Читать книгу "Бородатый регламент"

Глава 3

Аня

Две недели ада.

Руслан Ульянов ходит за мной как тень. Нет, даже хуже, как хорошо настроенная система видеонаблюдения с функцией распознавания лиц и морального осуждения. Иногда мне кажется, что, если я просто моргну не в том ритме, он это тоже зафиксирует и занесет в отдельную таблицу. С комментариями. И графиком.

Каждый мой отчет, каждое письмо, каждое движение под контролем. Он сидит в конце опенспейса в своем стеклянном аквариуме и смотрит. И самое раздражающее – я чувствую этот взгляд даже тогда, когда не вижу его. Как будто он не глазами смотрит, а каким-то внутренним сканером. Даже когда я в туалет ухожу, он краем глаза фиксирует тайминг.

Я эксперимент провела. Взяла телефон, поставила таймер и пошла. Вернулась через три минуты сорок секунд.

– Воронцова, – раздалось из-за спины, – у вас все в порядке?

Я тогда чуть не уронила кружку. Сердце реально дернулось, как будто меня поймали на чем-то незаконном. Хотя максимум, что я сделала – помыла руки и посмотрела на себя в зеркало с выражением «куда ты попала».

– Да, – говорю. – А что?

– Просто вы отсутствовали дольше обычного.

Руслан Дмитриевич сказал это спокойно. Просто констатировал факт.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.

В этот момент мне стало не по себе. Не потому, что он контролирует, а потому что он замечает. Слишком много и подозрительно точно.

И вот тогда я впервые подумала, что он не просто начальник. Он – Бородатый регламент. Идеально оформленный. Утвержденный. С подписью и печатью.

– Воронцова, почему в письме поставщику нет приветствия?

– Воронцова, отчет сдан на три минуты позже.

– Воронцова, ваша кофта не соответствует деловому стилю.

Две недели. Две недели он меня методично… не давил. Нет. Он меня выравнивал. Как криво повешенную картину, которая раздражает своим существованием.

А самое страшное – в какой-то момент я начала проверять себя. Перед тем как отправить письмо. Перед тем как встать. Перед тем как сказать что-то вслух. И это меня взбесило больше всего.

Вчера я не выдержала.

– Руслан Дмитриевич, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Вы хотите уволить меня за джинсы? Увольняйте. Но я лучше буду делать свою работу хорошо, чем ходить в платье и делать ее плохо. Выбирайте.

Внутри все сжалось. Потому что это был тот самый момент – либо сейчас меня «ставят на место», либо…

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я ждала лекцию. Про субординацию. Про корпоративный дух. Про то, что я – временное недоразумение.

Но он только ответил:

– Я выбираю результат.

И ушел. А я осталась стоять, как идиотка, с ощущением, что меня только что не победили. И даже не проиграли. Меня просто приняли. В расчет. И это было неожиданно.

С тех пор он перестал придираться к джинсам. Но не перестал смотреть.

Я ловлю взгляд Руслана Дмитриевича в переговорной, когда он думает, что я не вижу. В коридоре, когда мы расходимся в разные стороны. Он смотрит не как начальник, который ищет косяк.

Он смотрит…

Черт его знает, как.

Иногда – как будто оценивает. Иногда – как будто изучает. А иногда – как будто ему просто интересно. И вот это самое опасное. Вот тут начинается проблема. Потому что мне это начинает нравиться.

Нет, не так. Мне это начинает очень не нравиться – то, что мне это нравится.

– Ань, ты чего зависла? – Коля машет рукой перед моим лицом.

– А? Ничего. Думаю.

– О чем?

– О работе.

– Ага, – усмехается Коля. – Ты так на Бородатого регламента смотрела, будто работу в глаза увидела.

– Отстань.

Отлично. Еще и со стороны это видно. Просто прекрасно.

Бородатый регл… тьфу! Ульянов Руслан Дмитриевич.

И ведь самое обидное – это я виновата. Я это прозвище и запустила. Один раз ляпнула в столовой:

– У нас не начальник, а ходячий Бородатый регламент: все по пунктам, сноскам и подписью.

И все. Понеслось. Сначала тихо подхватили свои, потом – соседний отдел, потом, кажется, даже бухгалтерия. Пару раз пыталась это остановить, но было уже поздно. Регламент утвердили. Без права редактирования. Как обычно. Самые дурацкие вещи закрепляются быстрее всего.

И теперь он – Бородатый регламент.

Хотя… Если честно, Ульянову подходит.

Его черные волосы, аккуратная борода, карие глаза. Этот его идеальный костюм, который сидит как влитой. Как будто он родился сразу в пиджаке и с планом развития на пять лет.

И, черт возьми, это… красиво. Нельзя так выглядеть и при этом еще и быть компетентным. Это нечестно.

Господи.

Закрыв лицо руками, беззвучно хнычу. Мне начинает нравиться Бородатый регламент. Это уже диагноз. Причем хронический, судя по симптомам.

Яростно потирая лицо ладонями, протяжно выдыхаю. Пучок снова распадается, волосы лезут в глаза. Надо бы заколоть, но лень вставать и искать скрепку. Да и пусть.

– Воронцова, – раздается голос прямо за спиной.

Подпрыгнув на стуле, оборачиваюсь. Руслан Дмитриевич стоит в полуметре, смотрит на мой рассыпавшийся пучок и почему-то улыбается краем губ.

Как-то очень близко, спокойно и не так, как обычно.

– У вас волосы… – дергает он подбородком.

– Я знаю, – киваю, чувствуя, как щеки начинают гореть. – Сейчас заколю.

– Не надо.

– Что? – переспрашиваю, нахмурившись.

– Не надо закалывать, – повторяет он тихо. – Так лучше.

Так лучше. Эти два слова будто цепляются за кожу, остаются где-то под ней и начинают жить своей жизнью. А Ульянов разворачивается и уходит, не объясняя, что значит «лучше».

Приподняв брови, смотрю ему вслед и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Серьезно? Волосы? Мы сейчас обсуждали мои волосы? С ним? В рабочее время? Это вообще что было?

Коля смотрит на меня с открытым ртом.

– Ань, ты чего?

– Ничего, – говорю севшим голосом. – Просто… ничего.

Пауза.

– Ты сейчас покраснела, – добавляет он.

– Я сейчас тебя уволю, – огрызаюсь я.

– Ты не можешь меня уволить.

– Тогда морально уничтожу.

Коля довольно ухмыляется.

– Вот это я узнаю свою Воронцову. А то я уже испугался, что тебя твой Бородатый регламент сломал.

Фыркнув, утыкаюсь в монитор.

– Он не мой.

– Угу.

– Вообще не мой.

– Конечно.

Ну почему это звучит так, будто он мне не верит?

Открываю почту. Закрываю почту. Снова открываю. Но ничего не вижу, потому что в голове только одно: «Так лучше».

Я с усилием заставляю себя включиться в работу. Открываю отчет, начинаю править цифры, сверять данные, переписывать формулировки, и постепенно мысли выравниваются, становятся четче.

Работа – это спасение. В ней есть структура. Логика. Там никто не говорит тебе «так лучше» таким голосом.

Через десять минут я уже полностью в процессе: спорю с цифрами, ругаюсь на поставщиков в комментариях и почти забываю, как он смотрел на мои волосы.

Почти.

Чуть позже мы вместе с Русланом Дмитриевичем оказываемся в лифте. Естественно, одни. Потому что, если уж день решил подкинуть мне еще один сюрприз, он делает это максимально адресно. И, судя по всему, с чувством юмора.

Мы оба задержались на обед. Я – потому что решила «быстро допилить отчет». Никогда не верьте этим словам. Он – потому что, как выяснилось, тоже человек, а не встроенный в офис механизм.

Мы почти одновременно заходим в лифт и на секунду замираем, как два человека, которые не планировали оказаться в одном замкнутом пространстве.

Близость давит. Тишина звенит. Воздуха столько, что в нем теряются слова.

Он нажимает кнопку, а я делаю вид, что очень внимательно изучаю панель с этажами. Неловкость повисает между нами так ощутимо, что, кажется, ее можно было бы внести в отчет отдельной строкой.

Двери закрываются.

Лифт едет.

Едет.

И… останавливается.

Резко. С легким дерганием, от которого я хватаюсь за поручень.

Пауза.

Тишина.

Сердце делает лишний удар. Потом еще один. И я вдруг остро осознаю: мы вдвоем. В коробке. Без выхода. Великолепно.

– Отлично, – бубню. – Просто отлично.

Ульянов нажимает кнопку. Потом еще раз. Потом весь ряд.

Ничего.

– Вы застряли, – сообщаю я очевидное.

Он медленно поворачивает ко мне голову и выгибает бровь.

– Спасибо, Воронцова. Без вас я бы не догадался.

– Я стараюсь быть полезной.

Он достает телефон. Скосив глаза, заглядываю в экран. Связь – одна палка. Как символ надежды.

– Служба безопасности, – говорит он, дозвонившись. – Лифт между… да, застрял. Ждем.

Убирает смартфон в карман и протяжно выдыхает через нос.

Мы стоим.

Вдвоем.

В маленьком пространстве.

Слишком близко.

Я чувствую его запах – что-то спокойное, чистое, с едва уловимой нотой древесного. И это совершенно не помогает ситуации. Вообще.

Ощущаю, как начинает подкрадываться нервный смех.

– Ну что, – пихаю его локтем в бок, – план эвакуации у вас есть? Или будем ждать, пока нас найдут археологи?

Он смотрит на меня.

– У вас есть предложения?

– Конечно, – оживляюсь. – Можно попытаться открыть люк и выбраться через шахту.

– Нет.

– Можно покричать.

– Нет.

– Можно смириться и построить здесь маленькое общество. Я буду отвечать за креатив, вы – за регламенты.

Руслан Дмитриевич вздыхает.

– Воронцова.

– Да?

– Постойте спокойно.

Закусив губы, молчу секунд пять. Я стараюсь. Правда. Но…

– Я не умею спокойно, – выпаливаю, топнув ногой.

– Я заметил.

Пауза. Лифт тихо гудит. Мы стоим. Слишком тихо. И вдруг…

– Мяу.

Выпрямившись, отворачиваю голову, словно рассматриваю что-то интересное. Ну, конечно. Конечно. Куда же без него. Полный комплект абсурда должен быть соблюден. Боковым зрением вижу, как Руслан Дмитриевич откашливается и складывает руки на груди.

– Воронцова.

– Да?

– Это…

– Не я, – произношу быстро.

– У вас в сумке кот?

Неловко улыбнувшись, пытаюсь спрятать сумку за спину.

– Теоретически – да.

– Теоретически?

– Практически тоже.

Пауза. Он смотрит на меня так, как будто пытается пересобрать картину мира.

– Вы снова взяли кота в офис?

– Он сам захотел поехать утром, – оправдываюсь я. – Я просто не стала мешать его карьерному росту.

Кот снова мяукает. Руслан Дмитриевич медленно проводит рукой по лицу и крутит головой.

– Я не буду это комментировать.

– Спасибо.

– Я подожду, пока мы выйдем из лифта.

– Это разумно.

Замолкаю. Потом он вдруг усмехается. Очень тихо. Почти неслышно. Нахмурившись, смотрю на него.

– Вы сейчас улыбнулись? – не верю своим глазам.

– Нет.

– Улыбнулись.

– Нет.

– Улыбнулись, – повторяю уверенно. – Я видела.

Он пристально смотрит на меня в ответ и в его взгляде снова это… странное. Теплое. Не начальственное.

И от этого взгляда внутри что-то сдвигается. Ломается. Или, наоборот, становится на место – я не понимаю.

Под ребрами медленно разливается непривычное тепло, как будто кто-то тихо включил свет там, где обычно всегда было темно. Оно растет, расползается, цепляется за дыхание, сбивает ритм и заставляет меня неестественно остро чувствовать каждую секунду рядом с ним.

– Воронцова, – говорит Ульянов тихо.

– Да?

– Завтра. Без кота.

Фыркнув, закатываю глаза.

– Я постараюсь.

И сама не понимаю, почему в этот момент мне хочется пообещать что-то еще. Что-то большее. Глупость полная.

Лифт дергается и едет вниз. Двери открываются. Мы выходим, и я вдруг понимаю, что проблема не в том, что я застряла с ним в лифте. Проблема в том, что, если бы лифт застрял еще минут на десять, я бы, кажется, не сильно расстроилась.

А это уже совсем, совсем плохая новость.

Глава 4

Руслан

Вернувшись в кабинет после обеда, закрываю за собой дверь и сажусь за стол.

Открываю ноутбук. Смотрю в монитор. И вспоминаю, как я сказал Ане, что «Так лучше». Про волосы. Идиот.

Секунда – и вместо цифр снова она. Как будто мозг решил: «Нет, сегодня ты работаешь не с отчетами, а с последствиями своих решений».

Зачем я это сказал?

Прокручиваю этот момент один раз, второй, пятый, а потом и вовсе сбиваюсь со счета. Ее волосы, каштановые, длинные, выбившиеся из этого ее причудливого пучка, падают на плечи. Она их постоянно поправляет, но они все равно возвращаются, как будто тоже решили игнорировать правила. Как будто у них с ней один характер на двоих.

И я…

Я, человек, который делает замечания за отсутствие приветствия в письме, за три минуты опоздания и за кофту «не по дресс-коду», смотрю на нее и говорю:

– Так лучше.

Идиот.

Откинувшись на спинку кресла, провожу рукой по лицу.

Кожа горячая. Не от усталости, а от раздражения. На себя. На ситуацию. На то, что я вдруг начал говорить вещи, которые не имеют никакого отношения к работе.

Я – руководитель. Мне тридцать пять лет. У меня за плечами армия, управленческий опыт, десятки проектов, которые вытаскивали компании из состояния «мы не выживем» в состояние «мы процветаем». Я умею контролировать процессы, людей, риски.

Но, как выясняется, не собственный язык.

– Это пройдет, – успокаиваю сам себя. – Просто она не вписывается в систему, и это раздражает. Ничего личного.

Вру.

Все личное.

И это признание раздражает. Потому что личное – это неконтролируемо. А я не работаю с тем, что нельзя контролировать.

Каждый раз, когда я вижу ее, в этих джинсах с выцветшими коленками, в этой серой кофте, с этим ее хаотичным пучком, забываю, зачем подошел. Я смотрю на нее и думаю не о работе.

Я думаю о том, какая у нее шея, когда она откидывает голову, смеясь. Как она прикусывает губу, когда сосредоточена. Как у нее загораются глаза, когда она находит решение, которое никто другой не увидел. Как у нее меняется голос – чуть ниже, чуть тише, когда она говорит что-то действительно важное. Как будто в этот момент она становится серьезнее, чем хочет казаться.

Я не должен этого замечать.

Но я замечаю.

И это проблема.

Поднявшись из-за стола, выхожу из кабинета и иду к кулеру. Нужно отвлечься. Подставляю пластиковый стаканчик, наливаю воду. Простое действие. Понятное.

В отличие от Воронцовой.

Пока пью, смотрю в окно и вспоминаю о лифте. О том, как он остановился. О том, как Аня схватилась за поручень и сказала «просто отлично» таким тоном, будто это не чрезвычайная ситуация, а очередная глупость мира, с которой ей приходится мириться. Как будто она уже привыкла, что все идет не по плану – и это нормально. О том, какие безумные идеи она предлагала…

– Можно открыть люк и выбраться через шахту.

– Можно построить маленькое общество.

И, конечно же кот.

Закрываю глаза и ухмыляюсь.

У меня в отделе сотрудник носит на работу кота. И это не самое странное, что происходит. Самое странное – это то, что в тот момент, в том застрявшем лифте, мне впервые за долгое время было не скучно, не пусто и не предсказуемо.

– Мяу.

Я почти слышу это снова. Открыв глаза, свожу брови у переносицы. Нет, это уже воображение.

Надеюсь.

– Руслан Дмитриевич.

Медленно обернувшись, вижу Аню. Она стоит в метре от меня. Волосы распущены. Пучка нет. Она их сегодня так и не заколола.

И это сразу бросается в глаза. Словно вся остальная картинка становится фоном.

Задержав взгляд на секунду дольше, чем следует, откашливаюсь.

– Воронцова, – бубню. – У нас совещание через десять минут. Вы готовы?

– Всегда готова, – отвечает она, а в голосе слышится вызов.

Как будто она проверяет – скажу ли я что-то еще. Про волосы. Про нее. Про что угодно, кроме работы.

Мы идем вместе по коридору. Я смотрю вперед, на стены, на таблички, на что угодно, только не на нее. Это, как выясняется, сложнее, чем кажется. Потому что я чувствую ее рядом как-то уж слишком отчетливо.

Шаги в такт. Дыхание. И даже ее тепло ощущается невыносимо явно. Хотя, возможно, я это просто выдумываю.

В переговорной уже собираются люди. Мы садимся напротив друг друга. Открыв лежащую перед собой папку, делаю вид, что читаю документы.

Не читаю. Потому что чувствую взгляд.

Поднимаю глаза. Она смотрит.

– Руслан Дмитриевич, – наклонившись ближе, тихо произносит она, почти шепотом, чтобы никто не слышал. – Вы в порядке?

– В полном, – отчеканиваю.

– Вы сегодня пять раз смотрели на мои волосы. Я посчитала.

Пауза.

Сглотнув, откашливаюсь в кулак и не нахожу, что сказать. Аня улыбается. Той самой улыбкой, которая делает любую логическую цепочку бесполезной.

– Не переживайте, – добавляет она. – Я никому не скажу.

Я смотрю на нее.

Она все поняла.

И это проблема. Потому что теперь это не только в моей голове. Это между нами. И игнорировать это уже сложнее.

В этот момент в переговорную заходит начальник соседнего отдела, все начинают рассаживаться, начинается обсуждение.

Уткнувшись в документы, пробегаю по строчкам один раз, второй, третий, но… не улавливаю ни строчки. Потому что в голове звучит ее голос: