Читать книгу "Верну тебя, бывшая жена"

Лена Голд
Верну тебя, бывшая жена

Глава 1

Регина

Последние лучи осеннего солнца мягко ложатся на витрину, играя в гранях новых кристаллов. Я поправляю бархатную подушку, на которой лежит колье – нужно, чтобы складки лежали идеально. Разглядываю свой магазин «Лепесток». Тихое царство, где пахнет кожей, полимерной глиной и лаком для финишной обработки. Клиент приходит за ярким штрихом, я этот штрих создаю и продаю.

Моя бижутерия – не просто украшения. Я проектирую акценты, сама того не афишируя. Мне безумно нравится моя работа. И нравится она в основном из-за того, что любимый мужчина всегда рядом. Поможет, поддержит, будет за спиной, что бы ни случилось.

Телефон издает признаки жизни – напоминание: «Забрать Арину из сада». Вздыхаю, снимаю рабочий фартук, усеянный блестками.

Маргарита, моя помощница, уже раскладывает футляры.

– Завтра привезут новую партию швенз и замочков, Регина Валерьевна, – говорит она, не поднимая головы. – Камни-хамелеоны проверить?

– Оставь на столе в мастерской. Я зайду утром. Сейчас убегаю. До встречи.

– Всего хорошего, – с улыбкой говорит она.

Дорога в сад тянется, а вот домой доезжаю быстро, потому что пробок как таковых нет. В голове автоматически прокручиваю планы: ужин, купание Арины, звонок поставщику фурнитуры… И тихая надежда, что Арслан сегодня будет не слишком поздно. Что мы успеем поговорить не только о графиках и няне, которую собираемся нанять.

Ариша говорит без умолку. Я то слушаю, то задумываюсь и не сразу улавливаю суть.

Тишина в прихожей неестественная. Обычно дети сестры мужа в это время у нас. Кричат, играют. Вешаю пальто, слышу приглушенные голоса из гостиной.

Это родители мужа что-то обсуждают, но, заметив меня, замолкают.

– Регина, пойдём в кабинет Арслана. Нам нужно поговорить.

Голос свекрови, Мадины Абрамовны, ровный, но с таким металлическим оттенком, что холодеет спина. Она всегда была строгой. Все те годы, что мы с Арсланом в браке. Да, она особо не переваривает пеня, однако несмотря на это я пытаюсь не зацикливаться и не обращать на это внимание. Ради мужа. Ради нашей семьи.

Отправляю дочь на кухню к домработнице.

Она заходит в кабинет первой и садится в кресло Арслана, будто занимая его пост. Руки сложены на столе, лицо хмурое. А глаза – лед.

– Мадина Абрамовна, что-то не так? Надеюсь, ничего не случилось?

– Это ты мне сейчас скажешь, – она отрезает фразу, как ножом. – Садись. Нам нужно поговорить о твоем поведении.

Я медленно опускаюсь напротив, давая себе секунду на анализ. Ее поза напряженная, атакующая. А тон обвинительный, но контролируемый.

– Я вас слушаю.

– Я получила очень неприятную информацию, – она выдерживает паузу, изучая мою реакцию. Я не моргаю. – Сказали, что к тебе часто приходит один и тот же гость. Молодой человек. Брюнет. Он регулярно заходит в магазин. Задерживается. Свидетели отмечают вашу… чрезмерную приветливость.

Внутри все замирает, но не от страха, а от холодного интереса. Кто? О ком она говорит? Клиентов-мужчин не так много, но они есть. Брюнет…

– Вы описываете примерно тридцать процентов моей мужской клиентуры, Мадина Абрамовна, – говорю я спокойно. – Можете уточнить? Чтобы я могла понять, о каком именно деловом взаимодействии идет речь.

Я пытаюсь быть мягкой. Всё-таки эта женщина – мать моего мужа. А Арслан любит ее, ценит, никогда не грубит. Ему точно не понравится, если я начну огрызаться. Тема неприятная, но надо все разложить по полочкам мягко.

– Не притворяйся наивной! – ее контроль дает трещину, голос повышается на полтона. – Вы проводите время в задней комнате! При закрытом магазине! Мой Арслан строит империю, обеспечивает эту семью, спонсирует твой проклятый магазин, а его жена… – она делает паузу, полную презрения, – заводит себе молодого любовника в лавчонке с побрякушками.

Лавчонка. Побрякушки. Стандартная попытка обесценить то, во что я вкладываю душу. Пропускаю мимо ушей, цепляюсь за суть. Задняя комната – это мастерская. Брюнет, который задерживается…

– Андрей, – говорю я вслух. Ее глаза вспыхивают. Я попала в точку. – Андрей Семенов, фотограф. Он делает профессиональные снимки моих коллекций для каталога и сайта. Это работа, Мадина Абрамовна.

– Удобно, – фыркает она. – Все можно прикрыть «работой». А почему тогда это происходит по вечерам? Почему он уходит, когда на улице уже темно?

– Потому что днем у него съемки у других клиентов, а у меня – поток покупателей, – объясняю я, как бухгалтер отчетность. Клянусь, ощущение, что разговариваю с маленьким ребенком. – Мы согласовали график месяц назад. Арслан в курсе этого сотрудничества. Я ему говорила.

Упоминание сына слегка сбивает ее с толку, но ненадолго.

– Арслан слишком поглощен бизнесом, чтобы видеть очевидное! Он доверяет тебе. А ты этим пользуешься. Позоришь его имя. Имя нашей семьи!

Встаю. Усталость накатывает внезапно. Но голос остается ровным.

– Ваши обвинения беспочвенны и оскорбительны. У меня нет ни времени, ни желания изменять мужу. Я люблю Арслана. У нас общая дочь, общий дом и взаимное уважение. То, что вы называете «свидетельствами» – обычная профессиональная рутина. Не понимаю, чего вы добиваетесь, Мадина Абрамовна. Но, поверьте, сильно ошибаетесь. Не хочу вам грубить, но в следующий раз я могу быть слишком резкой. Прошу вас держать дистанцию и не бросаться громкими словами. Предлагаю на этом закончить.

Свекровь тоже встает. Ее взгляд скользит по мне, будто оценивая дешевую бижутерию на рыночном прилавке.

– Я буду следить, Регина. И если мои подозрения подтвердятся… Мой сын может быть слеп, но я – нет. Ты не будешь пятнать нашу репутацию.

– Да в чем вы меня обвиняете? – взрываюсь. – Что вы несете?

Всему есть предел. Как бы я спокойно не относилась к выпаду родителей мужа, но… с меня достаточно.

– Я заставлю вас развестись, Регина. Мой сын женится на достойной девушке. А та родит мне внуков. Нашей крови.

Она уходит, оставляя за собой шлейф дорогих духов и тяжелое, густое чувство несправедливости. Я не двигаюсь, слушаю, как хлопает дверь. Потому что анализирую ее слова и не могу понять. Что она только что сказала?

Это абсурд. Надуманно, нелепо. Но под холодным слоем моих рассуждений что-то ноет. Глупо, ранимо. Муж относится ко мне холодно около месяца. Сегодня ни разу не позвонил. Не спросил, как день… Он знает, что у его матери поехала крыша?

Иду на кухню, ставлю чайник. Руки сами совершают привычные движения. Нужно подняться к дочери, которую наверняка искупала няня, которая на днях должна покинуть наш дом из-за семейных обстоятельств. Накормить Аришу, уложить ее спать. И разложить эскизы для новой осенней коллекции.

Но внутри, вопреки всей логике и зрелости, тихо раскалывается тонкая стеклянная стена, которую я так тщательно выстраивала все эти годы. Острые осколки вонзаются в самое сердце. Предчувствие какой-то бури не даёт покоя.

Ближе к одиннадцати всё-таки звоню Арслану. Однако он не берет трубку. Иду в его кабинет. Но останавливаюсь посреди гостиной. Свекровь до сих пор не спит. Она сидит на диване, расслабленно откинувшись на его спину. Заметив меня, усмехается.

– Жди, жди… Скоро будет зрелище.

– Что вы задумали, Мадина Абрамовна? Я вас не узнаю.

Да, она всегда была такой. До ужаса странной, высокомерной и самодовольной. Но раньше она не позволяла себе лезть в нашу жизнь и переворачивать все вверх дном. Не вела себя как стерва.

– Мой сын достоин лучшего. Он с тобой разведется, – бьет свекровь словами. – Сделает тест на отцовство. Узнает правду и оставит вас без средств на существование.

– Боже, что за бред?

– У Арслана есть другая. Умная, обеспечения, достигнувшая всего своим трудом. Не поднимается за счет других мужчин, как ты.

– Да вы… С ума сошли! Потеряли здравый рассудок! – повышаю я голос. – Вы не можете заставить Арслана, а вот я… Сделаю так, чтобы вы никогда к нам даже близко не подходили!

– Это что за слова такие, Регина? – раздается жесткий голос мужа. Повернувшись, вижу его в нескольких шагах.

– Я мешаю твоей жене, сынок. Она хочет выгнать меня из дома, – сверкает глазами свекровь, строя из себя саму невинность. – Ведь я говорила, что она не такая святая, какой себя выдает.

– Арслан, ты все не так понял, – пытаюсь оправдаться. – Твоя мама…

– Ты не смеешь так обращаться с моей матерью, – жестко обрывает муж. – Жену я найду, а вот мать у меня одна. Ясно тебе?

Глава 2

Слова мужа повисают в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Жену я найду, а мать у меня одна». Фраза, отточенная как клинок, входит тихо и рассекает всё – и пространство гостиной, и время, и саму ткань нашей общей жизни.

Сначала ощущаю физический шок. Ощущение, будто с высоты ударяюсь о ледяную воду. В груди резкая пустота, диафрагма сжимается в тугой, болезненный комок. Звон в ушах заглушает тиканье часов на стене. Я не чувствую ног. Только ледяной озноб, бегущий от копчика до затылка. Это не может быть реальным. Это чужой голос в теле моего мужа, инопланетный сценарий, ошибка декодирования. Мы – Арслан, я, Арина – это аксиома. Нечто не требующее доказательств. Его фраза эту аксиому отменяет. Мой мозг, верный слуга логики, на долю секунды зависает в системной ошибке.

А потом приходит боль. Не та, что ноет и щемит. А острая, обжигающая, как прикосновение к раскаленному металлу. Она прожигает защитные слои самообладания и холодных рассуждений. Всего того, чем я прикрываюсь от мира. Боль не от обиды на свекровь – с ней я готова бороться. Боль от того, что стена, в которую я упиралась спиной все эти годы, ожидая ударов извне, оказывается не стеной. Она разворачивается и сама наносит удар.

Арслан подходит к нам. Видит мать в слезах искусственного возмущения и меня, стоящую с поднятым, вероятно, истеричным голосом. И он не спрашивает, что происходит. Он выносит приговор.

«Ясно тебе?»

Это публичное, демонстративное низложение. Я перестаю быть союзницей. Я становлюсь обвиняемой, причем в суде, где судья и прокурор – одна семья, а у защиты даже не спрашивают слово.

И тут же, впритык к боли, накатывает волна гнева. Горячего, унизительного, горького. Меня оскорбляют в моем доме. Обвиняют в неверности и расчете. И тот, чья обязанность – сказать, что она моя жена, не стоит так с ней разговаривать, – не просто встает рядом с обвинителем. Он своей фразой обесценивает всё.

«Жену я найду».

Как будто я – вышедший из строя гаджет, который можно заменить на новую модель. Как будто наши годы, наша дочь, наши общие мечты (были ли они общими?) – это ничего не значащий цифровой мусор, который можно стереть одним кликом.

Любовь можно убить, но уважение… Его отнимают с такой простотой, что становится страшно.

Стою как вкопанная, чувствуя, как по лицу ползет ледяная маска. Дышать тяжело, но я заставляю легкие сделать ровный, неслышный вдох. Мои глаза, наверное, становятся огромными и очень темными. Я смотрю на Арслана, ищу в его знакомых чертах того мужчину, который когда-то говорил, что мой упрямый ум – его самое большое везение. Он закрылся от меня. Я не вижу ни одной эмоции на его лице.

Мадина Абрамовна, испускает физически ощутимое сияние торжества. Она не говорит больше ни слова. Ее поза на диване говорит сама за себя:

«Видишь? Я же говорила».

– Арслан, что ты говоришь? Для начала спроси, что происходит. Лишь потом делай выводы. Потом будешь жалеть!

Мне не хочется думать, что мой муж давно под каблуком у матери и искал повод для разрыва.

Тест на отцовство? Это уже даже не бред. Это реальная угроза, озвученная с ее стороны, а его молчаливое присутствие делает ее легитимной. Другая женщина? Возможно. Но в данный момент это не главный вопрос.

– Зато я услышал то, что ты сказала. Заставишь меня выгнать из дома родную мать?

Главный вопрос, пронзивший холодом все остальные чувства, возникает из глубины, из самого защищенного места моей души: Арина.

Боль, гнев, унижение вдруг отступает, сменяясь чистым, леденящим ужасом. Они угрожают не только мне. Они угрожают стабильности моей дочери. Ее праву просыпаться в доме, где находятся оба родителя. Свекровь говорит о «внуках своей крови», намекая, что Арина… что Арина может быть не… Нет. Этого я не допущу. Никогда.

Этот страх сильнее всего. Он в одну секунду переплавляет отчаяние в сталь. Боль никуда не девается, она горит где-то внутри, как тлеющий уголек. Но поверх нее нарастает новая, неизведанная субстанция – холодная, абсолютная решимость. Они могут ломать меня. Могут пытаться унизить. Но посягнуть на моего ребенка? Это красная линия. Пересекая ее, они объявляют войну. А на войне сентиментам не место.

– Боже, Арслан, да ты не понимаешь, что несешь! Твоя мать говорит, что у тебя есть другая. Что Арина не от тебя! Ты хочешь, чтобы я молча слушала и ничего не отвечала ей?!

Ощущаю себя одинокой в центре просторной, безупречно дорогой гостиной. А эти двое смотрят на меня как на врага. Это осознание, эта абсолютная изоляция, пожалуй, страшнее любых обвинений.

Арслан переводит взгляд на свою мать, но не говорит ей ни слова. Не верит мне?!

Да что с ним, черт возьми, происходит?

Я медленно выпрямляю спину. Маска на лице не дрогнет. Голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, хрипло от сдерживаемых эмоций, но без тени истерики. Он ровный и невероятно далекий, даже для моего собственного уха.

– Всё ясно, Арслан. Совершенно ясно.

Я смотрю ему прямо в глаза, игнорируя торжествующий взгляд его матери.

– Поскольку в этом доме я больше не жена, а лишь временное и сомнительное лицо, то и вести себя буду соответственно. Никаких дальнейших дискуссий не будет. У вас крыша поехала. Мы поговорим завтра. В присутствии юриста. Моего.

Я делаю паузу, давая словам осесть.

– Какой юрист, Регина? Не пойму, чего ты добиваешься.

– Чего я добиваюсь?! Я говорю тебе правду! Хоть раз за годы совместной жизни я говорила что-то плохое о твоей матери?

– Не говорила?

Нет, черт возьми, нет говорила! Лишь давала понять, что она не лучшим образом относится к нашей дочери. И если я не смогу обсудить с мужем вопросы, которые меня волнуют, зачем нам этот брак?

– Боже, вы невыносимы… Какая муха тебя укусила, Арслан? С тобой невозможно разговаривать!

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к лестнице, чувствуя на спине их тяжелые взгляды. Каждый шаг отдается в висках пульсацией крови. Но я иду ровно. Потому что там, наверху, спит моя настоящая, единственная и безоговорочная вселенная. И ради нее теперь предстоит стать крепостью. Холодной, расчетливой и неприступной. Первая стена – наша семья – дала трещины. И почему-то внутри создается отчетливое ощущение – ничего больше не будет как прежде.

– Регина! – прилетает мне в спину.

– Идите к черту! Я не намерена терпеть ваши выходки! Делай так, как говорит твоя мать. Сам потом будешь умолять!

Глава 3

Вода льется горячими, обжигающими струями. Вода смывает с кожи невидимую пыль сегодняшнего вечера, но не может смыть ощущение липкого, отвратительного налета. Душ сегодня чувствуется как дезинфекция. Вытираюсь жестким полотенцем из египетского хлопка. Его текстура, обычно такая приятная, сейчас кажется чересчур грубой. Я больше не смотрю в большое зеркало в ванной. Ее хочу видеть свое отражение. Женщину, которую так легко объявили виновной. Мне интересно, почему Арслан промолчал на эту тему. Что у него в голове, а?

Переодевшись, спускаюсь вниз. Дом погружен в неестественную тишину. Не слышно ни телевизора, ни шагов. Кажется, даже воздух здесь застыл, пропитанный ядом только что сказанных слов. На кухне царит безупречная чистота. Свекровь обычно не спить в это время, однако сейчас куда-то исчезла. Наверное, легла, довольная своим поступком.

Включаю кофемашину. Звук его жужжания, обычно успокаивающий, сейчас режет слух. Пока кофе течет темной, горькой струйкой, я облокачиваюсь на холодную столешницу из камня и пытаюсь заставить мозг работать. Как бы заставить себя вырубить эмоции? Кто бы научил...

Когда все пошло под откос?

Я мысленно листаю календарь последних месяцев. Нет, не месяцев. Лет? Мадина Абрамовна всегда была холодной статуей, выточенной из предубеждений и амбиций. Она смотрела на меня свысока, на мой «Лепесток» как на мою «игру в бизнес». Но это была холодная война позиций. Редкие выпады, язвительные комментарии за семейным ужином. Ничего, что нельзя было бы перетерпеть, отгородившись вежливой улыбкой и делая вид, что не замечаешь. И я все это делала ради Арслана. Ради того, чтобы не ставить его между молотом и наковальней. Я всегда считала это проявлением силы, зрелости. Умением сохранять свою семью, какие бы трудности не возникали.

Сегодня она перешла все мыслимые границы. Нанесла удар ниже пояса, прицелившись не только в меня, но в самое святое – в верность, в материнство. И этот удар был настолько грубым, настолько лишенным даже видимости логики, что… что в одиночку он не сработал бы. Я бы отбилась. Посмеялась бы над этой нелепостью в душе и, заварив чай, пожала бы плечами: «Свекровь сошла с ума, бывает». Я не стала бы драматизировать. Я бы перешагнула.

Но я не перешагнула. Потому что за ее ударом последовал удар моего мужа.

«Жену я найду, а мать у меня одна».

Идиот.

Я, за годы совместной жизни привыкшая слышать в его голосе усталость и порой раздражение, сегодня я услышала презрение.

Меня больше задело, что Арслан даже не попросил объяснений. Он моментально, без тени сомнения, принял сторону обвинения и вынес вердикт. И этим вердиктом буквально стер все годы счастливого брака.

Кофе готов. Беру кружку и поднимаюсь по лестнице.

Куда Арслан делся после того разговора? В свой кабинет? Уехал? Лежит в гостевой спальне? Мне все равно.

Мое равнодушие пугает меня больше, чем злость. Злость – это все еще эмоции. А то, что я чувствую… Пустота.

Дверь в кабинет мужа приоткрыта, внутри темно. Значит, его нет там.

Черт! Он даже не пришел, чтобы объясниться.

Зло усмехаюсь, заходя в комнату Арины. Ночник излучает мягкий свет, очерчивая щеку, ресницы и разметавшиеся по подушке темные волосы дочери. Здесь пахнет детским кремом. Здесь находится мой единственный несомненный, безусловный мир.

Ставлю чашку на журнальный стол. Сажусь в глубокое кресло у кровати. Разглядываю дочь.

Холодный мысленный анализ продолжается, упираясь в один простой, ужасающий вывод.

Муж не защитил меня. Он позволил… нет, он санкционировал нападение на меня в нашем общем доме. Он публично низвел мой статус до «временного и сомнительного лица». Он поставил под сомнение не только мою верность, но, следуя логике его матери, и, возможно, право Арины быть его дочерью.

Внутри поднимается обида. Она заполняет грудную клетку, давит на горло. Настолько велика, настолько всепоглощающая, что вытесняет даже гнев. Это обида не на истеричную женщину. А на человека, которому я доверяла свою жизнь. Которому родила ребенка. С которым строила общий быт и, как мне казалось, общее будущее. Он взял и одним движением признал все это незначительным. Заменимым.

Глядя на спящую Арину, я впервые за сегодняшний вечер серьезно, без истерики, мысленно произношу это слово.

Развод.

Никакие его слова теперь не смягчат произошедшее. Никакие извинения не сотрут тот тон, ту интонацию и ледяной взгляд. Он унизил меня. Он позволил унизить меня. И даже если завтра он придет с цветами и будет говорить о стрессе, работе и влиянии матери… Фундамент треснул. Доверие, которое было основой, рассыпалось в пыль. Я больше не могу чувствовать себя в безопасности с этим человеком. Не могу быть его «женой», если это звание так легко аннулируется по первому слову его матери.

Даже думать о любви не хочется. Сейчас у меня ощущение, что ее вовсе не было. Любовь – это хрупкий цветок. Он уже замерз сегодня вечером.

Если он способен на такое сегодня, на что он будет способен завтра, если Мадина Абрамовна нашепчет ему что-то еще? Если он решит, что я «недостойная» мать? Если он, поддавшись на провокацию, действительно потребует тест ДНК? Сама мысль, что мое материнство, чистота моих отношений с дочерью могут быть предметом обсуждения и сомнения в его глазах, делает любое примирение невозможным.

Я не могу жить на минном поле. Не могу позволить, чтобы Арина росла в атмосфере, где бабушка нашептывает отцу гадости о матери, а отец в них верит.

Беру чашку с кофе. Он уже остыл. Делаю глоток холодной, горькой жидкости. Она кажется мне на удивление подходящей.

Нужно думать о будущем дочери.

У меня есть «Лепесток». Независимый источник дохода, каким бы скромным он ни был в сравнении с его империей.

Я оставляю чашку. Встав, тихонько поправляю одеяло на Арине. Кладу руку на ее теплую голову.

Завтра утром я позвоню юристу. Нашему принципиальному семейному адвокату, о котором мне рассказывала подруга, прошедшая через подобный ад. Он не боится громких имен и больших денег на другой стороне.

Подхожу к окну, смотрю на темный сад. Где-то там, в этом же доме или за его пределами, находится человек, который еще несколько часов назад был моим мужем. Теперь он для меня сторона, представляющая угрозу.

Возвращаюсь и сажусь в кресло. Остаюсь рядом с Ариной, карауля ее сон. Не знаю, когда засыпаю.

Проваливаюсь в сон и тут же выныриваю от одеревеневшей шеи. Не сразу понимаю, что делаю в комнате дочери.

А потом ощущаю тяжесть и тепло на коленях. Кто-то накрыл меня пледом. Безотчетная, предательская надежда теплой волной касается сердца – может, это няня? Неужели наступило утро?

Медленно открываю глаза. В комнате царит предрассветный полумрак, а передо мной стоит Арслан. Молча смотрит на меня.

– Почему здесь спишь? – его голос тихий и низкий, лишенный всякой интонации.

Мозг, еще вязкий от недосыпа и шока, не сразу находит ответ. Вопрос кажется таким абсурдным, таким не относящимся к делу, что на секунду я теряюсь.

– А где спать? В нашей спальне? – выходит хрипло ото сна и сдавленных часовым молчанием эмоций.

Челюсть мужа слегка напрягается, жевательная мышца играет под кожей. Он медленно поджимает губы.

– Ты в последнее время перегибаешь, Регина.

Слова падают в тишину детской комнаты с такой потрясающей, вселенской несправедливостью, что во мне что-то щелкает. Предохранитель, что держал вчерашнюю ярость, плавится мгновенно.

– Я? – звук вырывается из горла приглушенным вскриком. Я сбрасываю плед, который кажется символом фальшивой заботы, и резко встаю. Кресло с глухим стуком откатывается назад. – Я?!

Муж не отступает, но его взгляд становится жестче.

– Да! Ты! Выйди. Надо поговорить.

Он разворачивается и выходит в коридор, не сомневаясь, что я последую. Замечая его привычку командовать, ожидание подчинения – во мне закипает новая волна возмущения.

Арслан приходит в предрассветной тишине, накрывает пледом, а потом заявляет, что это я «перегибаю». Как будто ничего не произошло. Будто не он со своей матерью наговорили мне гадостей. Черт! Как же раздражает! Как же бесит!

Бросаю взгляд на Арину. Она спит. Я на цыпочках выхожу в коридор и прикрываю за собой дверь. Арслан стоит у окна в холле. Не подхожу близко. Остаюсь в нескольких шагах, скрестив руки на груди.

– Разумеется! Надо обсудить наш предстоящий развод.

Арслан медленно поворачивается ко мне. В скупом свете зари я наконец могу разглядеть его лицо. На нем нет и тени вчерашнего ледяного презрения. Сейчас там усталое раздражение. Нетерпение. Я сейчас как неудобная задача в его плотном графике.

– О каком разводе речь? – произносит спокойно, даже с легким недоумением.

Этот тон, вопиющая слепота или наглость, добивают меня окончательно. Вчера он аннулировал наш брак одной фразой. А сегодня удивляется.

– О том самом, который ты начал вчера в гостиной, – отчеканиваю каждое слово. – Помнишь? «Жену я найду». Это была твоя инициация процесса. Я лишь принимаю правила твоей игры, Арслан. Играю на опережение.