Читать книгу "Эндорфин"

Лана Мейер
Эндорфин

ЭНДОРФИН

«Любить – значит решиться быть уязвимым.»

– К.С. Льюис

ПРОЛОГ

– Ты не просто солгала мне, Мия, – говорит он, не оборачиваясь. – Ты подставила меня.

– Я не знала, что это вскроется таким образом! Дэймос, пожалуйста…

– Уходи, – обрывает он, и голос звучит так холодно, что я замираю.

– Что?

– Уходи из моей спальни, у тебя есть своя, – повторяет он, и каждое слово звучит как приговор. – И не показывайся мне на глаза. Мне нужно время подумать.

– Ты… ты выгоняешь меня? – шепчу я, и голос дрожит так сильно, что едва слышен.

– Я прошу тебя уйти, пока я не сделал то, о чём пожалею, – отвечает он жёстко. – Потому что прямо сейчас я не могу на тебя смотреть без того, чтобы не чувствовать отвращение. Не к твоему прошлому. К твоей лжи.

Слова разрывают меня изнутри, как осколки стекла, и я стою, качаюсь на месте, пытаюсь найти что-то, что могло бы исправить это, что-то, что могло бы вернуть его, но ничего не нахожу, только пустоту и боль, которая разливается по всему телу.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Стою перед ним, и внутри паника взрывается так сильно, что не могу дышать, потому что я не могу его потерять, не могу позволить ему отправить меня в гостевую комнату, как будто я – гостья, чужая, временная, а не единственная, какой я себя чувствовала рядом с ним на Мальдивах.

После того, как он смотрел на меня на закате.

После того, как держал мою руку по ночам.

После того, как я поняла, что подсела на него – на его тепло, на его присутствие, на ощущение, что рядом с ним я защищена.

Я влюбилась окончательно и бесповоротно, открыла ему свое сердце. Не могу дать нашему медовому месяцу закончиться так: в ярости, в обвинениях, в холоде. Мозг судорожно перебирает варианты: извинения не работают, он не слушает; слёзы не работают, он видел их и остался холоден; слова бесполезны, потому что всё, что я говорю, только разжигает его ярость сильнее.

Но есть ещё одно.

Последнее.

То, что всегда работало между нами…химия чувств.

Страсть, которая стирала границы, превращала злость в желание, заставляла нас забыть обо всём, кроме друг друга.

На Мальдивах, когда мы ссорились из-за его работы, из-за телефона, из-за того, что он не мог отпустить бизнес даже в раю, я просто целовала его, и всё вокруг исчезало. Он прижимал меня к стене, и мир переставал существовать. Руки дрожат, когда я медленно развязываю пояс халата, не отрывая взгляда от него, пытаясь поймать хоть искру того огня, который всегда был между нами, и ткань падает на пол, оставляя меня голой перед ним.

Беззащитной.

Отчаянной.

– Что ты делаешь? – голос Дэймоса остается холодным.

– То, что всегда помогало нам, – шепчу я, делаю шаг ближе, и пытаюсь вложить в движение всё, что у меня есть: соблазн, мольбу, надежду. – Дэймос, пожалуйста… мы можем… ты можешь взять меня. Как хочешь. Как угодно. Как ты хочешь.

Только не отправляй меня в гостевую.

Только не делай меня чужой.

Только не забирай то тепло, к которому я привыкла.

Я знаю, как это звучит – отчаянно, жалко, может быть, даже унизительно, но сейчас мне всё равно, потому что я не могу думать ни о чём, кроме одного: не потерять его.

Дэйм долго смотрит на меня, его взгляд скользит по моему телу: по обнажённым плечам, груди, бёдрам, и я жду, жду, что сейчас он сорвётся, схватит меня, прижмёт к стене, трахнет так, как делал это раньше, когда между нами была ярость и страсть, и всё станет как прежде.

Пожалуйста.

Пожалуйста, сорвись.

Покажи, что ты всё ещё хочешь меня.

Что я ещё важна.

Но он не срывается.

Вместо этого делает шаг вперёд. Медленный, контролируемый, и его рука поднимается, лениво хватает меня за грудь и сжимает – грубо, больно, без намёка на нежность.

Да.

Пусть будет больно.

Пусть будет грубо.

Лишь бы не холодно и равнодушно.

– Это так дешево, детка, – бросает он ледяным тоном, отпуская меня так резко, что я качаюсь на месте. – Очень дёшево, Мия. Ты думаешь, секс исправит это? – продолжает он, и в голосе столько презрения, что хочется исчезнуть. – Думаешь, если хорошо раздвинешь ноги, я забуду, что ты солгала мне?

– Дэймос, я… – голос ломается, и я не знаю, что сказать, потому что он прав, он чёртов прав, я правда думала, что секс исправит это, что моё тело – это валюта, которой можно заплатить за любовь.

Потому что это всё, что у меня есть. Когда я осталась одна, после смерти родителей, у меня практически ничего не осталось, кроме меня самой и кучи проблем.

– Ты реально шлюха, – обрывает он, и слово падает между нами как удар. – Ты сейчас готова продать своё тело за прощение. Как будто это валюта, которой можно заплатить за доверие.

Нагибаюсь, поднимаю халат дрожащими руками, закутываюсь в него, как в панцирь, который уже не защищает ни от чего, и чувствую, как слёзы снова текут по щекам, но теперь это не просто боль.

Это унижение.

Чистое, беспощадное, выжигающее всё изнутри.

ГЛАВА 1

Мия

Двери лифта распахиваются с колокольным звуком, и я выхожу, слегка шатаясь, будто пьяная, хотя трезвее не была никогда в жизни.

Лобби встречает меня белым светом, слишком ярким, режущим глаза. Мраморный пол под ногами ощущается холодным и скользким. Черт, только сейчас осознаю, что сбежала из пентхауса Дэймоса босая. Делаю шаг, ещё один, и понимаю, что не чувствую ног. Не чувствую тела. Только шум в ушах – монотонный и оглушающий, он разрывает голову изнутри.

Охрана окружает меня мгновенно, и сейчас я как никогда рада видеть своих бодигардов, поскольку меньше всего я хочу, чтобы Кайс добрался до меня не только по видеосвязи. Поднимаю взор на двух знакомых мужчин в черных костюмах. Их лица напряжены и внимательны:

– Мисс Вайс, вы в порядке?

Их голоса доносятся до меня словно сквозь вату. Я моргаю, пытаюсь сфокусироваться на них.

– Лифт заблокировался, я думала, что застряла надолго…

– Мы в курсе. Камеры были отключены, но причина не ясна: это технический сбой или попытка вновь причинить вам вред? Вы можете рассказать нам все подробности?

– Ничего не случилось. Свет в лифте погас, он остановился. Я словила паническую атаку в полной темноте, но после он начал двигаться вниз.

Я не собираюсь докладывать им всю правду. Это может спровоцировать Кайса на более звериные и активные действия. Честно говоря, я правда не знаю, как мне лучше всего поступить, чтобы сохранить свою безопасность. И, возможно…сохранить в безопасности моего ребенка.

Моего ребенка.

Я назвал его Михаил.

Господи, если это правда… если мой малыш, которого носила под сердцем семь месяцев, жив… я тогда вообще уже ничего не знаю об этой жизни. И я даже не знаю, правда это или нет.

Если это игры Кайса и психологическая уловка или манипуляция – то это очень жестоко. Несправедливо жестоко и бесчеловечно. Но от данного экземпляра можно ожидать что угодно.

– Вы уверены, что больше не произошло ничего подозрительного? – уточняет один из бодигардов, пока второй тихо переговаривается по рации.

– Я очень сильно испугалась. В очередной раз. На этом все…

– Мисс Вайс, вам необходимо вернуться домой, к господину Форду, – я отрицательно мотаю головой, прекрасно понимая, что даже в таком уязвимом состоянии я не хочу сейчас видеть Дэймоса. Я не могу принять его таким… таким жестким. Это небезопасно, это страшно. И однажды подобный мужчина уже причинил мне невероятную боль. Даже если Дэймос в десятки раз лучше Кайса аль-Мансура, он все равно не тот, кто мне нужен.

Я в этой жизни хочу одного – спокойствия, мать вашу. Надежности. Стабильности. И уравновешенного и здорового мужчину! Должен же быть в паре хотя бы один психически здоровый человек.

Стою посреди лобби, обхватив себя руками, и дрожь проходит по телу дикими волнами – от самого затылка до пяток. Не могу остановить ее. Не могу контролировать себя.

– Мия! – женский оклик прорезает шум в ушах.

Эвелина врывается в лобби – ее волосы растрёпаны, а глаза широко распахнуты, лицо бледное. Взгляд «подруги» хаотично скользит по мне, и я чувствую странное и незнакомое напряжение между нами.

– Ты жива?! Ты точно в порядке? – она почти бежит ко мне, руки тянутся к объятиям. – Боже, я думала… когда увидела, что с тобой что-то произошло на той улице… я себе места не находила. Но тебя окружила охрана, и я не подошла сразу. А потом тебя увезли, – тут же оправдывается девушка.

Эва останавливается в шаге от меня, и я вижу слёзы на её щеках. Настоящие? Или очень хорошо сыгранные? Я уже никому и ничему не могу доверять.

– Мия, с тобой всё в порядке? Скажи что-нибудь! Скажи мне.

Я изучающе смотрю на неё: на её обеспокоенное лицо и на дрожащие руки девушки, вспоминая нашу последнюю встречу в кафе. Как именно она позвала меня, именно в то время. Вспоминаю страшное покушение на мою жизнь и внешность… Что-то холодное вдруг сжимается в груди до нестерпимой боли.

– Это ты меня сдала? – шепчу я, и голос звучит чужим.

Эвелина замирает, и ее глаза становятся еще шире, челюсть слегка падает.

– Что?

– Я спросила, – повторяю я громче и чётче. – Это ты все подстроила?

Между нами возникает слишком долгая и напряженная тишина, охрана встает между мной и Эвой.

Я вижу, как что-то мелькает в её глазах – секундная заминка, микровыражение, которое она не успевает скрыть.

Страх. Или вина. Возможно, черт возьми, я себе придумываю…

А потом маска возвращается на ее черты, и вот она снова обеспокоенная подруга, абсолютно не понимающая, о чём речь.

– Мия, ты просто в шоке, – говорит она мягко, тянет руку ко мне. – Давай я отвезу тебя… тебе нужна поддержка по-настоящему близкого человека, а не своры бездушной охраны.

– Не трогай меня. Я больше не уверена, что могу тебе доверять.

– Это он промыл тебе мозги, да?

Она отдёргивает руку, словно я ее обожгла. Мы стоим, глядя друг на друга, и в воздухе висит невысказанное обвинение.

– Очнись, Мия! – голос Эвелины становится резче. – Ты думаешь, я… что?! Подстроила нападение? Серьёзно?!

Она делает шаг ближе, и я вижу, как лицо меняется и из обеспокоенного становится почти обиженным.

– Я была рядом, когда ты потеряла ребёнка, – произносит она тише, но каждое слово звучит для меня как удар хлыста. – Я держала твою руку в больнице, когда врачи сказали, что он не выжил. Я сидела с тобой ночами, когда ты не могла перестать плакать. Я была там. Где были все остальные? Никого не было рядом, только я. Как ты смеешь меня обвинять после этого.

Что-то дрогнуло внутри: словно она провела ледяным лезвием по моим старым шрамам и распорола их. Она права.

– Это не ответ на мой вопрос, – говорю я, и голос не дрожит больше. – Ты была в том кафе. Ты позвала меня туда. И женщина с кислотой появилась там не случайно. Я видела твое лицо…

– Я была в шоке! Не знаю, что ты там увидела на моем лице, но я точно не желаю тебе зла! – бросает Эвелина быстро. – Мия, послушай себя! Ты параноишь!

– Может быть, – киваю я. – А может, на это есть реальная причина.

Эва открывает рот, чтобы ответить, но тут в лобби входит Николь и быстро направляется к нам.

Эта непоколебимая блондинка как всегда очень спокойная и собранная: на ее фигуре красуется черное кашемировое пальто, волосы идеально уложены, лицо остается невозмутимым и слегка строгим.

Она быстро окидывает взглядом развернувшуюся перед ней сцену: меня дрожащую посреди лобби; Эвелину, застывшую в защитной позе; охрану, нервно переминающуюся в стороне.

– Мы уезжаем, – произносит Николь коротко и даже не обращается к кому-то конкретно, а просто констатирует факт.

Ассистентка Дэймоса подходит ко мне, медленно кладёт руку на спину, лёгким прикосновением направляя меня, но не оказывая давления.

Эвелина делает шаг вперёд.

– Подожди, я могу…

– Нет, – обрывает Ника, и в ее голосе звенит лёд. – Не можешь. Оставь ее в покое, пока я не приказала охране выставить границу более жёстким образом, – «адвокат дьявола» поворачивается к ней, и я вижу, как Эвелина сжимается под этим взглядом.

– Отойди, – бросает Николь тихо, но в тоне столько власти, что Эвелина послушно делает шаг назад. Николь ведёт меня к выходу. Я иду не оглядываясь, но слышу шаги за спиной.

– Мия! – раздается мне вслед голос Эвелины. Такой отчаянный, почти умоляющий.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь на человека, который реально поддерживал меня в самые трудные жизни.

Она стоит посреди лобби, и лицо её выражает странную смесь страха и чего-то ещё. Сожаления? Или расчёта?

– Посмотри на него трезво, – шепчет она, и голос эхом отдаётся в пустом пространстве. – Дэймос Форд. Посмотри, кто он на самом деле. Он тебя сломает. Пережует и выплюнет.

Я хочу ответить, но Николь тянет меня дальше, и мы выходим через двойные двери на достаточно прохладный воздух. Стоит отдать должное охране: мне уже принесли теплейшие угги, и мои ноги мгновенно согрелись натуральной шерстью.

Последнее, что я вижу, слегка обернувшись, это Эвелина, всё ещё стоящая в лобби, смотрящая нам вслед жалобным, почти слезливым взором. Но я больше не уверена ни в ком. Может ли предать тот, кого ты считал близким?

Смешной вопрос.

Кайс хотел детей больше жизни – и столкнул меня с лестницы на седьмом месяце.

Дэймос обещал безопасность – и чуть не сломал меня.

Эвелина клялась в дружбе – и, возможно, подставила меня под удар.

Все мы носим маски. И единственная правда, которую я усвоила: доверять нельзя никому. Даже себе.

ГЛАВА 2

Мия

Квартира Николь встречает меня приятной тишиной.

Не пустой, не той, что давит на барабанные перепонки. А глубокой, мягкой и обволакивающей, как горячее какао из автомата, которое она готовит мне, едва я переступаю порог.

– Сядь, – мягко шепчет она, и это не приказ, а теплая просьба.

Я послушно выпрямляюсь, хотя каждая мышца протестует. Всё тело ноет после пытки Дэймоса: уверена, что у меня найдутся синяки на бёдрах, саднящие следы от плётки на ягодицах, онемевшие запястья. Но сильнее всего болит там, где не видно. В груди. В районе сердца, которое я так опрометчиво отдала не тому мужчине.

Снова.

И не думаю, что я могу доверять Николь на сто процентов, но, по крайней мере, она кажется мне адекватной, хоть и слегка холодной. Ее очень сложно прочитать, как и Дэймоса – и честно говоря, иногда мне кажется, что такая девушка подошла бы ему гораздо больше.

Я слишком эмоциональная, дерзкая, неправильная, даже истеричная. Что тут сказать? А вот леди, сотканная с ним из одного теста, а точнее сказать – арктического льда, точно бы не приносила ему столько головной боли, сколько приношу я. Хотя, возможно, Николь кажется мне такой исключительно потому, что она «всегда на рабочем месте».

Я опускаюсь на огромный угловой диван, обтянутый серым кашемиром. Ноги подгибаются под меня автоматически, а все тело будто само сворачивается в позу эмбриона. После пытки Дэймоса все тело до сих пор ноет, но гораздо сильнее саднит в душе, в районе груди и сердца.

Николь исчезает на кухне, возвращается с подносом: кружка дымящегося какао, тарелка с сэндвичем, нарезанными фруктами и шоколадом.

– Ешь, – ставит передо мной на журнальный столик.

– Не хочу.

– Ешь, – повторяет она спокойно, но в голосе вновь звенит знакомая сталь.

Я беру сэндвич и медленно откусываю, но не чувствую вкуса. Жую его механически и так же автоматически проглатываю. Затем следует еще кусок и ещё.

Ника садится рядом, забирает мой телефон со стола, переключает на беззвучный режим, а потом свой. Потом запасной, что лежал в сумке.

– Сегодня никто тебя не достанет, – говорит она. – Ни Дэймос. Ни сумасшедшая с улицы. Ни кто-либо ещё. Поживешь у меня, пока у вас разлад.

– Это приказ Дэймоса?

– Чей же еще. Он не хочет, чтобы ты жила одна в отеле. И понимает, что тебе нужно отойти, – меня бросает в дрожь от мысли, что он успел посвятить ее в подробности нашей интимной жизни. – Самое безопасное место, кроме его квартиры, – моя, потому что она находится через дорогу от него.

– Он рассказывает тебе… эм, все подробности про нас? Он рассказал, что случилось? – задаю вполне логичный вопрос, потому что догадываюсь, что сразу после моего ухода Дэймос набрал Николь, чтобы она проследила за тем, чтобы я никуда не убежала. Почему не кинулся за мной сам? Вопрос остается открытым. Не то чтобы я готова его видеть, но все же.

– В общих чертах доложил суть дела. Без эмоциональной окраски, – отзывается Ника, и мне вдруг становится не по себе от мысли, что Николь в курсе всей нашей личной жизни. Интересно, она знает, какие отношения у него были до меня? Легенда гласит, что Дэймос не состоял в таких отношениях прежде, но я уже не уверена в том, что у него не было тайных девушек с такими запросами на домашних рабынь. – Сказал, что переступил черту. Что ты ушла. Что он облажался.

Я хмыкаю, и звук получается горьким.

– Облажался. Какое мягкое слово для того, что он сделал.

Возможно, мне стоит расспросить о нем Николь. Какого черта мне любопытно? Какого хрена меня волнует его душа и травмы? Почему я хочу разобраться в причине того, что он психически нестабилен?

Меня должна волновать только я и, возможно, мой существующий ребенок. А Дэймоса стоит вычеркнуть из жизни… но пока этого не получится, а вот из сердца точно.

Тишина растягивается между нами, тяжёлая и липкая. За огромными панорамными окнами раскинулась ночная Женева, представляя собой россыпь огней, отражающихся в чёрной воде озера. У этого города всегда такая холодная и безмолвная красота.

– Мия, – голос Николь звучит тише, почти осторожно. – Могу я сказать тебе кое-что?

Я киваю, не отрывая взгляда от города.

– Я работаю на Дэймоса много лет, – начинает она, и я чувствую, как напрягаюсь, готовясь к защите его поступков. Но Николь продолжает: – Видела его с десятками женщин. Короткие связи, ночь-две, максимум месяц. Он брал, что хотел, платил щедро, уходил без оглядки. Ни привязанности. Ни чувств. Любые отношения воспринимал как сделки.

Она смотрит на меня, и в её обычно невозмутимых глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– Но такого Дэймоса, как с тобой, я не видела никогда.

Сердце пропускает удар.

– Что ты имеешь в виду?

– Он звонит мне в три ночи, чтобы узнать, какие цветы ты любишь. Отменял встречи, чтобы скорее вернуться к тебе. До того, как ты попала в больницу, он провёл два часа, выбирая браслет для тебя в ювелирном магазине. Два часа, Мия. Дэймос Форд, который принимает решения за секунды. И вообще, лично никогда не выбирает девушкам подарки.

Что за браслет? Судя по нашим последним ролевым играм – он подыскивал мне подходящий ошейник.

Николь качает головой, и на ее губах появляется призрак улыбки.

– Он сильно влюблён в тебя. Безнадёжно и патологически, но будет отрицать это до последнего и убегать от своих чувств. Такова его природа. Любые сильные эмоции, привязанности страшат Дэймоса куда больше, чем мысль о крахе всей его идеально выстроенной империи.

Ее слова обжигают, и я чувствую, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Все внутри меня сжимается, пылает, кричит настолько, что мне приходится сжать губы, чтобы не заорать от боли. И от ощущения несправедливости потому, что Дэймос поступает так… мучает нас обоих.

– Он даже тогда, на Пхукете, не стал наказывать тебя за твой проступок, потому что не хотел давать тебе своей эмоциональной вовлеченности. Обрубил на корню. Он посчитал, что любые энергозатраты на тебя станут началом его одержимости, и подавил в себе желание бежать за тобой и что-то доказывать, ставить на место. Но видимо… у него не получилось сделать это до конца, раз ты здесь. И в итоге именно ты оказалась его публичной девушкой. Хотя, Мия, поверь, на это место подходят довольно многие. Он предложил эту роль именно тебе, потому что вы встретились случайно и так сложились обстоятельства. И потому что хотел именно тебя, – в ее словах нет ни ревности, ни сожаления, только констатация факта.

Так странно: всегда думала, что Николь влюблена в Дэймоса. Это ведь классика жанра – ассистентки всегда влюбляются в своих горячих боссов. Но, кажется, у Николь еще более холодное сердце, чем у меня.

– Влюблённые люди не поступают так, как поступил он, – шепчу я, и голос ломается на последнем слоге.

– Влюблённые люди делают ошибки, – поправляет Николь мягко. – Особенно те, кто не умеет любить. Кто боится этого больше смерти.

Она наклоняется ближе, и я вижу в её лице что-то теплое и материнское, чего раньше не замечала за всей этой отточенной холодностью.

– Мия, я не говорю, что ты должна легко простить его.

Я киваю, проглатывая ком в горле.

– Но я расскажу тебе то, что знаю о нем. Не с целью оправдать его. Просто чтобы ты понимала, с кем имеешь дело.

– Хорошо, – выдавливаю я. Кажется, мне не придется даже расспрашивать Николь о Дэймосе: все самое важное она расскажет мне сама.

Ника делает глоток своего кофе, и я вижу, как она на секунду закрывает глаза, словно готовясь к чему-то тяжёлому.

– Ты знаешь, каким было его детство?

Отрицательно качаю головой, напрягаясь всем телом.

– Он особо не рассказывает.

– Потому что не хочет, чтобы его жалели. Не хочет быть уязвимым в твоих глазах, – Николь ставит чашку обратно на столик. – Его кровный отец – алкоголик. Он избивал мать годами. Дэймос пытался защитить её, но что может пятилетний мальчик против взрослого мужчины? Иногда, чтобы он не вмешивался, добрый папочка запирал его в темном чулане под лестницей…с тех пор, у него никтофобия.11
  Никтофобия – это иррациональный, устойчивый страх темноты. Человек с никтофобией боится не самой темноты как таковой, а того, что в ней может скрываться – угрозы, опасности, потери контроля над ситуацией.


[Закрыть]

Что-то холодное и острое сжимается в моей груди.

– А потом однажды отец принёс домой бутылку серной кислоты. Сказал, что если мать попытается уйти, он изуродует её так, что никто никогда больше на неё не посмотрит.

Воздух застревает в лёгких.

– Она попыталась, – продолжает Николь ровным, почти клиническим тоном, но я слышу напряжение под этим контролем. – Собрала вещи, взяла сына за руку. И отец попробовал выполнить обещание. На глазах у ребёнка.

Я закрываю глаза, но картинка всё равно всплывает перед внутренним взором. Маленький Дэймос: ему пять лет. Русые волосы, зеленые глаза, полные ужаса. Женщина, кричащая от боли. Запах горелой кожи. Шипение кислоты, разъедающей плоть.

– Что значит: попробовал?

– Как бы странно это ни звучало, но ее защитил друг семьи. Она не пострадала сильно физически… но навсегда изменилась внутри. Ей удалось посадить его в тюрьму, и, казалось бы, у Дэймоса после этого должна была начаться новая жизнь. Но его личный кошмар только начался: эта женщина начала менять мужчин как перчатки и разрушать себя. Она винила себя в том, что поступила с мужем так бесчеловечно, потому что любила его, несмотря на зверство, – голос Николь становится тише. – В сердцах она сказала сыну, что это Дэймос во всем виноват. Что муж после его рождения стал таким, а до этого он был идеальным.

Слёзы жгут глаза, но я не даю им пролиться.

– А потом его мать умерла, когда ему было пятнадцать.

– По какой причине?

– Стресс, переизбыток алкоголя, нездоровый образ жизни привел к печальному исходу, – отрезает Николь, оставляя некую недосказанность в этой истории. – После этого последовали приёмные семьи. Первая оказалась не лучше родной: он терпел побои и унижения. Вторая стала тихой гаванью полного безразличия, Дэймос там был просто источником государственных выплат. Третья – самая адекватная пара: довольно строгая и холодная, но хотя бы не жестокая. Они дали ему образование и все, что могли. Но, так уж вышло, не дали любви. Взрослых детей очень сложно полюбить, как родных. Но, наверное, они старались. Они близки, Дэймос испытывает к ним глубокую привязанность и благодарность за все, что они сделали.

Николь смотрит на меня, и в её взгляде столько горечи и понимания, что мне становится больно. Кажется, и у нее было непростое детство. Мягко говоря, у меня тоже: мои родители были потрясающими, но я слишком рано их потеряла, а для детской психики это настоящий крах.

Что ж. Подобное притягивает подобное: Дэймос собирает вокруг себя травмированных личностей.

– Он научился выживать через контроль, Мия. Контролировать окружение. Людей. Эмоции. Особенно свои. Потому что в его мире, если ты теряешь контроль – ты умираешь. Или кто-то, кого ты любишь, умирает вместо тебя.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

– Контроль для него – это броня, – добавляет Николь. – Без неё он снова тот пятилетний мальчик, беспомощный и сломленный. И когда ты вошла в его жизнь по-настоящему, когда он начал чувствовать… броня треснула. А он не умеет жить без неё.

– Это не оправдание, – шепчу я, и слёзы всё-таки прорываются, медленно стекая по щекам.

– Нет, – соглашается она, и в её голосе нет осуждения. – Не оправдание. Просто объяснение, почему он не умеет любить: его не научили.

Я представляю Дэймоса ребенком, и сердце мое сжимается так сильно, что больно дышать.

Но это не отменяет того, что он сделал со мной.

– Я не знаю, – говорю я сквозь слёзы. – Не знаю, что мне с этим делать, Ник. Что больнее – то, что он сделал… или то, что я всё ещё верю? Верю, что он может измениться. Что он больше никогда не причинит мне физического вреда. И морального тоже.

Николь молча и крепко обнимает меня, и я позволяю себе сломаться в её объятиях.

Хотя бы ненадолго.

***

Николь укладывает меня в гостевой спальне: комната оформлена в тех же сдержанных тонах, что и вся квартира. Белоснежное постельное бельё, тяжёлые шторы блэкаут, прикроватная лампа с мягким светом. Николь приносит мне свою новую пижаму – шёлковую, немного маленькую для моих форм.

– Ложись спать, – бросает она на пороге. – Завтра будет новый день.

Я быстро киваю, хотя знаю: спать не буду.

Дверь закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь одна в темноте. Включаю ночник, ложусь, натягиваю одеяло до подбородка и закрываю глаза.

И тут же вижу его.

Его руки на моих запястьях. Манжеты сжимаются, и это ощущается слишком туго, слишком больно. Я связана и беспомощна. Его член входит в меня жёстко и глубоко, без нежности. Я чувствую себя вещью, его игрушкой и объектом.

– Альпы, – кричу я. – АЛЬПЫ!

Но Дэймос не останавливается, проникая в меня глубже и глубже. Ещё толчок. Ещё.

Слёзы текут по лицу, смешиваясь с остатками макияжа.

Я резко просыпаюсь от того, что кровать проседает под чьим-то весом.

Сердце подскакивает к горлу, а все тело инстинктивно замирает. Внутри словно срабатывает древний механизм «замри или умри», выработанный эволюцией. В комнате темно, шторы блэкаут не пропускают ни луча уличного света, и я вижу только силуэт – мощный, широкоплечий, слишком знакомый.

Дэймос.

Его запах достигает меня раньше, чем я успеваю что-то сказать или сделать. Этот проклятый микс дорогого одеколона, кедра и чего-то чисто мужского, что въелось мне под кожу за эти недели. Мой организм реагирует мгновенно и предательски: по позвоночнику пробегает волна мурашек, дыхание сбивается, а внизу живота вспыхивает знакомое тепло.

Нет. Чёрт. Нет.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я в пустоту, и голос звучит хрипло от сна и непролитых слёз.

Он не отвечает сразу. Я слышу шорох ткани: он снимает пиджак, ботинки. Потом матрас снова проседает, и я чувствую, как он ложится рядом. Не касается меня. Просто лежит на спине, в нескольких сантиметрах, но это расстояние ощущается как пропасть и как ничто одновременно.

– Не мог, – говорит он наконец, и в его голосе столько усталости, что что-то сжимается в груди. – Не мог оставить тебя одну. Не сегодня.

– Это Николь подстроила и пустила тебя? – спрашиваю я, уставившись в потолок.

– Нет, – короткий смешок Дэймоса звучит в ответ. – Она едва не вызвала охрану, сказала, что мне лучше подождать несколько дней. Конечно, она бы этого не сделала, она ведь работает на меня. Но у меня есть ключи от этого здания. Я владею частью акций строительной компании, построившей это здание.

Конечно. Как я не догадалась.

– Ты не можешь просто взять и вломиться в мою спальню, – говорю я, но слова звучат слабо даже для моих собственных ушей. – Это… это снова нарушение границ.

– Я могу, поэтому я здесь, – его дыхание ровное и глубокое. – Ты не брала трубку, – естественно, ведь мой телефон находится в режиме «не беспокоить». Я решил, что ты хочешь поговорить лично. И не мог заснуть, зная, что причинил тебе боль.

Мне нечего сказать ему в ответ. Я не знаю… многие девушки мечтают о мужчине, который будет держать их несмотря ни на что, никогда не отпустит.

С одной стороны, мое сердце тает, когда я чувствую, что Дэймос бегает за мной, с другой стороны – я знаю, какой болью это обернется, когда он вновь меня оттолкнет.

Дэймос Форд – как гребаный непредсказуемый океан: никогда не знаешь, когда прилив, когда отлив, когда десятибалльный шторм или нагрянет цунами.

Мы лежим в темноте, и тишина между нами такая плотная, что кажется, её можно потрогать. Его рука аккуратно ныряет в мои волосы, медленно перебирает пряди. Так успокаивающе, почти гипнотически. Я чувствую, как вдруг понимаю, что тело предательски расслабляется, несмотря на бурю эмоций внутри.

– Можно мне… – начинает Дэймос тихо, и голос звучит хрипло, – можно мне позаботиться о тебе?

Я замираю.

– Что ты имеешь в виду?

– Твоя рука все еще в ожоге, а на твоем теле наверняка остались синяки, – он на мгновение замолкает. – Те, что я оставил.

Сердце сжимается. Я чувствую, как он осторожно проводит пальцами по моему запястью: там, где манжеты впивались кожу. Это касание лёгкое, почти благоговейное.

– Дэймос…, – убеждена, что должна оттолкнуть его и прогнать к чертовой матери.

– Позволь мне, – почти умоляя, шепчет он. – Пожалуйста. Я не прошу прощения. Я прошу… позволь мне увидеть, что я натворил. Может быть, так я пойму и осознаю.

Грудную клетку рвет изнутри от этих слов. Я не знаю, почему киваю. Может, потому что слышу настоящую боль в его голосе. Может, потому что сама хочу, чтобы кто-то позаботился обо мне хоть раз.

– Хорошо, – шепчу я.

Он включает второй прикроватный ночник, и мягкий, приглушённый свет разливается по постели, но я всё равно щурюсь. Детально вижу его лицо: такое осунувшееся и подавленное выражение, с залегшими тенями под глазами.

Дэймос приближается и помогает мне приподняться и сесть удобнее. Его руки дрожат, когда он осторожно берёт мою забинтованную руку – ту, на которую попала кислота.

– Больно? – спрашивает он, глядя на белую повязку.

– Уже нет. Обезболивающие помогают.

Он осторожно целует кончики моих пальцев, прикрывая веки. Медленно. Нежно. Словно извиняется перед каждым.

Потом его взгляд скользит ниже и останавливается на моих измученных запястьях: кожа в этих местах красная, с тёмными отметинами.

– Господи, – выдыхает он, и я вижу, как что-то дрогнуло в его лице. – Мия…

– Не надо, – прошу я. – Не смотри так.

– Как?

– Как будто ты убил кого-то.

– Я убил, – его голос жёсткий. – Доверие. Твоё доверие ко мне.

Мы вновь замолкаем, потому что мне нечего сказать ему в ответ. Он действительно разрушил мое доверие и то зарождающееся к нему тепло, которое я не должна ощущать к человеку, купившему мое время и тело.