно, можно, Голубка. Да хоть трижды. На моем члене.

Мне правда пора перестать думать в таком ключе, когда я рядом с ней.

– Тебе теперь нужно разрешение? – Я щелкаю костяшками пальцев и присвистываю. – Как низко ты пала.

Она поджимает губы.

– Мама с папой сказали, что мне можно выходить из дома только в их сопровождении или в твоем.

Я цокаю.

– Кто бы мог подумать. Правду говорят, как начнешь, так и кончишь.

В детстве, наоборот, она обращалась со мной, как с тамагочи.

– В нашей с тобой ситуации никто кончать не будет. Я не настолько вне себя. – Она снимает розовую толстовку Nirvana, сминает ее в руках и бросает в меня.

Я ловлю ее, накидываю на лицо и, запрокинув голову, нюхаю, как извращенец.

– Тебе же хуже. А это пойдет в мою коллекцию фантазий для самоудовлетворения. – Я засовываю толстовку в задний карман джинсов – вот настолько я больше этой крохи.

Бейли, стоя в розовом спортивном лифчике, издает раздраженный рык, отчего ее пресс сокращается. Она и правда изменилась. Прежняя Бейли не рычит, не фыркает, не ухмыляется. Она только вежливо улыбается, суетится и сияет.

Я осматриваю верхнюю часть ее тела, пока взгляд не останавливается на пластыре на ее руке с фиолетовыми отметинами после капельницы. А затем замечаю следы по всему ее телу. Оно отмечено фиолетовым, черным и синим. За свою жизнь я повидал множество спортивных травм. Это другое. Хуже. Намного хуже.

Узлы в животе скручиваются все сильнее и туже, становятся больше, как резиновый шарик, и, кажется, вот-вот прорвутся через кожу. Даже если у Бейли нет зависимости от лекарств, она в зоне риска, потому что, должно быть, ужасно больно жить в ее теле. Пока она надевает голубое атласное платье, я говорю:

– Может, и хорошо, что Мэл и Джейми за тобой присматривают. Ты о себе не заботишься.

Бейли закатывает глаза. А Бейли никогда их не закатывает.

– А тебе об этом известно, потому что…

– Я не слепой. Взгляни на себя. Ты вся в синяках и ссадинах.

– Нет, это ты бредишь, – огрызается она. Ого. Ладно. Понятия не имею, кто эта девчонка и что она сделала с моей лучшей подругой.

– Что с тобой случилось? – Я хмурюсь. Да и с кем я вообще, черт возьми, говорю? – Ты была безумно успешной девчонкой. Гордостью Тодос-Сантоса.

– А ты считаешь, раз я работаю в поте лица, и это видно, значит, я уже не та? – выпаливает она. – Что ж, сообщаю: успех в элитной школе дорого обходится. Добро пожаловать в мир за пределами нашего детства, Коул. – Она наигранно разводит руками. – Успех дается кровью. А когда участвуешь в спортивных соревнованиях, случаются травмы. Тебе об этом, конечно, ничего неизвестно. Я ни разу не видела, чтобы квотербек хотя бы вспотел от напряжения. Что самое страшное, что с тобой случалось? Поцарапал коленку?

Охренеть можно. Да это прямо первоклассный нервный срыв. Как в дилетантски смонтированном, погано написанном реалити-шоу на кабельном. Я задумываюсь, не накрыло ли ее что-то вроде абстинентного синдрома.

Кем бы ни была эта девчонка, она все не унимается и смотрит на меня с насмешкой.

– Признай, Лев. Даже если я переборщила с тренировками, то не тебе читать мне нотации. Ты всю жизнь боишься сказать дорогому папочке, что ненавидишь футбол и хочешь поступить в летную школу. Ты трус. Просто хорошо это скрываешь. Кстати, когда ты ему признаешься?

Думаю, «никогда» – самое подходящее время.

Когда я не отвечаю, она морщится.

– Ты ведь скажешь ему?

Я стискиваю челюсти.

– Речь сейчас не обо мне.

Бейли запрокидывает голову и заходится невеселым смехом.

– О. Ух ты.

Для меня футбол – больная тема. Я силен в нем, но терпеть его не могу. А это все равно что быть актером с двадцатипятисантиметровым членом, который жаждет стать священником и дать обет безбрачия. То, что я могу, не значит, что должен. Но дело в том, что в Школе Всех Святых я представитель футбольной элиты во втором поколении. Мой отец играл. Старший брат Найт тоже играл. В прошлом году моя школьная спортивная куртка ушла с молотка за семь тысяч долларов. Сложно отказаться от такой любви. Признаться, я пристрастился к славе. Засудите меня, черт возьми.

– Прости, я на нервах. – Бейли устало потирает лоб.

На чем-то уж точно.

– Ты и правда какая-то… рассеянная, – мягко замечаю я, ведь, признавшись, что совершенно ее не узнаю, мало чего добьюсь. – Тебе что-нибудь нужно?

Она мотает головой.

– Только подышать свежим воздухом. Хочешь перекусить перед уходом?

– Жареными креветками с цуккини и гарниром из твоих выходок? – Я приподнимаю бровь. – Пожалуй, откажусь.

– Я буду хорошо себя вести. – Бейли одаривает меня скромной отчаянной улыбкой. – Пожалуйста? Мне просто нужно…

– Срочно поехать в реабилитационный центр?

Она устало улыбается, и мне кажется, я вижу проблески настоящей Бейли.

– Отдохнуть.

Я со стоном провожу рукой по коротким волосам.

– Черт. Ладно.

Мы спускаемся и едим приготовленную Мэл еду. Вкусно, но лучше всех на свете готовит Бейли. Главным образом потому, что за несколько месяцев до маминой смерти она каждый день навещала ее и записывала все ее рецепты, чтобы я не остался без своих любимых блюд. Она научилась готовить все, что меня радует: вафли (с корицей и финиковым сиропом), куриный суп с лапшой (сельдереем, сушеным луком и желтком), шоколадный торт (с добавлением яиц). Все фирменные блюда Рози Коул. Бейли привозила маму на инвалидном кресле на кухню и под ее присмотром готовила мое любимое блюдо, следуя подсказкам.

«Положи еще желток».

«Побольше соли».

«От щепотки петрушки еще никто не умирал, Бейлз».

Если можно устоять и не влюбиться в свою лучшую подругу, глядя, как она отчаянно спешит освоить рецепты твоих любимых домашних блюд, то не знаю, что еще может этому поспособствовать. Неудивительно, что я помешан на этой девушке. Все мое прошлое, мое становление – полностью в ее руках.

Однажды, когда Бейли уже уехала в Джульярд и формально мы перестали быть друзьями, она сорок минут проговорила со мной по фейстайму в три утра по восточному времени, пока учила готовить мамины вафли просто потому, что на меня нахлынула ностальгия и я не мог заснуть. На следующее утро у нее был важный экзамен, но ее это не остановило. В этом всегда и заключалась наша с Бейлз проблема. У нас ужасно получалось устанавливать границы в общении друг с другом.

Я смотрю через стол на девушку, которая полгода своей жизни ходила тенью за умирающей женщиной, чтобы я мог и впредь наслаждаться мамиными вафлями, и понимаю, что веду себя неразумно. За последние полгода двое ребят из команды очнулись в реанимации после слишком бурной вечеринки, и тренер ничего толком не сказал по этому поводу. Пока показывают результат – они в шоколаде. Бейли приняла ряд неправильных решений, но не могу отрицать, что жить на высоченном пьедестале, должно быть, довольно утомительно, да к тому же одиноко. Мне ли не знать – нас обоих считают «безупречными».

У нее травмы от занятий балетом. Что с того, что она немного переусердствовала с лекарствами? Кто я такой, чтобы судить?

Я протягиваю руку через стол и беру ее ладонь. Сжимаю. Она проводит большим пальцем по моим костяшкам. По спине пробегает дрожь. Вот и негласное перемирие.

Доев, мы едем в YoToGo, где я покупаю нам огромные стаканчики замороженного йогурта, после чего мы отправляемся в наше секретное место в лесу. Наверное, сейчас самое время рассказать ей о Талии, но меня что-то останавливает.

Возможно, как раз то, что и рассказывать особо нечего – Талия просто моя постоянная половая партнерша. А может, все дело в том, что я потеряю толику надежды, если окажется, что Бейли все равно.

Ладно, всю надежду.

Наконец Бейли нарушает молчание.

– Они еще там?

Она имеет в виду двух горлиц, которых мы нашли много лет назад. Я киваю.

– У них на дереве висит жестянка с кормом. Я пополняю ее примерно раз в неделю.

Бейли откидывается на спинку сиденья, покусывая нижнюю губу.

– Как думаешь, почему у них никогда не было птенцов?

– Может, они одного пола. Может, один из них бесплодный. Может, у них платонические отношения. А может, они дорожат своей независимостью и не подчиняются устаревшим общественным нормам. Да и дети к тому же ужасно дорого обходятся.

Бейли хохочет, закрыв лицо ладонями.

– Я и забыла, какой ты забавный.

Я едва заметно улыбаюсь, но не стану показывать ей, как весь свечусь от ее слов.

– Думаю, они обе самки. – Она надувает губы. – Голубки.

– Мой косяк. – Я чешу покрытый щетиной подбородок. – Видимо, я спроецировал. Ну ты поняла.

– Не думала, что ты представишь все настолько буквально.

Мы смеемся, и, возможно, лед между нами еще не растаял, но точно тронулся.

Поразительно, как мы нашли этих голубей. Да в какой день. Это знак. Послание свыше. Обычно горлицы не водятся в Северной Америке, а значит, они откуда-то сбежали. Как и мы в тот день.

Мы паркуемся, а потом идем к нашему участку в лесу. Некоторое время назад я натянул огромный кусок брезента между четырьмя дубами, привязав его к стволам, и теперь у нас с Бейлз есть огромный гамак, на котором можно проводить время. Примерно три с половиной на три с половиной метра. На нем всегда полно листьев и грязи, и это тот исключительный случай, когда Бейли не прочь утратить безупречный вид. Когда мы на природе.

Мы забираемся на брезент.

Бейли облизывает ярко-зеленую ложку.

– Что у тебя нового?

У меня постоянная подружка, и каждый раз, когда трахаю ее, то думаю о тебе, а это, пожалуй, мой самый поганый поступок в жизни. Папа с Найтом подталкивают меня играть в футбол в колледже. А стоит мне подумать, что с тобой что-то не так, то хочется пырнуть того безликого безымянного ублюдка, который продал тебе эти таблетки.

– Да все по-старому. – Я разгрызаю замороженную вишню. – Как Джульярд?

– Невероятно. – Ее глаза – словно два блестящих снежных шара. – Там так много талантов и вдохновения. Город славится своей культурой. Я каждые выходные хожу на разные выставки, а дважды в неделю занимаюсь с одиннадцатиклассником из малообеспеченной семьи в Гарлеме. А еда, Лев! – ахает она. – Нью-Йорк – настоящий рай для гурманов.

– Мама говорила, что Нью-Йорк – ее любимый город, – делюсь я. – Там они с папой начали встречаться. Думаю, они переехали сюда потому, что она хотела быть ближе к тете Эмилии.

Бейли улыбается, и впервые за день я узнаю девчонку, которая учила меня завязывать шнурки и бросать плоские камешки по поверхности реки возле нашего дома.

– Я постоянно об этом думаю, – тихо говорит она. – Помнишь, твоя мама рассказывала, как твой отец скупил для нее все розы во всех цветочных магазинах в районе?

– Да. – Кажется, от улыбки у меня вот-вот треснет лицо. Бейли краснеет, прикусывая нижнюю губу белыми зубами.

– Пару месяцев назад я ходила на ту улицу посмотреть, не закрылись ли еще цветочные магазины. Четыре из пяти работают. Я купила несколько букетов в каждом магазине и отправила маме. Она положила их на могилу Рози.

– Так это была ты? – Я удивленно вскидываю брови. – Папа подумал, что у нее был любовник. Видела бы ты его припадки.

Бейли безумно хохочет.

– Ты же шутишь, да?

– Немножко, – смеюсь я.

– Тьфу! Я думала, что сказала тебе. К девятнадцати мои умственные способности должны были достичь пика.

Бейли совершает приятные поступки, повинуясь искреннему желанию, а не потому, что хочет признания. Еще год назад я бы взорвался конфетти из красных сердечек от ее откровений. Но она уже не та девушка, что год назад.

– Спасибо, Голубка. Это был красивый жест. – Я кулаком подталкиваю ее руку.

Бейли прижимается плечом к моему плечу и крадет ложку моего замороженного йогурта.

– Не будь соплей, Леви.

– Ты хоть знаешь, что это? – Я приподнимаю бровь.

– А то. Временная проводка. Я изучала технику в углубленном курсе информатики, помнишь? – Она стучит себя по виску.

– Зубрила, – шепотом кричу я.

– Тупой качок. – Бейли показывает мне язык.

Мы оба притворно смеемся, хотя я бы предпочел зацеловать ее до потери сознания.

Словно по команде, оба наши голубка слетают с ветки и спускаются к нам. Персей и Андромеда. Имена выбирала Бейли. Как-то там связанные с великой безусловной любовью и совместным преодолением трудностей. Вот уж глупость, потому что эти гады бесплатно живут в гнезде, которое я собственноручно для них соорудил. Привилегированные поганцы.

У Андромеды, у которой, в отличие от Персея, нет синего цвета в оперении, к тому же недостает одной лапки, поэтому их легко отличить. Они садятся на край брезента, но не слишком близко. Птицы узнают и рады нас видеть.

– Я хочу слетать в Нью-Йорк перед поступлением в колледж, – говорю я, обращаясь к Бейли. – Побывать в маминых любимых местах. В ее старой квартире.

– Мы должны сделать это вместе! – Она расцветает, а мне кажется ужасно глупым строить планы с девушкой, которая мне больше не подруга и даже на саму себя уже не похожа. – Отправиться в тур де ЛеБлан. – Она виляет бровями, изображая ужасный французский акцент. – Часовня Святого Павла, Леди Свобода, места Лонг-Айлендского сражения… а здесь, дамы и господа, мадам Рози ЛеБлан задала жару мистеру Дину Коулу!

Я смеюсь, не сдержавшись. Теперь она снова похожа на мою лучшую подругу. Мы всегда были самыми неприметными. Дети-невидимки. Никаких проблем. Никаких скандалов. Безупречные оценки. Сумасшедшие результаты теста на проверку академических способностей: у меня 1560, у Голубки идеальные, блистательные 1600.

– Как ты вообще вышла на наркодилера? – Похоже, я никак не могу оставить эту тему.

Услышав мой вопрос, Бейли резко поворачивается ко мне и сердито раздувает ноздри.

– Разве это важно?

– Ты сейчас серьезно? – Я медленно моргаю. – Этот ублюдок разгуливает и толкает людям обезболивающие с примесью наркотиков. Да, думаю, это важно.

Бейли заметно поеживается.

– Я не расслышала его имени, и вообще дело было не на территории школы.

– А если он продает их другим людям? А если…

– О-мой-Маркс, может заткнешься? – огрызается она, а затем достает из кармана сигарету и закуривает, словно это обычное дело. – Не у меня генетическая предрасположенность к злоупотреблению запрещенными веществами. Хватит проецировать, Коул.

Вот она снова ведет себя как стерва. У меня голова идет кругом, но я начинаю отличать ее новую версию. В один миг она милая и нормальная, а в следующий – настоящая чертовка. Демонстрирует поведение человека, страдающего от зависимости.

К тому же она, черт возьми, всего на год меня старше. А не какая-то тетка тридцати с лишним лет, которая познала все суровые истины во вселенной.

Я стискиваю челюсти.

– В последнее время твое настроение мотает сильнее, чем вялый член во время похода в раздевалку. – Мой взгляд устремляется к горящему кончику сигареты. – И с каких пор ты куришь?

– С таких, когда нашла у Дарьи в комнате сигарету – наверное, Пенна, – и решила немного расслабиться. Что тебя не устраивает? – Она морщится, словно от меня дурно пахнет. – Ты первый предложил мне покурить, когда мы еще учились в школе.

– Так и было. – Я смеряю ее пристальным взглядом. – До того, как ты стала чертовой наркоманкой.

Все. Я сказал это. Озвучил открыто и не стану забирать слова назад. Достаточно всего раз взглянуть на нее, чтобы понять, что она, вне всяких сомнений, совсем другой человек.

Бейли с раздражением засовывает стаканчик из-под йогурта в мусорный пакет.

– Все. Хватит с меня допросов.

– Я хочу, чтобы ты помочилась в стаканчик, – выпаливаю я.

– Что, прости? – Такое чувство, что ее брови готовы взлететь со лба и наброситься на меня.

– Какие-то трудности? – манерно тяну я. – Я делаю это каждые два месяца. Могу даже во сне. И знаю лабораторию, которая выдает результаты анализов в течение шести часов. Докажи мне, что ты не употребляешь. Успокой мой разум.

– Твой разум не моя забота. – Выражение ее лица становится непроницаемым. – Учитывая твою наследственность, может, как раз мне стоит попросить тебя помочиться в стаканчик.

– То, что ты ведешь себя как стерва, не поможет тебе пройти тест на трезвость. – Я качаю головой. Прежняя Бейли никогда не была такой колючей, такой вспыльчивой. И никогда не курила. Называла обычные сигареты «раковыми палочками», а самодельные – «дурацкими палками». Что звучало несколько эротично, но не в этом суть.

– Да и ты, будучи заносчивым засранцем, не сумеешь снова стать моим лучшим другом.

Голубка совсем выжила из ума. Так я и понимаю, что она наркоманка. Моя бывшая лучшая подруга ни за что не стала бы говорить такие гадости. Она знает, что у моего старшего брата случилась передозировка, когда умирала мама. Она стала первым человеком, которому я доверил этот секрет, когда Луна мне обо всем рассказала.

– Если у тебя нет проблем с наркотиками, – цежу я сквозь зубы, – тогда почему ты слетаешь с катушек от каждого моего слова? Почему выглядишь, как истощенная жертва болезни Викторианской эпохи? Почему у тебя зрачки размером с блюдца?

– Да потому что, когда меня выписали, мне дали…

Но я не даю ей договорить.

– У тебя два варианта: либо ты позволишь мне помочь, либо я умываю руки от этого бардака, и мы снова становимся чужими. Потому что смотреть, как ты себя разрушаешь, невозможно. Я видел, как умирает мой самый любимый человек на свете, и у нее не было выбора. Не она себя до этого довела. Я не позволю тебе убивать себя на моих глазах. Поняла?

– Прекрасная речь. – Бейли спрыгивает с брезента, и Андромеда пролетает над ее плечом. Отряхнув колени, она озирается вокруг и задирает нос. – Я готова ехать домой, рядовой Болван.

* * *

Чертовы наркотики. Она просто взяла и достала чертовы наркотики.

Мысли вихрем проносятся в голове. Всю обратную дорогу мы не говорим друг другу ни слова. Высадив Бейли, я иду домой.

Чувствую себя отвратительно. Если с Бейли все в порядке, то я – летчик-истребитель. Которым, к сожалению, никогда не стану, потому что папа с Найтом наседают, чтобы я пошел в профессиональный спорт, и, скажем так, остался в живых.

Избегать чего-то из страха – совсем не в ее духе. Нормальная Бейли помочилась бы даже в кувшин для молока, лишь бы доказать, что я не прав. Я открываю дверь и бросаю спортивную сумку у входа. Папа расхаживает по террасе, плечом прижав к уху телефон. За стеклянным дверями его голос звучит приглушенно.

– Лев пришел. Я тебе перезвоню, Дикс.

Раздвинув двери, он заходит с кухонным полотенцем, перекинутым через мускулистое плечо. В руке у него тарелка с горой сочных стейков. Папа – привлекательный мужчина средних лет. А еще руководитель инвестиционной компании. Он мог бы заполучить любую, кого только захочет. Однако он, судя по всему, хочет до следующего столетия держать во френдзоне биологическую мать Найта – Дикси, и жить как монах. А еще он называет ее Дикс, что звучит не слишком приятно. Я не великий романтик, но никогда не стал бы называть ту, кого хочу трахнуть, Дикс. Да и любыми другими гениталиями.

Может, я ни черта не знаю. Возможно, он поспешил повесить трубку, потому что они занимались сексом по телефону и на самом деле регулярно трахаются. Надеюсь, дело в этом. Но непохоже, что папа готов отпустить прошлое. Когда мама умерла, вместе с ней похоронили и его сердце. Теперь у него в груди огромная дыра. И похоже, единственное, что хоть как-то ее заполняет – мои занятия футболом.

– К чему такая скрытность? – Я беру маринованный огурец из салата и кидаю в рот.