Текст книги "Хождение в Москву"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hozhdenie-v-moskvu-19812.jpg)
Автор книги: Лев Колодный
Жанр: История, Наука и Образование
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
К началу каждого подъема приезжают представители министерства, главка, треста, инспектор технического надзора, придирчиво исследующий подъемные механизмы. Но по радио слышны слова команды одного человека – руководителя подъема инженера Михаила Колесника. Он живет недалеко от стройки, в Останкино, и, выходя из дому, слышит по утрам, как гудит башня, струны которой перебирает ветер.
Струн 150, туго натянутых монтажниками – настройщиками внутри башни – от основания до конца бетонного ствола. Руками из этих струн не извлечешь звука. Тросы точно окаменели – с такой силой натянули их домкратами. Пространство вокруг башни оцеплено красными флажками, как на охоте. А сами «охотники» в пластмассовых касках, приготовив к подъему стальной стакан, разошлись по местам согласно первой заповеди монтажников: «Не стой под грузом!»
Первый блин вышел комом. Сжатая в лепешку махина лежит в стороне, напоминая о неудавшемся подъеме. Одна из деталей лебедки, имевшая, очевидно, скрытый дефект, рассыпалась в тот момент, когда первая царга поднялась на 120 метров.
– Чувствую, трос ослаб, – говорит мне очевидец-монтажник, – слова не успел сказать, а она уже внизу – сорвалась…
Падая, царга соскользнула вниз по конусу башни, оставив царапину на бетоне и зарубку в сердцах монтажников. Но башня не шелохнулась.
…Подъем начат. Стальной стакан медленно отрывается от земли. Операция длится три часа. Груз поднимают лебедкой, укрепленной на высоте 385 метров. Тросом другой лебедки – от Останкинского пруда оттягивают стакан, чтобы не зацепить им ствол. На отметке 385 метров происходит пересадка царги с крана на кран. Последние десятки метров она должна подниматься ползучим краном, установленным на самой вершине.
Пока монтажники меняют тросы, поднимаюсь на площадку крана и вижу царгу на высоте, вблизи. В центре ее выделяется нарисованный масляной краской геодезический красный знак. Пульт управления находится внизу, на площадке. Крановщик не видит, как стыкуются царги. С каждым подъемом груз все больше отдаляется от него. Но он блестяще выполняет команду: «Валя, дай вира на зубок!»
Здесь не говорят: «Вира помалу». А шеф-консультант Лев Николаевич Щипакин имеет привилегию давать распоряжение: «Вира на волосинку!»
В эту минуту на самом верху башни должен опуститься стальной стакан. Он зависает над головой. Какое-то мгновение, и монтажники оказываются под грузом. Стакан доворачивают руками и плавно опускают. Внутри ствола остается Колесник с микрофоном. Нас разделяет стена. Царга опущена. Монтажный ключ точно входит в паз. Пока на площадке трое монтажников и я, старающийся им не мешать. Монтажники без касок. Бесполезно их надевать. Ветер все равно сдует. Да можно обойтись и без них. Над головой одно небо.
…Вниз путь остается один – по наружной стене, вертикальной лестнице. Быстро спускаюсь на крановую площадку, где идет «пир горой». Повара подняли наверх обед, по кругу ходят кружки кофе с молоком. Я пришел на стройку в субботу. Но короткого дня не было. На стройке работа идет круглые сутки.
Сегодня конец подъема. Бетонный ствол башни скрывается в облаках. Лишь верхняя антенна не водружена. Рядом с циклопическим основанием антенна кажется не больше телеграфного столба. Все, кто с утра пораньше приехал на строительную площадку, чтобы стать свидетелем последнего подъема, знают: высота антенны – 30 метров и весит она 15 тонн. А также и то, что никто не поднимал ввысь на полкилометра ничего подобного.
Стоя у подножия башни, рядом с дощатой будкой, служащей пультом управления, где отдает команды, сдабривая их шутками, механик, можно подумать: сейчас произойдет интересное представление, нечто вроде трюка на высоте. И для этого собрались кинооператоры и журналисты. За одного из них можно принять подвижного человека с фотоаппаратом, расхаживающего по площадке в поисках лучшей точки для съемки. Другой, пожилой мужчина с обветренным лицом, в высоких сапогах и монтажной фуфайке, походит на охотника, который по дороге из лесу случайно завернул на стройплощадку.
Но те, кто заканчивает последние приготовления, хлопоча у гигантского ствола, знают, что перед ними не охотник, а корифей в области конструирования подъемных механизмов, чья работа должна сейчас пройти последние испытания, – Лев Николаевич Щипакин. А «фотолюбитель» – главный инженер башни Борис Алексеевич Злобин. Его студенческий проект, защищенный тридцать с лишним лет назад в Московском строительном институте, был посвящен железобетонным конструкциям ветровой электростанции на вершине горы Ай-Петри, которые спроектировал пионер космонавтики Юрий Кондратюк, мечтавший о покорении неисчерпаемых запасов ветровой энергии. Высокую электростанцию Кондратюка не достроили, помешала война. Но его ученик Борис Злобин стал главным инженером высочайшей вершины, воздвигнутой на земле человеком.
Чтобы стать свидетелем еще одного действа в Останкино, пришлось поработать руками и ногами. Что такое страшная высота, я ощутил не на полукилометровой высоте, а когда очутился в замкнутом пространстве перед прутьями вертикальной лестницы, не имевшей, казалось, конца.
Иду путем, каким каждый день поднимались монтажники. Движешься вверх, перебирая ступеньки ногами и руками. Попробуй без рук – улетишь в пропасть. Отгоняешь от себя страх и прижимаешься спиной к стенке, чтобы не закружилась голова и не упасть.
Без лифта тяжело забраться и на седьмой этаж, а здесь 40 этажей. На отметку «503» – место стыковки – давно поднялись монтажники, словно у них на плечах не брезентовая роба, а парус, способный надуваться без ветра.
С высоты 503 метра я и веду завершающий репортаж. Рядом мой давний знакомый – инженер Михаил Колесник с микрофоном в руках дает последние указания и улыбается. Здесь очень хорошо. Ветра нет. Давний недруг монтажников, невидимый и сильный, обжигавший холодом лицо и руки, срывал каски, не раз пытался при подъеме раскачать многотонные секции антенны. К концу монтажа он, усмиренный, затих. Солнце не показывается из-за туч, не слепит глаза.
Москва покоряет высоты. Сейчас она водрузит флаг на полукилометровой вершине.
– Флагшток достигает своим концом отметки 536,3 метра от нулевой отметки башни, – дают мне справку геодезисты, установив треножник на пятачке, где должна произойти стыковка. Уровень геодезического прибора чуть вздрагивает, реагируя не на ветер, а на усилия подъемного крана. Пока виден медленно ползущий трос. Все ждут в напряжении.
Острый пик флагштока проходит на уровне глаз и, не останавливаясь, поднимается выше, где на верхней площадке крана его ждут монтажники. На минуту замер флагшток. Стоя над пропастью, без страховки, один из смельчаков закрепляет на нем трос со свернутым, перевязанным шпагатом флагом.
Кран приподнял антенну выше, и только сейчас настает время развернуть ее по часовой стрелке и опустить так, чтобы круглое основание стало на края ствола. Руки монтажников касаются наконец стальной оболочки, помогая крану под извечное понукание: «Раз-два! Взяли! Еще раз!» Я тоже, забыв про блокнот, схватился за круглый край, опустившийся над головами… Голоса звучат как в трубе. Суживается просвет между стволом башни и венцом, что вот-вот навсегда украсит вершину. Еще одно усилие…
– Майна на зубочек! – не командует, а просит Колесник. – Майна на волосинку!
Вот когда пригодилось словечко Щипакина, который изнывает от нетерпения внизу на 385-й отметке.
Мне рассказали позднее, что он от радости заплакал. Я его слез не видел, будучи на самом верху. Не видел в тот день и главного конструктора Николая Васильевича Никитина, он тяжело болел. Ему обо всем сообщали по телефону.
Слышу последние удары монтажного молота.
Грохот.
Хохот.
Ура!
Все. Тяжесть легла на плечи башни. 32 тысячи тонн бетона и железа уложены. Высота достигнута. Сварщики прильнули к зазорам, делают последний шов. Они сожалели, что не захватили серебряного рубля. Кто свободен, спешит вниз, чтобы радоваться на земле. Вдруг все смолкают и смотрят ввысь. Какой-то монтажник поднимается по реям к самому флагштоку, не дождавшись приказа. Флаг освобожден. Налетает ветер и подхватывает стяг. Все видят красное полотнище и размахивающего каской счастливого монтажника.
Смотрю на часы: 18.30. Так, в половине седьмого 27 апреля 1967 года над Москвой стал реять флаг, водруженный на самом высоком сооружении в мире.
...Когда попадаешь в ствол Останкинской башни, не чувствуешь ни ее высоты, ни ее размеров. С точки зрения тех, кто несет в ней вахту, она – многоэтажный дом, где всегда много работы – днем и ночью, в праздники и в будни. Это большой производственный корпус. Отличие его от других только в том, что стоит он на земле вертикально: в нем сорок четыре этажа, больше, чем в любом здании Москвы.
Никто в Москве не сталкивался прежде со столь высоким строением из металла и железобетона. Их свойства хорошо известны, и, по расчетам главного конструктора Николая Васильевича Никитина, башня выстоит при любом урагане. Когда шла стройка, было решено начать исследования, чтобы знать, как поведут себя конструкции на практике. Главный конструктор разработал программу наблюдений за башней.
По этому плану с момента, как в эфир из Останкина полетели первые сигналы, начались непрерывные наблюдения службы, которой доверена сохранность уникального объекта. Название у нее обыкновенное – служба эксплуатации. Занята она делом, являющимся изысканием, рассчитанным на много лет.
Здесь собирают по крупицам наблюдения, стремясь понять общую картину поведения конструкции, выяснить, какие напряжения и деформации испытывает она. Службу интересует, как данные наблюдений совпадают с расчетами. Зная это, можно прогнозировать надежность и долговечность.
Дозоры совершают наружные осмотры бетонного и стального стволов. Каждый день фиксируется воздействие температуры, ветра, солнца. Геодезисты выверяют вертикальность направляющих лифтов – рельс, по которым движутся быстроходные подъемники.
Дважды в месяц на башне проводятся особые комплексные исследования. Ведутся они беспрерывно – сутки, двадцать четыре часа. Почему сутки?
Железобетонные конструкции испытывают большие напряжения от солнца. Над Москвой еще оно восходит, а в Останкино его давно ждут. У подножия ствола лучи отражаются в оптической трубе астрономического прибора. Прильнув к его окуляру, вижу почти в пятидесятикратном увеличении верхушку ствола, где развевается флаг, и башню, ощетинившуюся антеннами. Этим прибором проверяется вертикальность ствола.
На башню нацелен электронный оптический комплекс. На высоких бетонных столбах-основаниях укреплены приборы геодезической регистрационной системы, сконструированной под руководством профессора Сергея Елисеева специально для радиопередающей станции в Останкино.
В крыше павильона открываются иллюминаторы. В них, словно в рамке, видна башня. В разрывах туч, обнимающих ствол, смотрю, как вспыхивает яркая ртутная лампа, подвешенная на полукилометровой высоте. Она отражается в зеркале стекол и призм крохотной светящейся точкой. Малейшие ее колебания улавливаются и регистрируются. Один прибор измеряет движение по горизонтальной оси координат, другой – по вертикальной оси. Так составляется точный график перемещения точки ствола в пространстве. Когда однажды над Москвой пронесся ураган со скоростью ветра 35 метров в секунду, вершина башни прочертила в небе сложную траекторию. Ее крайние точки на графике напоминают созвездие Большой Медведицы.
Ураган такой силы бывает раз в сто лет, поэтому на память о нем составлен акт, удостоверяющий, что 21 апреля 1971 года в момент наблюдения амплитуда колебаний достигла максимальной величины – 3,5 метра. Это соответствует расчетным данным.
Конструктор башни Николай Васильевич Никитин в свойственной ему иронической манере говорил мне, что башня будет стоять на земле, пока не надоест людям.
– Она простоит пятьсот лет и больше, – утверждают наблюдатели.
Результаты всех наблюдений заносятся в журналы «Измерение амплитуды колебаний» и «Результаты геодезических измерений». Наблюдатели уверены, что заполненные цифрами и графиками страницы журналов заинтересуют инженеров XXI века. Здесь отражены точные сведения о поведении бетона и стали на больших высотах и при самых сильных нагрузках, собран опыт эксплуатации сверхвысотных сооружений.
С того момента, как восходит солнце, приборы измеряют процессы в самом стволе, регистрируют температуру в его толще по периметру и по высоте оболочки. Такие измерения проводятся в 300 точках бетонного исполина! Приборы отмечают сжатие и расширение бетона.
– Башня дышит, – говорят здесь. – Дыхание ее меняется от смены погоды, от смены времен года.
Исследования на башне ведут многие московские институты, цель у них одна – сохранить на века уникальное сооружение XX века. Провода сотен датчиков и термопар, обвивающие тело башни, сходятся внутри ствола в комнатах службы наблюдения. Много датчиков там, где ствол переходит в конус: тут конструкция принимает особенно большую нагрузку. Для суточных измерений выбирают дни с неустойчивой погодой, что дает возможность получить наиболее интересные результаты. При резкой смене температуры наружный слой бетона остывает и нагревается гораздо быстрее, чем внутренний. Это вызывает сжатие или расширение бетона. Оно достигает порой 70—80 микрон. Более учащенно башня дышит осенью, когда погода резко меняется и тепло внезапно сменяется холодом.
В это трудно поверить, когда видишь серую толщу бетона, кажущуюся непоколебимой, не подвластной капризам погоды. Внутри ствола по всей окружности свисают сверху донизу толстые стальные канаты, поблескивающие под светом электрических ламп жирным слоем пушечного масла. Они натянуты, как тугие струны: их не перерубить топором.
На канатах монтажники-высотники укрепляют датчики. Ими будут замерять натяжение стальной арматуры, которую предложил установить конструктор башни. Такие же датчики измеряют поведение стальной арматуры памятника «Мать-Родина» в Волгограде. Мне показали электронный прибор, чьи мелькающие цифры фиксируют колебания одного из 149 канатов. Это еще один вид измерений на Останкинской башне.
Большая часть наблюдений проводится автоматически – приборами. Но глаз человека незаменим. В мороз и зной монтажники и инженеры совершают восхождения по наружным конструкциям башни, высматривают, нет ли где коррозии, «выщелачивания» бетона.
Много в башне необыкновенного, но самое поразительное инженерное изобретение Николая Никитина – ее фундамент. Он представляет собой железобетонную десятиугольную плиту, заложенную почти у поверхности земли. Она несет на себе груз весом 55 тысяч тонн железобетона и стали. Как установили наблюдатели, фундамент дал осадку всего на 4 сантиметра. Об этом было доложено на международном конгрессе специалистов по фундаментам. Достижение феноменальное.
…Наступает вечер, но никто не покидает регистрационных комнат. Цикл наблюдений – суточный, значит, наблюдателям придется провести у приборов ночь. Последний замер, как и первый, в семь утра. Но уже завтра.
Все написанное здесь появилось в газете в 1967 году. Можете представить мое состояние, когда я увидел на голубом экране телевизора дым и огонь, рвавшийся из башни в день страшного пожара 2000 года, испытавшего ее на прочность. Когда передали, что рвутся расплавленные стальные тросы внутри бетонного стакана, мне стало жутко. Я представил, как падает на землю железобетонная громада, сокрушая все на своем пути.
Но обошлось. Катастрофа не случилась, потому что башню сделали умелые и самоотверженные люди, оставившие нам в наследство башню в Останкино.
Час на каланче. Сорок лет назад, в 1964 году, побывал я в старинной пожарной части Сокольников. Многое за эти годы там изменилось. Но пожарные из старинного дома не ушли, несут в нем службу, как прежде. Им посвящаю этот давний очерк.
В пейзаже Сокольников этот кирпичный дом под каланчой у станции метро выглядит таким неизменным, как деревья соседнего парка. Высокая башня покрыта куполом, похожим на каску пожарного. Если купол отшлифовать, он будет выглядеть, как зеркальная каска начальника караула, которая покоится на полке в ожидании боевой тревоги. Ныне только у начальника караула осталась сверкающая, нарядная каска с эмблемой. Среди дыма и копоти она помогает различить командира. У остальных пожарных каски выкрашены в темно-зеленый цвет.
У пожарных все как у солдат. Форма с погонами, боевая техника, казарма. И техника, и казарма – все в доме под каланчой, верном страже Сокольников. Прошло свыше века с тех пор, как по просьбе жителей района на собранные ими деньги, 1800 рублей, основали пожарную часть. 30 лошадей и 40 пожарных стали жить в ее каменных стенах среди деревянных домиков и улиц Сокольников. Брандмейстер и его команда с двумя бочками едва успевали выезжать на пожары. Дерево горело отлично…
Бывшая конюшня превращена давно в депо. Стоят в нем готовые сорваться с места в карьер сотни лошадиных сил, упрятанные в моторы красных машин. В любую минуту, в любую погоду готовы распахнуться ворота и выпустить под звуки сирен пожарный обоз, оснащенный генератором, турбиной, радиостанцией в придачу к традиционным лестницам и стволам.
Не спеша переступаю черту ворот, не зная, что эту линию задние колеса машины должны пересечь через 45 секунд после сигнала «Пожар». В Сокольнической части, случалось, успевали собраться и выезжали из депо за 32 секунды. Мне рассказал об этом молодой техник-лейтенант Вячеслав Деев – начальник караула, а по-старому – брандмейстер. Он же показал, как успевают одеться за 18 секунд. Взмах руки – каска на голове, в два приема натягивают брюки, куртку перебрасывают через голову, а спасательный пояс пристегивают на ходу. Попробовал я повторить обряд одевания, но не смог так быстро.
Дорога на каланчу ведет мимо дежурной части. Она похожа на красный уголок, спортивный клуб и зал ожидания. Под одной крышей стоят телевизор, брусья и кресла-диваны. Здесь учатся, отдыхают, ждут сигнала «Тревога». Рядом пульт связи. Все, что происходит в Москве, становится известно дежурному. Информируют по радио с центрального пульта «01». Я тоже услышал, как голос по радио сообщил:
– На проспекте Мира, 101 загорание ликвидировано в 17 часов 34 минуты.
Так постоянно что-нибудь да случается. Давний московский житель – пожар, теснимый камнем и железом, бетоном и стеклопластиком, по-прежнему напоминает о себе дымом и огнем. Его видели раньше других на вышке. Если отмерить по винтовой пожарной лестнице 101 ступень вверх – на тебя пахнет, как на чердаке, теплым, прогретым воздухом. Еще шаг, и его вытесняет свежий ветер. Каланча.
Выхожу на площадку под куполом, где стоит на вахте дозорный, человек старейшей московской профессии. В давние годы, завидев огонь, он рвал пожарную веревку – звонил в колокол. Сегодня колокола на каланче нет. Есть телефон, рядом с аппаратом в нише окошка башни лежит спасательная веревка, и на каланче может случиться пожар. Больше никакой техники. Пожарная каланча как заряженное ружье, которое раз в год стреляет.
Дозорный может стоять на вышке час, день, сутки, неделю, ничего не увидев. Но наступает минута, когда он замечает пожар; замечает, когда никто не видит этого, когда молчит телефон и никто не набирает на диске номер «01». Один вышковой срывает телефонную трубку и сообщает: «В северо-западном направлении, у дома возле парка, вижу сильный огонь».
Об этом событии записывали потом подробные сведения в «Исторический формуляр», вечно хранимый в части: «Рядовой Иван Рахманов обнаружил начинающийся пожар на мебельной фабрике (9-я Сокольническая, 18) в ранний предутренний час. Сообщений об этом пожаре не последовало. Пожар был успешно ликвидирован. Материальные ценности спасены. За бдительность вышковой награжден именными часами».
– Вышковой Рахманов, – представился мне бравый пожарный с обветренным лицом.
Это не тот Рахманов, что увековечен в «Историческом формуляре», а его родной брат – Алексей. Время он проверяет пока не по именным часам. Но горячих дел за годы службы случалось много. Сколько пожаров потушил – не считал. Сколько людей спас – помнит. Снял по веревке старика с верхнего этажа. И так каждый пожарный – кого-нибудь да спас. Не зря писал Гиляровский: «Каждый пожарный – герой!»
На часах 17.45. Дежурство на каланче длится два часа в любую погоду. Происшествий, пока там стою, нет. Но с утра «вороные» пожарной части три раза выезжали по тревоге: два загорания, один пожар. А сейчас – горизонт чист, картине, открывающейся с каланчи, может позавидовать любой художник. Москва видна во всех измерениях: в длину, ширину и высоту, во всем многообразии – в цвете и объеме.
Сквозь зеленый заслон Сокольников прорывается водяной фонтан и горбится сферический купол павильона выставки – это все, что видно за деревьями близкого парка. Зато город бросается в глаза, не таясь, играя всеми красками. Сверху их больше, в цвета домов вплетаются цвета крыш. Как в стереокино: плоские улицы выглядят объемными.
Во все четыре стороны с каланчи нацелены указатели: на запад и восток, на юг и север. Северный край застилает зеленая завеса парка и лесов. Профиль города на юге и западе прочертили шпили высоких зданий и радиомачт. На востоке силуэт проще: заводские трубы. Но со всех сторон над крышами качаются стрелы строительных кранов. Они хорошо видны в бинокль, оружие вышкового.
Его маршрут выверен точно по градусам. Весь путь равен 360 градусам. Четыре шага направо – и с севера дозорный попадал на восток, еще четыре шага – юг. Вот так за двенадцать шагов совершается кругосветное путешествие.
Как всякого, кто в пути, продувают вышкового ветры, секут дожди, засыпает снегом.
«Трудно приходилось этому „высокопоставленному“ лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и пожары летом чаще, чем зимой, только жди, не зевай!» – писал о вышковом Владимир Гиляровский, великий репортер и почетный пожарный. И сегодня нелегко дозорному на высоком посту.
Два часа прошли. Вышковой Рахманов докладывает по телефону: «Все нормально». Пора с ним в обратный путь.
…Косые лучи солнца пробиваются по краям черной тучи, доставая до крыш. Налетел северный ветер, и теперь бьют по крышам косые струи дождя. А когда прошел ливень, крыши горят огнем, как зеркало, отражая в небе золото заходящего дня. Среди домов на востоке различаю в бинокль еще одну пожарную каланчу. Но она пуста. Вид с нее на Москву закрыли многоэтажные дома.
Пора в обратный путь. Винтовая лестница приводит вниз до второго этажа. С него на землю можно спуститься двумя путями – или по лестнице, или по шесту. Достопримечательность пожарных – стальной шест. Один его конец упирается в потолок дежурной части, другой ушел под пол, на первый этаж – в депо. Это лифт пожарных. Вверх на нем не подняться: шест отшлифован до блеска ногами и руками бойцов, но вниз спускаться – лучшего средства нет. Скорость спуска такая же, как у падающего камня!
Охватив шест ногами, камнем падают по тревоге со второго этажа вниз к машинам все, кто дежурит наверху. Только такой «лестнице» выдержать напор и движение людей, у которых в запасе 45 секунд. Съезжаю и я по шесту. Такую возможность предоставляют гостям из соседней школы. Мальчишки любят ходить в дом под каланчой, где нашли приют быстрота, мужество, отвага.
...Давно опустела каланча пожарной части. Никто наверх не поднимается. Нет больше романтической профессии вышкового. И Рахманов отслужил. Но пожарная часть в Сокольниках – как встарь, на страже города.
За огнем следят приборы, хотя и они порой бессильны, что всем доказал пожар в Манеже весной 2004 года. Тогда вспыхнула как порох деревянная крыша, и при тушении огня погибли двое пожарных, напомнив нам всем, что каждый пожарный – герой.
Если б я поэтом не был,
Я бы стал бы звездочетом…
В. Маяковский
Звезды не опаздывают. В небесном хозяйстве все пронумеровано. Поколения наблюдателей исследовали самые темные закоулки своего необъятного дома и взяли на учет все. Не больше песчинки выглядит в астрономическую трубу звезда № 889, на моих глазах медленно проходящая через прицел инструмента, глядящего в небо.
Человек с карандашом и тетрадкой, находящийся у прибора, походит на бухгалтера, хотя на ногах его красуются полярные унты, одет он в меховую куртку, годную для зимовки в Антарктиде и для наблюдений в обсерватории на Воробьевых горах.
Чуть скрипнув, разъезжаются стены, образовав в потолке проем. Его мгновенно заполняет небо, усеянное звездами. Человек не поднимает головы. Перед глазами в тетради, разлинованной карандашом, он видит цифры. Они говорят о времени появления звезд, местонахождении и расстоянии до них. Тетрадь отражает небо. Времени остается только на то, чтобы заглянуть в страницы каталога звезд, взять показания и по ним нацелить трубу. Астроному не хватает времени смотреть на небо, как театральному администратору – успеть на премьеру.
Представление, которое развертывалось перед астрономом, случается в Москве не так уж и редко. Сто раз в год. Столько, сколько бывает ясных ночей, когда прихотливая московская погода разрывает занавес из туч, открывая вечное действо.
В нем участвуют одни звезды – разной величины. Выход их заранее определен. Имена отдельных звезд и созвездий известны всему миру: Полярная звезда, Марс, великолепная семерка Большой Медведицы… Другие – статисты, не имеющие названий. В одном все равны – роли без слов, хотя «звезда с звездою говорит».
Можно говорить и без слов: достаточно видеть мерцание сигнального фонаря. Звезды мерцают голубыми сигнальными огнями. Они говорят о времени и о себе. Я попытался подслушать их разговор в обсерватории Московского университета, где в месте скрещения двух проспектов за высокой оградой спрятались дома с башнями под куполами, форму позаимствовавшими у небесной сферы.
Под куполом все достижения техники: тончайшие приборы, механизмы, электронные системы, а также холод и тьма. Свет, правда, излучают ручной фонарик и крохотные лампы над столом наблюдателя. Тепло, даже то, что исходит в этот холодный мартовский вечер от рук, от дыхания, неутомимо отгоняет вентилятор, обдувающий корпус оптического прибора.
Нас двое – астроном Николай Сергеевич Блинов и я, разделивший с ним несколько часов вахты под куполом.
Пока небо не стемнело, астроном хотел коротко объяснить цель наблюдений. Но мне пришлось лишь смотреть за его работой и ловить короткие реплики. Сумерки надвинулись быстро, как будто потух свет в зрительном зале. Большими огнями – лампами запасных выходов – светят планеты. Я предвкушаю, что наступит минута, когда мне разрешат взглянуть на обремененную космическим кораблем Венеру, на красный красавец Марс…
– Марс – планета. С ней мы дела не имеем,– замечает, между прочим, астроном.
Он имеет дело со звездами, которые даже в самый мощный телескоп выглядят точками. Невооруженным глазом разглядеть их на небе часто вообще невозможно.
В темноте я приблизился к оптической трубе.
– Не наступите на меридиан,– шутя, говорит астроном.
Шаг – и я стою над Московским меридианом. Можно было бы даже измерить местонахождение правой и левой ступни относительно проходящей здесь географической линии, известной под координатами 37 градусов 34 секунды.
Московский меридиан, переместившийся на Воробьевы горы после того, как обсерватория переехала сюда с Пресни, точно высчитан Блиновым и его коллегой Григорием Пильником в 1958 году. С тех пор он служит астрономам, всем, кто живет на земле, сверяет часы по московскому времени.
Переведя взгляд с ручных часов на небо, я вижу необъятный циферблат, где цифры заменяют звезды, а стрелкой этих довольно точных часов служит Московский меридиан. Стрелка приводится в движение мощным механизмом, вращающим ее вместе с Землей. Она описывает за сутки круг по небесному циферблату с нанесенными на него неподвижными светящимися знаками – звездами.
Но, прильнув к объективу прибора, я вижу все наоборот. Стрелка (обозначавшая в прицеле меридиан) стоит неподвижно, а к ней неумолимо приближается цифра – звезда за № 1010, как уточнил Николай Сергеевич, заглянув в свою тетрадь. И у Полярной звезды, и у всех безымянных звезд есть свои номера…
В те секунды, пока я смотрю, как звезда № 1010 приближается к меридиану, ее движения фиксируются аппаратом, на пленку которого попадает свет далекой звезды. Глаз заменил объектив. Тридцать раз регистрировался момент приближения и удаления звезды от меридиана, чтобы потом получить среднюю величину – время встречи звезды с Московским меридианом.
Звезды не опаздывают. Не спешат и не отстают, не в пример нашим многочисленным часам на руках, стенах и башнях. Но Земля вертится, если хотите знать, с фокусами: меняет скорость движения на тысячную долю секунды в сутки.
И астрономы, часовые мастера планеты, как все часовых дел мастера, имеют дело с тем, что их механизм спешит или отстает, хотя он с бесконечным заводом.
Земля спешит и отстает, как обыкновенные ходики, на величину, различимую в обсерваториях. И не имея возможности починить свой механизм, астрономы следят за его отклонениями, сверяют ход с эталонами.
Эталонные часы идут рядом, под крышей главного здания обсерватории, где светло и тепло. Они способны идти с высокой точностью. Но этой точности мало… Часы, чьи сигналы (два длинных и один короткий) мы много лет слышали по Московскому радио, молчат в эфире. Их слышно лишь в комнате обсерватории. По радио звучат шесть сигналов атомных часов.
Земля породила часы, что идут точнее ее собственного хода. Законодателями времени стали в XX веке не астрономы, а физики.
– Наша астрономическая секунда доживает последние дни, – сказал не без горечи астроном.
И попытался мне объяснить суть проблемы. Эталон секунды, прослуживший верой и правдой более полувека, устарел. Астрономическую секунду заменила атомная секунда. Она определена как некоторое число электромагнитных колебаний. Они излучаются и поглощаются атомами и молекулами ряда веществ.
Но и после того как физики и астрономы установили новый эталон времени, в ясную погоду раздвигаются стены павильона службы времени на Воробьевых горах.
Зачем? Ведь мы земляне… И, продолжая определять московское время, сверяя его с атомными часами, астрономы продолжают фиксировать неравномерности движения земного шара, знать которые очень важно: мы живем на планете, где проносятся ураганы, сотрясается почва при землетрясениях, набегают на сушу волны цунами.
Николай Сергеевич Блинов, представляющий в своем лице астрометриста, человека, стоящего на страже времени и движения Земли, продолжал тем временем готовиться к встрече с новой звездой. Он двигался по орбите, отработанной годами: от столика к наблюдательному инструменту, затем к другому прибору – уровнемеру и опять к столику, где подмигивал глазок прибора.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?