Читать книгу "Дотла"

Глава 4

Некоторое время я стоял, прислушиваясь к тишине за стенами избы – но все было тихо. Слишком тихо. Ни крика, ни ругани, ни даже ударов. Гребаный упырь в избе не услышал, как я убирал его псов. Но эта тишина была хуже любого грохота. Она леденила душу.

Кровь на щепке была теплой и липкой, она медленно стекала по пальцам, смешиваясь с потом и грязью. Я сжал окровавленное дерево так, что суставы побелели, чувствуя, как занозы впиваются в мою ладонь. Вернулся к колоде, засунул щепку за пояс – на всякий «пожарный». Она влажно прилипла к мокрой от пота рубахе.

Пальцы обхватили рукоять топора – тяжелого, массивного, с широким лезвием, тускло поблескивающим в лунном свете. С ним я вернулся к избе и, затаив дыхание, заглянул в освещенное окошко. Картина, которую удалось увидеть, меня не обрадовала, а вогнала в сердце еще одну ледяную иглу.

В углу комнаты, на голых, выскобленных добела досках пола, неподвижно, словно сломанная кукла, лежала женщина. Мать Мишки. Еще не старая и, должно быть, прежде весьма симпатичная, если бы не чрезмерная худоба и синяки под глазами. Она не двигалась, её глаза были закрыты, и я не мог понять, дышит она или нет.

А на кровати... Сука! На кровати, лежа со спущенными штанами на извивающейся девчушке в разорванном платье и держа ее за горло мохнатой лапой, елозил здоровенный мерзкий мужик в атласной красной рубахе. Его пропотевшая спина вздымалась и опускалась в мерзком, животном ритме.

Молодая девушка, еще совсем девчонка, билась под ним беззвучно, хватая воздух открытым ртом. Ее глаза, залитые слезами, были неестественно широко раскрыты, полные такого немого ужаса и боли, что в мою собственную кровь будто плеснули раскаленного металла.

Ее губы были разбиты, скулы в кровоподтеках, а тонкие пальцы с обломанными ногтями из последних сил царапали атласную рубаху насильника, не в силах скинуть с себя эту тушу. Из горла девчушки вырывался лишь тихий сип – толстый упырь все сильнее и сильнее сжимал ее шею.

Её движения становились медленнее и слабее. Еще пара секунд – она перестала сопротивляться и обмякла. Ее руки безжизненно упали на перину, а полный ужаса взгляд уставился в потолок, медленно стекленея.

Сердце у меня в груди оборвалось, замерло и провалилось куда-то глубоко. Затем выскочило обратно, застучав, как бешеный паровой молот. Я понял, если не потороплюсь, эта тварь ее просто прикончит – задавит, как таракана, и даже не заметит.

Рукоять топора скрипнула в моих судорожно сжатых ладонях, когда я опрометью ринулся к двери, которая, к моему облегчению оказалась не заперта. В темных сенях я чуть не навернулся о какую-то хрень, попавшую мне под ноги. Но я как-то устоял на ногах, умудрившись ничем не загреметь и, не теряя ни секунды, ворвался в горницу.

Половицы под ногами скрипнули, да и я хрипло дышал, как загнанная лошадь. Но насильник не обратил на это внимания, полностью поглощенный своим мерзким делом.Его туша всё еще раскачивалась в мерзком ритме, тряся жиром. Он что-то хрипел, роняя слюни на потную рубаху, плотно натянутую на жирной спине.

Я не видел ничего, кроме этой спины. Не слышал ничего, кроме собственного пульса в висках и его хриплого сопения. Кровавая пелена застлала глаза, даже никаких мыслей у меня в голове не было. Была лишь ясная и холодная решимость.

Я взмахнул топором, рукоять которого лежала в моих ладонях как влитая и вонзил его в потную спину гребаного борова. Лезвие вошло глубоко, с хрустом перерубленных рёбер. Я даже испугался: не задел ли случайно сестрёнку?

Но, нет – урод был слишком грузным и толстым, чтобы я с одного удара сумел пробить его насквозь. Толстяк задрожал, его атласная рубаха мгновенно пропиталась темной, почти черной кровью. Я дернул топор, но выдернуть его не смог – слишком глубоко он засел.

Используя длинную рукоять вместо рычага, я повалил насильника набок, стаскивая его мерзко подрагивающую тушу с девчонки. А затем ногой кое-как столкнул его с кровати. Деревянная рукоять громко стукнула о половицы. Но моё всё внимание было приковано к хрупкой неподвижной фигурке на смятой постели.

Я рухнул на колени у кровати, руки мои тряслись.

– Сестрёнка! Господи, сестрёнка, держись! – хрипло бормотал я, сам не понимая, откуда брались эти слова.

Я наклонился к её лицу, пытаясь уловить хоть какое-то движение воздуха. Ничего. Затем мои пальцы коснулись её шеи, скользнули по влажной горячей коже, ища сонную артерию. Но под подушечками пальцев не было никакой пульсации, лишь тепло уходящей жизни и страшная, податливая хрупкость трахеи. Её глаза, все еще широко открытые, смотрели сквозь меня, в никуда.

Автоматизм, выработанный годами, включился мгновенно. Чему-чему, а реанимационным мероприятиям в своё время меня учили крепко. Я осторожно, но твердо запрокинул её голову, открывая дыхательные пути. Большим пальцем раздвинул её распухшие губы, проверяя, нет ли во рту препятствий. Чисто.

Глубокий вдох. Я зажал ей нос, своим ртом обхватил её губы и резко, с силой, вдохнул в нее воздух. Её грудная клетка, такая худая, что проступали ребра, поднялась. Я отстранился, давая сделать пассивный выдох. Он вышел со слабым пугающим сипением. Второй вдох. Грудь снова вздулась.

Затем мои руки нашли нужную точку – нижнюю треть грудины. Ладони, одна на другой, с переплетенными пальцами. Начал непрямой массаж сердца. Глубоко и ритмично, с четким интервалом, как вдалбливали до тошноты: тридцать надавливаний.

Ребра под ладонями хрустнули с противным звуком. Я почувствовал, как ломаю хрупкие кости ее истощенного тела, и внутренне содрогнулся, но не остановился. Так надо. Это цена. Если еще возможно её вытащить с того света… Воздух. Еще два вдоха. Снова тридцать надавливаний.

Кожа на ее шее и груди стала проступать синими, причудливыми разводами – посмертная синюшность, гипостазы. Кровь, перестав качаться сердцем, под действием тяжести стекала вниз. Я видел это, понимал, что это конец, но руки продолжали работать. Тридцать надавливаний. Два вдоха. Тело под моими ладонями было еще теплым, но это было тепло угасания, в котором уже нет огня жизни.

Я делал это снова и снова. Цикл за циклом. Пот заливал глаза, с губ стекала соленая смесь моей слюны и ее крови. В ушах стоял оглушительный гул, сквозь который пробивался лишь этот жуткий хруст под моими ладонями. Я не знаю, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Полчаса?

Наконец я остановился, обессиленно опустив дрожащие руки. Мои легкие горели, спину свело судорогой. Я снова приложил пальцы к ее шее, прищурился, вглядываясь в зрачки. Ничего. Абсолютная тишина. Ни единого признака жизни. Только неподвижность и нарастающая одутловатость на лице.

Она была мертва. Я опоздал. Все мои действия, весь этот ураган ярости и попыток её спасти – всё было напрасно. И тогда на меня обрушилось это. Волна такого всепоглощающего, физически осязаемого горя, что я чуть не рухнул на пол. Словно невидимый громадный кулак ударил меня под дых.

В горле встал плотный ком, сдавивший дыхание. Глаза застили слезы – не мои, чужие – Мишкины. На меня навалилось чувство полного, тотального крушения мира. Чувство вины, острое, как лезвие опасной бритвы. Я должен был прибежать раньше! Должен был защитить! Я – единственный, кто мог... Но не смог…

Это знание жгло изнутри, это отчаяние выворачивало душу наизнанку. Но сквозь этот шквал боли часть моего сознания, та, что была мной, холодно и отстраненно наблюдала. Я понимал: эти чувства, эта лава боли и вины – «фантомная» память реципиента, бывшего хозяина этого тела.

Это реакция Мишки, его «сознания» или «подсознания», все еще живущего в этих нервных окончаниях, в этом сжатом до боли сердце. Это его сестра. Его родная кровь. Его провал. Да и мой провал тоже.

Я закрыл ее глаза ладонью, заставив веки сомкнуться. Мои пальцы дрожали. А потом поднял голову и посмотрел на лежащую в углу Мишкину мать. И понял, что она тоже мертва. Я понял это по той неестественной, кукольной расслабленности её конечностей и по синеве, уже густо легшей на щеке, прижатой к полу.

Тишина в избе стала густой и окончательной, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и тихим предсмертным хрипом, всё ещё исходящим от недобитка на полу. Здоровый, гад – этот урод всё ещё дышал. Но, ему совсем недолго осталось – с такой раной в начале двадцатого века выжить нереально. Да и не оставлю я ему никакого, даже самого малого шанса. Такие нелюди вообще не должны жить и плодиться!

Волна чужого, всесокрушающего горя все еще билась во мне, пытаясь подточить мой дух и погрузить в депрессию. Но безуспешно. И пусть искренние Мишкины слезы текли по моим щекам, но сквозь эту пелену горя пробивался мой холодный и непоколебимый рассудок битого-перебитого жизнью старого ГРУшника.

Интересно, как непредсказуемо действует судьба – в своем родном мире я сумел спасти троих из пожара, а здесь уже у троих пришлось отнять их никчемные жизни. Ведь эти уроды без моего вмешательства так и продолжали бы творить беззаконие. Зато теперь горя в мире станет хоть на капельку, но меньше.

Что это, действие неизвестных мне законов мироздания? Три «плюс» на три «минус». Общий «баланс жизней» не нарушен, если не брать в расчет более сотни лет, разделяющих эти жизни… Да, я забыл еще три смерти: Мишки, его матери и сестры.

Но они, похоже, должны были умереть и так, и этак, с моим вмешательством или без. В этом случае ничего не изменилось.! Я мотнул головой, отгоняя кощунственные мысли. Нет! Этак я и в Господа Бога поверю. А в нашем насквозь вещественном мире действуют только физические законы. А как же тогда я сюда попал? Все просто – некоторые из законов нам просто еще не известны. Вот так, и никак иначе!

Теперь нужно было срочно обдумать мои дальнейшие действия. Раз Мишкины мать и сестра были мертвы, это развязывало мне руки и давало большую свободу действий. Честно признаться, они стали бы для меня тяжким грузом, ведь я бы их не бросил, поскольку чувствовал за них ответственность.

Теперь этой ответственности не было. Я был абсолютно свободен в своих поступках. А ты, Мишка, извини, что я не сумел… Но я старался изо всех сил! С осознанием этого факта Мишкино отчаяние стало понемногу отступать. И я, наконец-то, почувствовал себя – собой. Кстати с такой реакцией нужно будет научиться справляться получше – иначе можно обделаться в самый ответственный момент.

Итак, перво-наперво – нужно убираться подальше от Никольского. Думаю, в Питер. Но просто так уйти тоже нельзя – приедет полиция… Урядник или становой[1] – услужливо подсказала мне Мишкина память. Я оценил насколько это удобно, ведь вжиться в окружающее меня время будет намного легче.

Гибель сразу шести человек скорее всего на тормозах не спустят. Расследование точно будет. Значит, мне надо постараться сделать всё так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Я медленно поднялся на ноги, окидывая избу оценивающим взглядом. Трое подвыпивших скотов притащили беззащитных женщин. Что в этом удивительного? Да ничего. Обычное дело, подсказала мне память Мишки. Этот гребаный кровопивец – Фрол Кузьмич, постоянно такую дичь творил. Только до поры обходилось без трупов.

И никто ему против ничего не мог сказать – ведь благодетель же! От голодной смерти кажный божий год сельский гнилой народишко спасает. На него ж молиться надо! А бабы чё? Ну, утрётся одна-другая-третья, поплачет в подушку – так от них же не убыло ничё.

В общем, собрались упыри, попили, погудели, учинили бля… бесчинство. Так, наверное, будет рассуждать местный следак… э-э-э… полицейский пристав, которого пришлют. А что потом? Потом они могли и поссориться. Или просто, в пьяном угаре, устроить пожар. Бывает? Легко! Опрокинули коптилку…

Мой взгляд упал на керосиновую лампу, что стояла на столе, освещая горницу мерцающим, неровным светом. Еле слышно потрескивал фитиль. Вот и ответ: вот точно такую же и опрокинули. Сколько таких случаев в необъятной Рассее-матушке? Да не сосчитать!

План сложился в голове с кристальной четкостью: пережрались самогона, уроды. Началась драка, повода уже не узнает никто. Лампа опрокинулась. Горящий керосин разлился по полу, по половикам, по деревянным полам. Ослабевшие от побоев женщины тоже не смогли выбраться. Все сгорели. Концы в воду. Чистая, ясная, и неудивительная для всех история. Оставалось лишь все правильно обставить.

Я оторвал взгляд от лампы и взглянул через окно на улицу. Там, в лужах крови, у крыльца лежали два тела – мертвые «псы» кулака-мироеда. Прошка и Гришка-косой – вспыли в Мишкиной памяти их имена. Тяжелые, бездыханные, налитые свинцом здоровенные туши. А мне их еще надо в дом затащить... Не надорваться бы, ведь я сейчас натуральный задохлик, которого и ветром качает.

Сжал зубы до скрипа. Шагнул к дверям. Первым был Прошка – тот, кого я острой щепкой уработал. Ухватил его подмышки. Потянул. Сука, ну какой же он здоровый кабан! Слабая спина предупреждающе заныла. Ноги подрагивали, проскальзывая по траве.

Я был похож на мелкого муравья, волочащего в муравейник огромную мертвую гусеницу. Каждый шаг давался с хриплым стоном, вырывавшимся из горла помимо воли. Острый запах свежей крови ударил в ноздри, забивая вонь сивухи, дешевого табака и немытого тела.

Я тащил этого дохлого ублюдка, чувствуя, как трещит каждый позвонок и как «воет» от перенапряжения поясница. Казалось, еще немного – и хрустнет что-то внутри, или лопнет. Но вот и порог. Я перевалил тушу через него, едва не рухнув сам, и Прошка с с глухим мягким стуком бухнулся на половик. Так на половике я его в горницу и отволок.

Вдох-выдох. Руки дрожат. Ноги ватные. Спина горит. Но, надо иди, за второй тушей.

С Гришкой, к счастью, было полегче. Он был суше, костистее и куда меньше весил. Я волок его на крыльцо за ноги, а его голова мерно стучала по грязным ступеням крыльца. Тук-тук-тук, словно сам дьявол стучал в двери этой избы, просясь в гости.

В горле стоял ком от натуги, в висках стучало. Руки ходили ходуном, но я справился. Вся дохлая гоп-команда в сборе. Я рухнул на лавку, давясь кашлем и смотря сквозь пелену усталости на пять мёртвых тел. Да уж, круто началась моя адаптация в этом мире. Что же меня дальше-то ждёт, учитывая грядущие потрясения в стране?

Но, хватит рефлексий! Пока дело не сделано – совершенно не до философских рассуждений. Отдышался. Теперь нужно расставить эти «шахматные фигуры» на соответствующие «клетки доски».

Схватив Прошку под мышки, поволок его к столу. Усадил спиной к ножке, сунув в руку большую бутыль с самогоном. Пришлось разжимать окоченевшие пальцы и с силой вкладывать в них стеклянное горлышко. Потом занялся Гришкой-косым, которого пристроил возле Мишкиной матери.

После притащил с улицы колун, которым то был убит, и положил возле раздробленного затылка урода. Осмотрелся, прикидывая, как можно трактовать события, произошедшие в доме. По всем прикидкам выходило следующее: хозяин дома, насилуя, задушил Мишкину сестру, а Гришка-косой, удерживая обезумевшую мать, неосторожно свернул ей шею.

А ворвавшийся в дом и отчего-то рассвирепевший Прошка раскроил колуном голову подельника и зарубил хозяина дома топором. После чего вдрызг напился, опрокинул лампу со стола, и все сгорели. Так себе, конечно, версия – любой опытный сыскарь не оставит от неё камня на камне, но ничего другого устроить так быстро я не смог.

Если особо не приглядываться, был только один затык во всей этой истории – рана от щепки, которой я пробил Прошке глотку. Она была маленькой, «незаметной», и я надеялся, что мягкие ткани трупа в пожаре, который я сейчас устрою, сгорят дотла. Кто будет вглядываться? Может, и прокатит мой спектакль.

Закончив с «декорациями», я на скорую руку обыскал дом. Мне нужны были хоть какие-то средства для выживания. Особо много денег я у кулака не нашел, видимо он хранил их в каком-то тайнике, но что-то около трех сотен рублей я всё-таки умудрился экспроприировать.

По Мишкиным меркам это вообще была огромная сумма. Ведь рабочий в городе сейчас получал в среднем 35-40 рублей в месяц. Я нашел в сенях крепкий сидор, в который засунул хороший охотничий нож, краюху хлеба, несколько копчёных колбас, крупы и добрый кусок солонины, которые обнаружил в амбаре.

Туда же отправился и небольшой закопченный котелок – надо же будет в чём-то варить экспроприированную у кулака крупу. НУ, и ложку тоже не забыл. Но еще больше, прямо как родному, я обрадовался найденному у Фрола обрезу и патронам, которые упрятал в тот же сидор.

Так-то у чертова упыря хватало охотничьего снаряжения, но таскать его с собой было неразумно. Обрез – совсем другое дело. Итак, остался последний штрих – лампа. Я еще раз огляделся. Да, все как надо. Тяжело вздохнул и подошел к столу.

– Прости, Мишка, – хрипло пробормотал я, – что вышло так, а не иначе.

И опрокинул лампу на пол. Пламя с жадным шипением побежало по пролитому керосину, с жадностью накинулось на самогон, вытекающий из бутыли в руке Прошки. Затем стало лизать половики, взбираться по ножке стола. Языки огня потянулись к еще подающему признаки жизни телу гребаного упыря.

Я вышел на улицу, захлопнув за собой дверь. Вскоре из-под стрехи повалил густой дым, а вскоре рванет и жаркое пламя, которое скроет все следы, все свидетельства моего присутствия. Все, кроме пепла и обугленных костей.

Я сделал глубокий вдох. Воздух был холодным и чистым. Мишкина боль окончательно отступила, оставив лишь легкую, фантомную тяжесть на душе. Но это было ничто по сравнению с всепоглощающим чувством свободы. Я был жив. Я был молод. Я был свободен.

Повернувшись спиной к дому, который уже вовсю полыхал, отражаясь заревом в моих сухих глазах – норма слёз на сегодня уже выплакана, я зашагал прочь от горящего подворья кулака, навстречу своей новой жизни.

[1] Становой пристав и полицейский урядник – нижние чины и должностные лица уездной полиции в Российской империи (XIX – нач. XX вв.). Становой пристав возглавлял стан (несколько волостей), отвечая за порядок. Урядник (учреждены в 1878 г.) был его ближайшим помощником на селе, осуществляя надзор за сотскими и десятскими.

Глава 5

Сознание вернулось ко мне мучительной, раскалывающей голову болью. Сперва я не понял ничего: ни где я, ни что со мной. Сквозь сомкнутые веки бил яркий, но рассеянный свет. Воздух был густым, тяжелым и пряным – пахло дымом костра, полевыми травами и жареным мясом, от запаха которого, даже не взирая на терзающую меня головную боль, рот наполнился слюной, а в животе заурчало.

Я лежал на чем-то мягком, укрытый «лохматым» и грубым на ощупь одеялом. Под трещавшей, словно с крепкого похмелья, головой даже ощущались какие-то подушки. Где это я? С трудом разлепив веки, я попытался сесть, но мир поплыл, руки подогнулись, и я снова рухнул на подушки, издав тихий стон.

Только теперь до меня дошло, что я нахожусь внутри огромного шатра. Его высокий конусообразный свод поддерживал центральный шест, украшенный причудливой резьбой. Стены были сшиты из плотного, но основательно потертого на швах брезента и расшиты яркими, пестрыми лоскутами материи, образующими сложные, гипнотические узоры.

Сквозь прорехи в пологе пробивались лучи солнца, превращая частицы пыли, витающие в воздухе, в золотые танцующие спирали. Внутри царил уютный, обжитый хаос. На сундуках, окованных потертой медью, лежали расшитые золотой нитью подушки. С полок, сколоченных на скорую руку, свисали пучки сухих трав, связки чеснока и какие-то корешки.

Где-то в углу поблескивал медный таз, а рядом на грубой циновке стояли глиняные кувшины и деревянные миски причудливой формы. Из-за стенок шатра до меня доносились какие-то звуки: невнятная речь, громкий смех, ржание лошадей, и тягучий заунывный напев.

Голова раскалывалась, когда я попытался собрать осколки памяти в единую картину. Я, вроде бы, помнил все до мельчайших деталей. Как я, стиснув зубы, выбрался огородами из Никольского, петляя между заборами, падая в грязь, слыша за спиной громкий набат. Помнил пожарище усадьбы Фрола Кузьмича, зарево которого еще долго виднелось за моей спиной.

Помнил, как бежал через поля, спотыкаясь о распаханные борозды. Помнил, и как добрался до ближайшего леса. Помнил, как сумка с припасами и обрезом оттягивала плечо. Помнил, как всю ночь безостановочно шел, глубже и глубже уходя в чащу, стараясь убраться как можно дальше от неприветливо встретившего меня села.

Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустел сухой хворост, и каждый звук заставлял оборачиваться и вжиматься в землю в ожидании погони. Но никакой погони не было, да и не могло быть. Просто об этом вопили Мишкины чувства, которые я временами не мог мгновенно усмирить. Я шел, пока ноги не стали подкашиваться, а в глазах не поплыли черные круги.

Я помнил, как наконец выбрался на опушку и увидел, как первые утренние лучи окрасили восток кроваво-багровым светом. Это зарево напомнило мне пожар в усадьбе, и по спине пробежала ледяная дрожь. Я почувствовал, как последние силы покидают меня.

Ноги подкосились. Я рухнул на мокрую от росы траву, судорожно вцепившись пальцами в холодную землю. Я пытался подняться, но не мог. Перед глазами поплыла темнота, густая и бездонная, которая накатила и поглотила меня без остатка. И после – ничего. Лишь пустота и небытие.

И вот теперь я здесь. В этом странном, пестром шатре, среди незнакомых запахов и звуков. Я снова попытался приподняться на локте, и на этот раз мне это удалось. Как раз в этот момент тяжелая занавеска у входа в шатер откинулась, и в проеме, очерченная ослепительным солнечным светом, появилась высокая смуглая женщина, лет сорока, в длинной цветастой юбке. Ее темные, пронзительные глаза внимательно и без испуга изучали меня.

– Дэвла! Неужто очнулся, болезный? – произнесла она хрипловатым, мелодичным голосом.

[Дэвла! – Боже! (цыг.)]

– Похоже на то… – осторожно ответил я. – Долго я так… провалялся?

Кусочки мозаики наконец-то встали на свои места, и я понял, что нахожусь в цыганском таборе. Шатры, ржание лошадей, цветастая юбка женщины, да и сама внешность незнакомки – всё это подтверждало мои догадки.

– Трин дивэ́с, – ответила цыганка.

– Три дня? – догадался я.

– Да, – подтвердила она. – Думали, отходишь уж к праотцам своим. А глядишь ты – оклемался, чяво!

[Чяво – мальчик, парень (цыг.)]

– Жар плохой, лютый, тебя двое суток не отпускал, – сказала женщина, приблизившись ко мне и опустившись рядом на нары. Её движения были плавными и бесшумными. Она приложила прохладную ладонь к моему лбу, и от её прикосновения отчего-то стало спокойно, как в далёком детстве. – Бредил ты страшно. Кричал…

Она поправила повязку на моей голове, протянула руку и взяла глиняную кружку, стоявшую на низком деревянном сундуке.

– Пей! – Протянула она мне неказистую тару. – Это отвар. Он силы тебе вернёт, и боль успокоит.

Я благодарно кивнул и принял кружку. Подлечиться, действительно, не помешало б. Может, голова хоть немного пройдет. Горьковатый травяной напиток обжёг губы, но с каждым глотком по телу разливалось блаженное тепло, действительно унимая боль и разгоняя муть в голове.

Хрен его знает, чего она туда намешала, но я выпил «лекарство» до дна. Пока пил эту горькую тягучую жижу, еще раз осмотрелся. Шатёр был небогатым, но весьма уютным. На земле – пёстрые домотканые ковры и старые шкуры.

– А… а мои вещи? – спросил я, внезапно вспомнив про свой сидор в котором остался обрез.

– Не переживай, чяво, целы твои вещи, – кивнула женщина. – И сумка твоя, и… железо твоё. Никто из ромалэ ничего у тебя без спросу не возьмёт.

А вот это заявление мне показалось весьма странным, я эти вещи четко улавливаю. Она сказала «у тебя не возьмёт». Выходит, что у другого они бы легко взяли, совершенно не терзаясь угрызениями совести. Интересно, чем это я им так приглянулся, что у меня появились такие привилегии?

– Меня зовут Рада, – произнесла цыганка, прикоснувшись рукой к своей груди.

– А меня – П… Михаил… – с небольшой запинкой ответил я. Моё старое имя умерло вместе со мной там – в будущем. – Можно просто Миша, – добавил я.

– Странно, а в бреду ты именно с Мишей говорил… – удивила она меня. – Прощения просил, что семью его не смог уберечь – мать и сестру. – Она помолчала, глядя на меня своим пронзительным взглядом, будто пытаясь прочитать что-то сокрытое.

– Не знаю, – пожал я плечами, – отчего так вышло. Мои мать с сестрой действительно мертвы, – произнёс я, чувствуя, как вновь накатывает на меня Мишкина горечь от потери. – А что вообще со мной произошло?

– Мы нашли тебя в лесу, чяво, – ответила цыганка, – с пробитой головой. Ты был жив, но душа твоя держалась на волоске…

– А почему не бросили меня там, а решили выходить? – в лоб спросил я, решив сразу расставить все точки над «и». Как-то не вериться, что ромалы решили выходить полумёртвого чужака? Не то нынче время – каждый думает, как бы самому выжить.

– Речь не мальчика, но мужа, – удивленно произнесла цыганка, а я понял, что это явный прокол. Насчёт спасения – это ты у нашей шувани[1] спроси, – пожала плечами женщина. – Если бы не она… мы бы, действительно, просто проехали мимо – табору проблемы не нужны, – честно призналась цыганка. – Пока отдыхай, чяво, а я её сейчас позову. Выпей еще… – Она подлила в мою кружку еще отвара, а затем вышла, оставив меня наедине с гулом табора.

В её словах не было угрозы, и я постарался расслабиться. Я сделал ещё один глоток горького отвара, прислушиваясь к жизни табора за стенкой шатра. Эти звуки, смешиваясь с теплом от отвара, разливающимся по телу, вызывали странное чувство отрешенности.

Голова, действительно, уже почти не болела, тело слушалось, хоть и было слабым, как после долгой болезни. Но я уже полностью пришёл в себя и, если что, мог ужу дать отпор. Хотя, вроде бы, никто не собирался на меня сейчас нападать. И вообще, они могли бросить меня на произвол судьбы, но отчего-то не сделали этого.

– Шувани… – прошептал я тихо.

Это цыганское слово было мне известно. Значит, тут есть своя знахарка, ведунья. Та, что решила мою судьбу и не бросила умирать в лесу. Интересно, что она увидела во мне такого, что заставило её помочь? Неужели просто милосердие? Сомневаюсь – слова Рады о том, что «у другого бы взяли», не давали мне покоя. Здесь явно действовали свои, неизвестные законы.

Шатер приоткрылся, и в него бесшумно проскользнула невысокая худая старуха. Она была облачена в темные, многослойные одежды, а с шеи на цепях свисали амулеты из костей, камней и дерева. Её лицо было изрезано морщинами, как старый дуб корой. Но глаза…

Глаза были «бездонными», яркими и пронзительными, как глубокий зелёный омут. Они уставились на меня, как будто засасывая. И под этим взглядом я почувствовал себя абсолютно голым, словно вывернутым наизнанку. У меня неожиданно возникло такое ощущение, как будто она знала про меня всё.

Не говоря ни слова, она подошла к лежанке, её пальцы, сухие и легкие, как прутики, прикоснулись к моей голове, обошли туго замотанную тряпкой рану. От её невесомого прикосновения по коже побежали крупные мурашки. Я как будто почувствовал струящуюся от неё энергию. Не простая это бабка! Ох, не простая!

– Ну что, чяво, – её голос был скрипучим, и вызывал непонятную дрожь у меня в душе, – вижу, жить будешь. Силы вернулись?

– Спасибо вам, уважаемая! – с чувством поблагодарил я. – За то, что не прошли мимо…

Старуха хмыкнула, её лицо озарила кривая ухмылка. Она тихо уселась на край лежанки. Её движения были еще плавнее и бесшумнее, чем у Рады.

– Наша дорога не терпит мёртвых. Они могут привлечь зло. Но ты… ты не простой муло̀[2]. Я чувствую в тебе неведомую силу, способную перевернуть весь мир.

Я замер, чувствуя, как холодеют пальцы. Она говорила явно обо мне.

– Кто вы такая? – выдохнул я. – Колдунья?

– Да, шувани, – подтвердила старуха. – Та, что видит невидимое обычными смертными. Ты уже умирал… И это тело, не принадлежащее тебе – тоже. Но, тем не менее, ты всё равно жив. Значит, Высшим Силам что-то надо от тебя. А кто я такая, чтобы становиться у них на пути?

Она наклонилась ко мне ближе, и я почувствовал, как от неё пахнет горькой полынью.

– Пока отдыхай, дромари. Набирайся сил. Твой путь ещё не закончен. Он только начался.

[Дромари – путник (цыг.)]

Она так же бесшумно поднялась и вышла, оставив меня в оцепенении. «Ты уже умирал… И это тело, не принадлежащее тебе – тоже». Как она могла это знать? Никто, абсолютно никто в этом мире не мог этого знать. Но эта старуха «увидела» всё. С научной точки зрения это необъяснимо, как, впрочем, и моё появление здесь.

Жизнь табора за пределами шатра текла своим чередом, а я лежал и чувствовал, как моя незыблемая реальность раскалывается на части. Я схватился за голову, но не от физической боли (голова почти перестала болеть), а от попытки осмыслить сказанное.

«Неведомая сила»? «Перевернуть весь мир»? Мысли опять спутались, смешиваясь с дурманящим действием отвара. Я закрыл глаза, и перед ними поплыли кошмарные видения, преследующие меня еще в «прошлой» жизни. И мне пришлось основательно потрудиться, чтобы не сойти с ума.

Я не знаю, сколько прошло времени – час или несколько минут, когда шатёр снова распахнулся. На пороге стояла Рада. В её руках дымилась миска с густой похлёбкой.

– Ну что, виделся с нашей шувани Сайей? – спросила она, ставя еду рядом со мной. По её глазам я понял, что разговор с шувани не был для неё тайной.

– Виделся, – хрипло ответил я. – Она… много чего наговорила.

Рада лишь мудро улыбнулась.

– Сайя не говорит – она предрекает. Её слова – не просты. Но если ты их сумеешь разгадать – ты сможешь многое, чяво. – Она присела рядом. – Прислушайся к ней. Глупый не слушает, а умный – слушает и готовится.

– К чему мне готовиться? – с вызовом спросил я, впервые за долгое время чувствуя не страх, а знакомую ёдкую злость. – К тому, что я должен «перевернуть мир»?

Цыганка покачала головой, её серьги и монисто на груди мелко зазвенели.

– Ромалы[3] говорят: не человек выбирает дорогу, а дорога выбирает человека. Ты думаешь, ты здесь оказался случайно? Нет. Ты был приведён силами, неподвластными человеческому разумению. Для чего – время покажет.

Она встала, показывая на миску.

– Ешь. Сила нужна не только для тела, но и для духа. Завтра шувани поговорит с тобой снова. Она сказала, пора «открыть тебе глаза».

Фраза прозвучала зловеще. Я не был уверен, что хочу, чтобы мне «открывали глаза». Мне с лихвой хватало и своих собственных кошмаров. Но выбора, как обычно, мне не оставили. Что ж, я уже готов ко всему, что уготовила мне судьба.

Я машинально взял миску. Похлёбка оказалась на удивление вкусной и сытной. Да, цыганка была права – надо было набираться сил. Завтра мне предстояло выяснить, что эта старая колдунья подразумевает под словами «открывать глаза». И какую цену придётся заплатить за то, что они не прошли мимо моей бессознательной тушки.