Читать книгу "Дотла"

Теплая похлебка, густая и наваристая, поначалу вернула мне ощущение твердой почвы под ногами. Каждый глоток был глотком жизни, отгоняющим наваждение и призрачные страхи. Но сытость оказалась обманчивой. Едва я опустошил миску, как меня вдруг накрыла свинцовая волна усталости.

Веки стали невыносимо тяжелыми, мысли снова поплыли, на этот раз не от дурмана, а от перенасыщения. Я едва успел отодвинуть посуду, как провалился в черную, бездонную яму забвения, где не было ни кошмаров, ни старой колдуньи Сайи, ни всего этого безумного мира прошлого.

На этот раз мой сон был без сновидений и похож на «обычную» черную яму, в которую я провалился. Однако, полноценно выспаться мне не удалось – меня грубо встряхнули, жестко и болезненно вернув в жестокую реальность.

– Чяво! Миша! Вставай! Немедленно!

Голос Рады был сжат, как взведённая пружина, в нем не осталось и следа от вчерашней тихой рассудительности. Она безжалостно трясла меня за плечо, и в ее глазах, которые я успел разглядеть в полумраке шатра, стояла тревога.

– В чем дело, Рада? – попытался я протестовать спросонья.

В ответ она с силой сунула мне в руки мой же собственный вещмешок, с которым меня и нашли.

– Держи. Быстро, чяво! Тебе надо уходить!

Я машинально ощупал его содержимое. На ощупь всё было на месте: и завернутая в тряпицу еда, и холодный металл обреза, и горсть патронов к нему. Пока я приходил в себя, Рада уже засовывала мне в свободную руку пачку смятых шуршащих ассигнаций.

– Твои деньги…

– Часть возьмите себе… – Я попытался оттолкнуть ее руку, но цыганка была сильнее и настойчивее.

Она буквально насильно впихнула мне в пальцы пачку бумажек. Триста рублей, которые я экспроприировал в доме грёбаного Фрола Кузьмича. Целое состояние, за которое здесь, в таборе, наверное, могли бы и убить.

– Не надо – тебе нужнее! Бери и не спорь – так сказала Сайя!

– Рада, в чем дело? – наконец выдавил я уже более осознанный вопрос, сжимая в одной руке мешок, в другой – деньги, чувствуя себя полнейшим идиотом. – Ведь всё было хорошо…

Она на мгновение замерла, прислушиваясь к чему-то за стенкой шатра, а потом из нее посыпались слова, быстрые и отрывистые, как пули:

– Полиция. В табор прибыл отряд с урядником. Ищут того, кто убил пятерых человек и сжег усадьбу в Никольском. Им донесли, что мы подобрали какого-то раненного русского. Они уже здесь. Беги, пока тебя не нашли, чяво! Беги сейчас же! Даст Бог – еще встретимся! А сейчас – тебе надо уходить!

[1]Шувани (suvani): Цыганская колдунья, ведунья, способная лечить и прорицать.

[2]На цыганском языке «человек с того света» или «выходец из мира мертвых» чаще всего обозначается словом мулó.

Это понятие гораздо шире, чем просто «призрак»:

– Этимология: Слово происходит от причастия mulo – «умерший», «мертвый».

– Смысл: Так называют дух покойника, который по каким-то причинам вернулся в мир живых. В цыганской культуре верят, что муло может принимать человеческий облик или вид животного.

[3] «Ромалы» (от цыганского рома – цыгане) – часто используемое в литературе и речи обращение к цыганам, означающее «цыгане» или «свои люди». Это слово подчеркивает этническую принадлежность, самоназвание (мн. ч. – рома, ед. ч. – ром) и культурную общность этой группы, особенно распространенной в Восточной Европе и России.

Глава 6

Интерлюдия

Некоторое время назад

Двор представлял собой жалкое и устрашающее зрелище. От добротной когда-то избы остался лишь почерневший остов, как обглоданный гигантской зверюгой скелет. Крыша зажиточного дома, крытая дорогущим оцинкованным железом, провалилась, и сквозь обугленные балки и стропила просвечивало хмурое утреннее небо.

Среди пепелища, как черный надгробный памятник эфемерности бытия, высились массивная закопченная печь. Воздух был густым и едким, он вяз в горле привкусом гари, спекшегося мяса и еще чего-то сладковато-приторного, от чего на душе у присутствующих здесь людей становилось скверно.

Кое-где из-под груды головешек еще упрямо вился сизый ленивый дымок. По этому жуткому пепелищу осторожно, стараясь не испачкать в саже форму, двигались темные фигуры уездных полицейских стражей[1]. Они расковыривали палками пепел, что-то искали, временами перешептываясь друг с другом.

В центре этого ада, неподалеку от еще исходящих теплом развалин, стоял полицейский урядник – плотный мужчина с закрученными усами и властным взглядом. Рядом с ним, сняв шапку и нервно теребя в руках кончик своей седой жиденькой бородёнки, стоял сельский староста. Лицо его, испещренное морщинами, выдавало крайнюю степень уныния, но в прищуренных хитрых и умных глазах читалось любопытство.

– И много же, говоришь, у Фрола добра-то было? – допытывался урядник, сверля старосту грозным взглядом.

– Богат был Фрол Кузьмич, ваше благородие, – «униженно» склонив голову, проскрипел старик. – Крепко на ногах стоял. Хозяйство серьёзное поднял, да только лют был без меры, да прижимист и скуп… Почитай, чуть не больше половины села у него в должниках ходила. А он с них за это по три шкуры драл, как будто креста на нём нет. Вот народишко на него зубы и точил. Не удивлюсь, что кто-то в отместку ему «красного петуха» подпустил…

Немного поодаль от дымящегося и еще стреляющего огоньками сруба, слонялся по усадьбе молодой человек в слишком чистом для этого места пальто и с новеньким саквояжем в руках. Это был земской врач, присланный «с оказией» из уезда, засвидетельствовать факт смерти, а то и насильственной. Своего медикуса в волости не было.

Лицо «хосподина дохтура» (как поименовал его староста), еще недавно бывшего студиозом и не успевшее утратить юношеской мягкости, было немного бледным и слегка напряженным. Он то и дело поправлял на носу круглые очёчки и нервно облизывал губы. Однако, это не помешало ему внимательно разглядеть аккуратно разложенные на брезенте рядом с уцелевшим каретным сараем почерневшие и обезображенные останки пяти человек.

Запах здесь вокруг «угоревших» стоял такой «специфический», что молодому человеку несколько раз пришлось подавлять подступающую тошноту, отворачиваясь и делая глоток «свежего» воздуха. Несмотря на это, молодой доктор горел профессиональным любопытством, стараясь не упустить ни одной мелкой детали.

Он то и дело подходил то к уряднику, то к солдатам, стараясь говорить уверенным тоном, который у него, ну, никак не выходил.

– Господин урядник, позвольте обратить ваше внимание на несколько фактов, которые могут пролить свет на совершенное преступление и помочь вам его быстро раскрыть…

Урядник медленно, с нескрываемым раздражением, повернулся к доктору, непочтительно перебив его на полуслове:

– Молодой человек, вы трупы осмотрели? Вот и зафиксируйте сам факт смерти. А кто, как и почему – это уж моё дело. Понятно?

Доктор смущенно отступил, но ненадолго. Его взгляд вновь упал на обугленные останки.

– Но посмотрите, здесь, кажется, была травма черепа еще до возгорания... – Снова не удержался он, указав на раздробленный затылок одного из трупов.

Урядник опять поморщился – было видно, что он не хочет выискивать какие-то несоответствия. Здесь, в этой глуши, ему было куда проще списать все на бытовую пьянку и роковую случайность. Но чёртов докторишка никак не успокаивался! А ведь по приезду он мог легко озвучить свои предположения господину становому приставу, и тогда может не поздоровиться и самому уряднику.

– Начитаются бульварных романов, и строят из себя сыщиков! – тихо выругался полицейский. – Шерлок Холмс, доморощенный, выискался! Что вы хотели мне сообщить, милейший! – уже громче добавил он, подходя к брезенту с зажаренными телами, возле которых суетился молодой врач.

– Вот, извольте взглянуть, – дрогнувшим от волнения, но полным убежденности голосом заговорил доктор, указывая тонким пальцем в кожаной перчатке на страшные останки. – Обратите внимание на затылочную часть этого трупа. Она раздроблена, и это – следы удара тяжелым тупым предметом. Кровь и… и мозговое вещество… они запечены жаром, а значит, травма была получена до возгорания. Этот человек был уже мертв или, по крайней мере, смертельно ранен, когда огонь только начал распространяться… Нужно искать в пожарище орудие убийства…

Урядник, хмурый и недовольный, все же нехотя склонился над брезентом. Он молчал, тяжело дыша и с отвращением морщась от смрада. Его взгляд скользнул по указанному месту, и что-то в его глазах дрогнуло – упрямое нежелание видеть очевидное начало медленно отступать перед железной логикой фактов.

– И это еще не все, ваше благородие, – продолжал врач, обретая уверенность. Он перешел к другому, самому крупному из тел, опознанному старостой, как хозяин поместья. – А здесь… видите? – Он обежал скрюченное тело со спины. – У него рана – некоторые рёбра как будто топором рубили… Вон, даже невооруженным глазом видны повреждения на костях! – Он обернулся к уряднику, и в его глазах уже не было робости. – Господин урядник, я ответственно заявляю – это не несчастный случай. Это злодейское убийство, и, вероятно, не одного человека. Кто-то огнем пытался скрыть следы своего преступления.

Полицейский выпрямился. Он тяжело вздохнул, посмотрел на догорающие головешки, оставшиеся от дома, на почерневшие скелеты бревен, на толпу, затихшую в отдалении и с жадным, пугливым любопытством наблюдающую за их беседой. Его лицо стало серьезным и озабоченным. Прежнее раздражение исчезло, уступив место холодной служебной ответственности и дурному предчувствию.

– Ладно… Допустим, убийство, – процедил он сквозь зубы, снимая фуражку и проводя рукой по вспотевшему лбу. – Допустим, что даже вы правы, господин доктор. Только вот вопрос, – он бросил исподлобья тяжелый взгляд на молодого человека, – зачем вам это всё? Ваше дело – просто констатировать смерть…