Текст книги "Граф салюки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/graf-salyuki-81796.jpg)
Автор книги: Лариса Васильева
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
5. Сватовство
Варенька после расставания с графом тоже места себе не находила. Она поднялась к себе и металась по комнате, не могла ни сидеть, ни лежать. Ее переполняло счастье. И мысли у них были сходны. Сергей Иванович самый лучший человек в мире, считала она. Он и красив, и умен, и ласков, и весел, и добр не только к ней, но и к слугам – она не раз слышала, как он разговаривает с ними, спокойно давая указания. К тому же, богат. Она так же, как граф, думала, что господь милостив к ней, что, верно, не зря ей были посланы испытания – разлука с Нестеровыми, их предательство. Сейчас она им все простила. Если бы не они, она не встретила бы графа. Как правильно сделал Илья Михайлович, что отправил ее с Кукушкиным. Чем заслужила она такое счастье, такую любовь? Разве она, крестьянка, достойна графа? Дуся заглянула к ней в комнату.
– А что это ты, Варюша, одна, не выходишь из комнаты? Да ты прямо светишься, что случилось?
– Сергей Иванович нынче будет просить моей руки, – Варя аж подпрыгивала, сообщая эту новость Дусе.
– Ах ты, господи, да неужто! Вот радость, дождались… Давно я тебе говорила, а ты все слушать меня не хотела.
Варенька подбежала к ней и обняла, и расцеловала.
– Ах, Дусенька, как я счастлива! Только ты заранее никому не говори. И ужин принеси мне сюда, а то если я выйду, все сразу догадаются, да я и есть там не смогу.
Варенька пританцовывала, кружилась по своей комнатке. Вся лучилась от радости! Дуся принесла ей поесть, сказав, что у Вари болит голова. После ужина Семен Семенович вышел провожать гостей. Варя смотрела, как они прощались, как подали им коляску. Она все ждала у окна и наконец услышала голос Сергея Ивановича. Дальше оставаться в своей комнате она не могла, выскользнула через заднее крыльцо и через дыру в заборе побежала к березовой роще. Дуся лишь глянула ей вслед. Вот шальная, побежала, а как же благословение?
Граф специально пришел пешком, чтобы еще раз по дороге подобрать самые убедительные слова, чтоб ему не отказали. В тот момент, когда Варя выскользнула в сад, граф вошел в дом. Дуся его встретила сияющая, он понял, что Варя сказала ей новость.
– Проходите, сударь, проходите! Семен Семеныч, к вам его сиятельство, – она провела его в гостиную. – А Варенька опять пошла прогуляться…
И она отправилась звать хозяина.
– Сергей Иванович пришел…
– А что это ты так сияешь? Он тут каждый день бывает и уж с утра побывал.
– Свататься они будут… – не удержалась Евдокия.
Семен Семенович поспешил к гостю.
– Проходи, Сергей Иванович, проходи. А Варюха опять убежала, непоседа. И как не устает, только же верхом каталась, к ужину не вышла: сказали – голова болит… А теперь прогулка опять, значит, ей нужна, – пожурил Варю Семен Семенович. – Садись, Сергей Иванович, садись сюда, тут будет удобнее. Дуся, принеси-ка нам лафитничек да рюмки.
Разговор оказался недолгим, гость и садится не стал, прошелся по комнате, собираясь с духом. Евдокия сказала правду – Сергей Иванович с ходу попросил руки племянницы. Речь его была взволнованная, прочувствованная.
– Я понимаю, времени после похорон прошло мало, да и молода она совсем. Вы, наверно, беспокоитесь, может ли молодая девушка трезво оценить сейчас свои чувства, но я-то уже много чего повидал в жизни и могу судить здраво. Я ее люблю всей душой и уверен, что и она меня любит. Я убежден, что такие чувства невозможно сыграть, в ней ведь нет ни капли лжи – что на сердце, то и на лице. И обещаю, Вареньку не обижу, все сделаю для ее счастья. Да разве у кого поднимется рука обидеть такое чистое, такое искреннее, правдивое существо?!
Кукушкин выслушал слова Сергея Ивановича и просиял от радости. Да, он рад будет ее отдать, если граф согласится продать лесок. Воронцова покоробило это нелепое, неуместное условие. Но он лишь в недоумении кивнул в ответ.
– Точно, обещаете, продадите? – настаивал хозяин.
– Слово чести.
И тогда, давясь от смеха, Семен Семенович предложил ему забрать Варю просто так, без всякой свадьбы. Он рассказал, что Варька-то, просто крестьянка, изображала его племянницу. Что он выиграл ее в карты и приказал играть эту роль. Теперь дарит ему.
– Вы же говорили – сирота… – растерянно произнес граф.
– Да какое там, живы небось родители, пашут где-то на севере. Сестра моя как раз умерла, вот и пришло на ум, что, вроде как ее девочка осталась. Она даже из другой деревни. У друга выкупил, проездом. Ее да салюки. И ведь ни разу не проговорилась – хитра, бестия.
– Она так натурально все рассказывала о своем братце, о матери, батюшке…
– Да уж, молодец, артистка! Моя школа. Уж как я ее натаскивал, учил. Но смышленая, ничего не скажешь, смышленая. Да и росла в господском доме, оттуда все пошло. Можешь забрать ее сейчас же, она гуляет где-то в поле, встретишь и забирай! Вещи ее пришлю утром. Ну, как мой сюрприз? Лесок-то, не забудь, обещал. Поменялись, так сказать.
– Считайте он ваш.
Граф поклонился и ушел, не сказав больше ни слова. Не такого ожидал Семен Семенович, тем не менее, его радости это не испортило.
– Дусенька, новость у меня какая: лесок-то мой! – радостно вскричал он, лишь дверь закрылась за графом.
– Продает?
– Продает, продает! За Варюху.
– Что же, руки попросил?
– Просил, а я ему: а пожальте, примите презент, берите Варьку. А мне только лесок продайте. А он мне говорит: да бери его, этот лесок.
– Как презент? Варю подарил? Как подарил? Мыслимо ли, Семен Семенович, говоришь, племянницу подарить? Без свадьбы, что ли?
– Да какая там свадьба, какая племянница! Она же крепостная, выиграл я ее в карты. А теперь вот подарил.
Дуся так и села.
– Господи, вот горе-то.
– Какое же горе? Лесок он мне пообещал, а уж граф слова не нарушит, не такой он человек.
– А что же Варя?
– Варя? Не знаю. Я сказал ему, чтобы прямо сейчас и забирал, гуляет она где-то, как встретишь, говорю, так и забирай. Да ты что, не догадывалась разве, что она не родня мне? Я же видел, ты не поверила, когда я привез ее. Утречком вещички ее отвези, нам-то они ни к чему…
У Дуси на глазах показались слезы, она вышла на кухню. Варя для нее почему-то стала самой большой привязанностью в жизни, словно дочка. Ну что же, может, еще все и обойдется, будет и Варя жить при графе, как сама Евдокия живет при Кукушкине. При этой мысли слезы полились еще сильнее.
Семен Семенович ушел на псарню. Граф – салюки все ластился к сучке – дворняжке. Жаль было ее выгнать, умная псина, а уж давно пора. У дворняги была течка, и кобелька неудержимо тянуло к ней. Он так и вынюхивал ее. А она явно выделяла Графа.
– Эх ты, голубая кровь! Не чуешь, что ли, она тебе не пара, – укорял пса хозяин. – Подберу тебе достойную сучечку. Расшибусь, а найду салюки.
Он гладил мягкую тонкую шерсть черного с рыжими подпалинами Графа, а тот преданно смотрел ему в глаза и вилял длинным хвостом.
Ну вот граф и посватался… Но что это было за сватовство! В ярости шагал Воронцов к роще. Каких-то сорок минут назад он шел счастливый, собираясь просить руки девушки. Представлял очаровательное личико Вари, как она зарумянится, когда ее позовут, как смущенно опустит головку в ответ Семену Семеновичу. А сейчас его просто трясло от злости: второй раз наступить на те же грабли! Гнусная интриганка, хитрая, лживая лицемерка. Она играла свою роль прекрасно: когда он сочувствовал ее горю, потере матери, у нее слезы наворачивались на глазах, он отчетливо помнит этот момент, а ведь ее мать жива – здорова!.. Так подло играть его чувствами… Он готов был с радостью жениться на ней. Готовился оберегать ее от всех. Подлая тварь… Боже мой, как он хотел ее, как еле сдерживал свою страсть, боясь испугать невинную девушку. Подарок божий! Не бог ее послал, а черт! Да какой черт, ему и дела нет до чувств какого-то человека, – не черт, а Семен Семенович устроил этот спектакль! Из-за этого поганого леса, хитрый, жадный лжец. И она такая же. Гнев застил ему глаза. Он все шел по тропкам, высматривая эту дрянь. Потом в какой-то момент шагнул с тропинки в сторону за куст орешника и остановился помочиться. Уже поправляя одежду, граф услышал шаги. Навстречу ему шла она. Варя не видела его, она поглядывала в сторону дома и все ждала, что появится фигура Евдокии, – будет ее звать. В тот момент, когда граф вышел из усадьбы, деревья закрывали от нее парадный въезд в усадьбу, она его не заметила. Дойдя до куста, Варя остановилась, повернулась к нему спиной, огляделась. Потом, не поворачиваясь, сделала пару шагов в сторону – видимо, чтобы не поцарапать попку о ветки куста, и прямо перед ним подняла свое белое платьице, спустила панталоны и присела на тропинке. Она даже не сошла с нее, – чтобы не испачкать свои белые полотняные туфли травой… Граф не заметил комизма ситуации: она чуть не застала его за тем же самым занятием у того же куста. Сверху ее ягодицы не казались такими уж стройными, мальчишескими, какими виделись ему раньше. Теперь они представились похотливыми, развратными и влекущими. Его голова стала пустой, во рту пересохло. Дальше он действовал, словно одурманенный. В тот самый миг, когда она уж хотела подняться, он сделал шаг к ней и быстро наклонился, одной рукой ухватил спереди спущенные панталоны, а другой схватил ее сзади и подбородком придавил плечо. Варя вскрикнула, рванулась, но она была словно связана. Его правая рука ощутила капли мочи на волосках. Потом он упал на колени, прямо в ее лужицу, как-то ловко, одним движением выпростал свое «хозяйство» и в следующий миг…
Она закричала, пришлось закрыть ей рот рукой. Такого неистового желания он никогда не испытывал. Сейчас он был сильным диким самцом, может быть, орангутангом, берущим подвернувшуюся самку. Не надо думать о ее чувствах, заботиться об ее удовольствие, извиняться… Он сделал все очень быстро. Несколько движений, и все… Такой смеси ярости, ненависти и огромного удовольствия он еще никогда не испытывал.
Потом он заговорил:
– Тихо, тихо… Ты теперь моя. Семен Семенович подарил тебя мне, так что успокойся. Ты ведь хотела меня? Вот и получила… маленькая дрянь.
С этими словами он развернул ее перед собой и толкнул на траву. Варя больше не кричала. Она поняла, что он ей сказал. И на ее лице застыли ужас и омерзение. Она лежала перед ним со спущенными панталонами, не пытаясь прикрыться. Граф сдернул их совсем, и мял ее тело, гладил ноги, испачканные вверху кровью, впалый живот. Выпростал маленькую грудь из декольте, чуть порвав при этом платье. Впился в сосок. Его поцелуи причиняли ей боль, но он не хотел этого видеть. Его снова охватило желание, она не сопротивлялась… Он весь содрогался от наслаждения. Закончив, отдышался, поднялся и привел, по возможности, себя в порядок.
– Вставай, – распорядился он.
Варя все так же, не шевелясь, лежала перед ним. Ее руки вцепились в траву. Гримаса ужаса словно приклеилась к лицу. И он вдруг тоже ощутил ужас от содеянного. Воронцову стало стыдно, он поднял панталоны и натянул их кое-как на нее, поправил спущенные чулки, за руку поднял с земли, отряхнул платье. Ее платье выглядело даже лучше, чем его костюм. Колени у него были в грязи, а рубашка испачкана ее кровью.
– Ну, все, пойдем домой.
Варя, не отворачиваясь в сторону, вдруг согнулась и ее вырвало, рвота забрызгала ее подол и туфли графа. Он протянул носовой платок, но она словно ничего не видела. Тогда он сам вытер ей рот, потом свои туфли, за руку повел домой. После всего содеянного, при виде ее ужаса, он уж сомневался в своей правоте. Ведь убедился (таким зверским способом!), что она не была развратна, он у нее первый. Что же случилось с ним, почему он так озверел? Сейчас граф сам не мог поверить, что сделал такое с ней, ему стало жаль Варю. С каждым шагом он все больше ощущал потерю – безвозвратную потерю ее любви…
Потемнело, налетел вдруг ветер, роща зашумела, начиналась гроза. Он дошел с Варей до поместья уже под дождем, никого не встретив, – все попрятались от хлынувшего дождя и лишь уже в доме столкнулся со служанкой. Девка от удивления открыла рот, но так ничего и не сказала. Сергей Иванович провел Варю в свою спальню.
– Ложись, – приказал ей.
Она легла не раздеваясь. И он сам стал раздевать ее…
Совсем не так представлял он эту сцену вчера. Последние дни и особенно ночи ему все виделось, как привезет ее после венчания домой, как будет ласкать и снимать с нее одежду. И как она от его ласки перестанет стесняться и будет трепетать от его касаний и ждать, и торопить в душе. А может быть, ее подготовят служанки, разденут и с улыбками выбегут из спальни, а он вошел бы и увидел ее в одной прозрачной рубашке.
Как он так мог? Что с ним случилось, он словно сошел с ума. Всю свою жизнь, все тридцать лет стремился поступать честно, порядочно. Он ведь ничего не сделал своей лживой, развратной жене, хотя она-то заслуживала, и сейчас не назвал Кукушкина прямо в лицо мерзавцем. Он ублажал всех женщин, попадавших к нему в постель, а уж они не отличались высокими моральными достоинствами, раз приходили к нему, но вот так поступил с этой слабой, беззащитной девочкой. Сейчас он понял, что она была не виновна. Ей приказали молчать. Может быть, она и не играла никакой роли, просто она такая. Нельзя так играть грусть – так можно грустить, когда тебя оторвали от родных. Нельзя так играть любовь к музыке, так любоваться картинами, природой, если на самом деле равнодушна к ним. Так понимать и смеяться его шуткам и смотреть с таким восхищением и робостью. Единственная вина – она не призналась ему, что крепостная. Но как она могла ослушаться своего хозяина?! Ведь она не самоуверенная девица знатного рода. Всю жизнь ей внушали необходимость послушания. Может быть, ее пороли.
Да какая ему разница, крестьянка она или нет? Что же он наделал! Да за тот лесок Семен Семенович всю жизнь бы молчал о ее происхождении. А хоть бы кто и узнал? Она умнее многих дворянских барышень.
– Прости меня, – произнес он и тут же понял: такое не прощается.
Он взял ее мокрые вещи, вынес в коридор, крикнул Марфушке, чтобы привела одежду в порядок. Потом вернулся, молча лег рядом. Стыд охватил его. Нет, не дикий самец – мерзавец, гнусный мерзавец, вот кто он. Она ведь влюбилась в него, его опыта было достаточно, чтобы понять это. Он лежал, давая себе клятвы, что вымолит ее прощение, что не дотронется до нее, пока она не простит его. С этими мыслями и заснул. Под утро он увидел сон – как там, в лесу, она сидела перед ним, спиной к нему, увидел ее ягодицы и проснулся. В комнате было темно. Плотные шторы не пропускали света. Его распирало желание. Забыв про свои клятвы, обнял ее, быстро, молча подмял под себя и овладел ею. Она так же молчала. Когда все было кончено, она привстала, и ее снова вырвало, прямо на постель. Правда, желудок ее был пуст, и рвоты было немного. Она упала на кровать и не шевелилась, не пыталась отереть рвоту, и граф сам вскочил, принес влажное полотенце, обтер ее лицо и простыню. Варя была как мертвая.
Больше ему не спалось. Девушку тошнило от него.
Накинув халат, Сергей Иванович вышел из комнаты. Большой дом просыпался. В вестибюле босоногая девка, прикрывая одной рукой зевок, другой смахивала чистой тряпкой пыль с купидонов, стоявших на постаментах у подножия лестницы. Рядом валялась на полу швабра, стояло ведро с водой. Служанка, увидев графа, испуганно присела, от неожиданности забыв поприветствовать его. Граф свернул на хозяйственную половину дома. Из-за закрытой двери кухни доносился плеск воды, тихий звон посуды. Навстречу ему, через заднюю дверь, вбежала другая служанка, веселая и румяная, с пучком зелени в руках, за ней еще одна, с яйцами в поднятом переднике. Они остановились, кланяясь ему, он молча, не отвечая, прошел мимо. Двор его встретил особенной свежестью после дождя, ароматом жимолости, росшей у входа, длинные плети каприфоли обвивали опоры навеса. Земля была усыпана сорванными грозой листьями и веточками. Отовсюду доносились звуки просыпающегося большого хозяйства: мычание коров, звонкий голосок птичницы, созывающей кур. На скамье сидели два мужика, потягивающие самокрутки. Было еще рано и можно посидеть, но граф прошел мимо с таким свирепым выражением, что они, крякнув, загасили самокрутки, похватали грабли, ведра, метлу и отправились мести дорожки, собирать опавшие листья и ветки на газонах – после грозы всюду был мусор.
Серж свернул на боковую дорожку, густо обсаженную высокими кустами сирени, и вышел к пруду. Вытянутый пруд одним концом терялся в низко склонившихся ивах. У ближнего берега росли несколько рябин, под ними стояла скамья. Берега пруда были покрыты бархатистой низкой травой, сейчас серебристой от ночного дождя. Граф бросил свой халат на мокрую скамью и голышом кинулся в ледяную воду, легко, в несколько взмахов, переплыл прудик и, оттолкнувшись от дна у противоположного мелкого берега, поплыл назад, потом – еще один круг. Прибежал старый камердинер с полотенцем:
– Сударь, голубчик, да мыслимое ли дело, купаться в такую рань! Выходите, ужо, сударь, простынете, – он бегал по берегу, причитая.
Граф вышел на берег, старик кинулся к нему с полотенцем. Тот молча отобрал полотенце, слегка обтерся, накинул халат и зашагал к дому. Камердинер бежал следом:
– Сударь, это что ж вы с собой делаете? Что же это из-за девки какой-то малахольной так над собой измываться? Дак вам бы сразу чайку с малинкой, а?
Егорыч уже знал, что граф спал не один, что девица эта – соседская барышня, Варька. Он уж утречком слышал, как ее рвало, как граф вроде уговаривал ее, да не решился зайти в спальню. Что же это за девицы такие – без венца к мужику в постель идут? Плохо подумать о своем графе Егорыч не мог. А раз граф не в себе, значит, это она виновата.
– Ступай, Егорыч, сам пей свой чаек.
Серж вернулся в спальню, Варя так и лежала отвернувшись. Платье ее, уже чистое, висело на стуле. Он оделся, велел ей вставать и ушел в кабинет. Долго сидел за столом. Пытался работать, но не смог. Завтракать Варя не стала, и у него аппетита не было. Через час приехала Евдокия с Вариными вещами. Позвали Варю. Она сидела в спальне у зашторенного окна и не шевельнулась, не откликнулась на зов, тогда Дусю провели к ней. Варя молчала, даже не поздоровалась. Евдокия, увидев застывшее от горя лицо, расплакалась, хотела было обнять Варю, пожалеть, но та отстранилась. Экономка поставила саквояж и баул и вышла. Ничем помочь она не могла. Не думала она, что у графа девочке будет так плохо. Таким казался влюбленным, все жалел и опекал Варюшку. Хоть и в содержанки отдали, так ведь такой человек был славный. Она и сама жила на таком положении, но ей было лучше, чем сестре с законным мужем. А казалось, граф любит Варю, не то что Семен Семеныч ее. Значит, стоило только узнать, что девушка – крепостная, и стала Варя для него плоха. Как же так можно обойтись с девочкой в первую ночь! Каким надо быть, что у нее такое горе на лице сейчас. Самые грубые мужики ласкают и жалеют своих подруг поначалу. Вот тебе и «французский любовник» (Дуся знала это прозвище). Сергей Иванович догнал Евдокию и хмуро сказал:
– Передай Семен Семеновичу мою просьбу: пусть никому не говорит, что Варя у меня. Вообще ни о чем пускай не говорит.
– Про то, что крепостная, никому не говорить? – поняла Евдокия.
– Так ты тоже знаешь? – нахмурился граф. – Кто еще?
– Да хозяин мне только и сказал вчера вечером. А я так утром сразу уехала и никому ничего не говорила. А что же слугам сказать? А ваши-то все знают?
– Мои никому ничего не скажут, а своим – придумайте сами. Семенович, мол, в гости отвез ее к кому-нибудь.
Дуся закивала. «Может, еще все и наладится», – с надеждой подумала она.
Граф решил жениться на Варе. Лучше всего было бы отправить ее сейчас домой и только после свадьбы забрать. Но как ее в таком состоянии привезти к Семен Семеновичу?! Стыдно. Надо здесь уговаривать.
Евдокия передала просьбу графа Семен Семеновичу. Тот оживился:
– Так, может быть, за лесок и платить не придется…
Варя просидела весь день в темном углу малой гостиной. Слуги с любопытством заглядывали в комнату. Они решили, что граф соблазнил девушку, никто не мог подумать что он взял ее силой. Еще и осуждали ее: «Ишь, ночью, небось, было хорошо, а теперь сидит, надулась, кто же ей виноват. Могла бы и дождаться венца». Все были уверены, что граф вот-вот женится на ней. Они что-то спрашивали у Вари, но она – как не слышала: никому ничего не отвечала и есть в тот день не стала совсем.
К ночи решимость графа не касаться ее стала таять. Серж понял, что не сдержит данного самому себе обещания, если она будет спать рядом, и распорядился отнести ее вещи в маленькую комнату для гостей. Варя ушла туда. Когда перед сном он заглянул к ней, она сидела все так же, не раздеваясь. Так она и задремала, сидя на стуле у кровати. Только ночью, чуть не упав во сне со стула, она перебралась на кровать, но раздеваться не стала.
Графу всю ночь не спалось. К утру он решил, что лучше всего дать Варе какое-то время успокоиться, недели три-четыре, и уж потом молить ее о прощении. Сидеть просто так рядом с ней сейчас дома было невмоготу. На следующий день Сергей Иванович велел пожилой Маняше ухаживать за Варей, как за маленьким ребенком, следить, чтобы ела, раздевать ко сну, ни в чем ей не отказывать. Всем приказал выполнять ее малейшие желания и никому посторонним не говорить, что Варя живет здесь. После этого объявил, что уезжает на месяц в П. Дел у него накопилось много, последнее время он изменил своим правилам и забросил дела, уж лучше сейчас заняться ими.
Еще не доехав до города, Сергей Иванович понял, что сделал большую глупость. Как он мог оставить ее в таком состоянии? Если тот его поступок был подлым, то нынешний отъезд – трусливым и эгоистичным. Ему, значит, стыдно смотреть ей в глаза, а бедная девочка сидит одна, не ест, не пьет… Он должен был ежечасно молить ее о прощении, и не откладывать венчания. Может быть, повезти куда-нибудь, сменить обстановку? Да если она захочет, они никогда не вернутся в Воронцовку, чтобы Варе ничто не напоминало о том ужасном событии. Но видеть сейчас ее было так стыдно, выше его сил, и Серж решил, раз уж он приехал в П., надо заняться делами. Он отобрал самые неотложные, за три дня решил их и отдал все необходимые распоряжения. На душе было гнусно: и домой ехать было не в радость, и оставаться в городе больше не мог. Даже с друзьями видеться не хотелось – словно со стороны кто-то мог по его лицу прочитать, какой неблаговидный поступок он совершил. И тогда он вдруг решил заехать в монастырь. Жил там старец, святость которого все превозносили. Надо было сделать лишь небольшой крюк. Дорога была разбита, немногие сюда сворачивали.
Старец принял графа, выслушал его исповедь. Говорить Воронцову было стыдно, выдавливал по слову из себя.
– Набросился на нее, как зверь… Она лишь скрывала правду, а я подумал, что она лжет мне. А хоть бы и лгала, она так молода…Хоть вешайся.
– Нет, не греши еще больше. Ты должен жить и помнить всю жизнь о том, что сделал. Все грешны, живи, моли Господа о прощении и другим прощай их грехи, не суди строго людей.
– Так что мне делать?
– Молись.
– Как мне добиться ее прощения и самому простить себя?
– Молись, сын мой. А коли и она согласится помолиться о твоем прощении, было бы лучше.
Сергей Иванович отстоял службу в церквушке и потом один долго молился на коленях, так что с трудом поднялся и размял затекшие ноги. На душе и вправду стало легче. Может быть, она и простит его? Она ведь крепостная, куда ей деваться, мелькнула подлая мысль. А он докажет ей всей своей жизнью, что любит ее.
…После его отъезда Варя сидела в одиночестве в своей комнате. Только одна мысль все билась у нее в голове: «За что?» Год назад, когда ее увозил Кукушкин, она думала о Николеньке, мечтала, как он ее найдет. Теперь даже в мыслях считала себя не вправе обратиться к нему: ведь она вроде как предала его – была уж согласна выйти замуж за графа. И не казался Николай сейчас защитником – мальчишка, да и опять же, он барчук. Зачем ему крепостная? Не к кому ей было идти, никому она не нужна. Она была осквернена, самой себе противна. Не хотелось дотрагиваться до своего тела, видеть себя в зеркало. Жить не хотелось… Но и Богу она была не нужна: самоубийц он не прощает. После того, что с ней случилось, и в монастырь стыдно идти. Если бы это с ней сделал кто-то незнакомый, решила бы, что это Господь послал испытание, но то, что это был Сергей Иванович, ее просто уничтожило. Она любила его и считала идеалом, и раз он так поступил, значит, это в ней есть какой-то дефект. Варя в мыслях уже оправдала его – ведь и правда, врала ему, молчала, что крепостная, а он-то граф… Да лучше бы она проговорилась, и пусть бы Семен Семенович высек ее, отдал кузнецу или продал еще кому-нибудь, зато она потом вспоминала всю свою жизнь о Сергее Ивановиче с радостью. Это она виновата в том, что он так дурно поступил с нею. Трижды ее предали близкие люди – те, кто о ней заботился или кого она любила, значит, она сама такая плохая. Пусть же ей станет еще хуже. У Семена Семеновича она жила, как барышня, вот Бог и наказал ее: надо знать свое место.
Тут она словно очнулась. И вроде бы не обдумывала особо свои действия, но все стала делать верно. Для начала попросила оседлать лошадку, покаталась. Потихоньку, по одной вещи, в течение двух дней вынесла кое-что из своих пожиток, спрятала у ограды в саду. Затем на следующее утро снова попросила оседлать лошадку. Выехав за ограду, нашла в кустах свой узелок. Приторочила к седлу и тронулась. И одежду необходимую прихватила, и вышло все скрытно, никто и не подумал, что хочет она сбежать. Если бы граф не заехал в монастырь, они столкнулись бы по дороге.
Приехав на почтовую станцию, Варя подошла к ямщику, крутившемуся у дилижанса и попросила довезти до уездного города в обмен на лошадку. Первое путешествие в имение Кукушкина Варе запомнилось плохо, она не знала, что ехать не так уж далеко, и к тому же решила, что в дилижансе ее будет труднее выследить. Если бы она поехала верхом, то через пару часов уж была бы в П. Ямщик, воровато оглянувшись, согласился: лошадка стоила очень дорого. Кликнул мальчонку, отправил лошадь с ним домой, усадил Варю в свой дилижанс. Пассажиров еще не было. До назначенного часа выезда было еще долго. В ожидании пока наполнится карета Варя просидела почти до вечера. Наконец выехали. От голода у Вари тихонько бурчало в животе. После часа езды пришлось остановиться – лопнула рессора, хорошо, что рядом оказался постоялый двор. Пассажиры ворчали, ругали ямщика, требовали оплаты проживания, но, куда деваться, смирились и отправились ночевать. Ямщик, увидев что лишь одна Варя не просит комнату и есть не собирается, покряхтел, но, заплатил за ее ночлег и за чай с лепешкой на ночь и утром. На следующий день долго чинили дилижанс, лишь к обеду приехали в уездный городок П.
Еще только подъезжая к своему крыльцу, граф понял: что-то случилось. Вся дворня высыпала ему навстречу. Переминались с ноги на ногу.
– Ну, что случилось?
– Барышня пропали-с.
– Варя? Как пропала? Маняша, тебе поручал ухаживать за ней, рассказывай.
– Дак и что рассказывать-то. Все делали, как вы велели, ни в чем ей не отказывали. Авдотья и пирог с земляникой, и блинов ей напекла, а она только головой мотает. Я ей говорю: может, лапшу куриную? А то Ефим карасей наловил, Авдотья нажарила, так и их не стала есть.
– Да что ты со своими карасями! Говори, как пропала, когда?
– Все сидела и сидела, а потом велела лошадку ей оседлать. Покаталась, а с утра опять кататься ей захотелось. Вчерась, говорит, хочу прокатиться. Ну и все.
– Что все? Куда она поехала?
– Так не знаем, барин. Она-то и у Воронцова все каталась на лошадях. Вы же велели ни в чем не отказывать… – у Маняши покатились слезы.
– Искали?
– Так точно, – подбежал бурмистр, – поиски организовали, всю округу прочесали, и к Кукушкину посылали Васятку. Не было ее там.
– А вещи ее все на месте?
– Нет, барин, саквояжа-то и нет.
– Что же, никто не видел, как она саквояж вынесла?
– Гулять она ходила в парк. Шалью завернется и идет, так и вынесла одежку. Я-то Нюрку посылала, пойди, говорю, барышне скучно, повесели ее, покажи беседку и фонтан, и фигуры в парке-то. Так она Нюрку отослала: сама, говорит, хочу гулять. Посидит в своей комнате да снова идет прогуляться. Мы-то думали, погуляет и кушать захочет. Вот и не мешали.
Пастух вроде видел, как барышня на лошади в сторону города скакала.
– Когда она уехала?
– Вчерась утром и уехала.
Все молчали. Солнце клонилось к закату, смысла выезжать сейчас на поиски не было.
«Ну что же, поеду завтра утром», решил граф. На следующий день, взяв с собой бурмистра, он отправился на поиски. На станции удалось узнать, что точно, какая-то девица, одна, с саквояжем в руках, уехала на почтовых в П., и Воронцов, подумав, вернулся домой.
– Может, это и к лучшему, – только и сказал он.
К лучшему или нет, но избавиться от мыслей о ней граф не смог. Он ловил себя на том, что ежеминутно мысленно уговаривает Варю простить его. И ночами она все снилась ему. Как лежала перед ним на траве… Он стонал и кусал себя за руку. Брал в постель Любаху, раньше с ней было хорошо, но теперь она его раздражала, и он то звал ее, то гнал прочь. Просыпаясь, сонный, в темноте, протягивал руку и все хотел нащупать Варю и обнять ее.
Пытаясь отогнать мысли о Варюше, граф встряхивал поминутно головой. Это становилось дурной привычкой. Слуги старались обходить его стороной, поменьше сталкиваться с ним. «Эк его скрутило», – говорил старый камердинер. Что произошло в ту ночь, никто не знал. Марфушка молча привела одежду Вари в порядок, побоялась даже показывать ее кому-нибудь.
Через пару недель Серж понял, что больше так не выдержит. Он не мог без нее жить. Да, время лечит все, но сколько ему еще терпеть? Надо организовать поиски. Он съездил в Никольское.
Кукушкина он нашел, конечно, на псарне. Вместе с Петькой тот любовался на кульбиты, выписываемые ненаглядным салюки.
– Ну дает, ну дает! – восхищался Петька, – ты же салюка, а не горный козел, – увещевал он Графа, – что ты носишься, что ты прыгаешь! – молодое животное носилось кругами по вольеру, обгоняя других. Подросшие щенки резвились, покусывали друг друга и, как малые дети, играли в догонялки.
Семен Семенович ничего нового Воронцову не сказал. Варя не появлялась. Поначалу новость Кукушкина обеспокоило, но граф не отказывался продать лесок, и он успокоился, волноваться ему нечего. Сбежала так сбежала, небось вернется сама, куда ей деться.
– Сделку-то, как договорились, оформляем? Варька-то сбежала из вашего дома.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?