Текст книги "Закон контролера"

Обычно это позволяло отыграть минуту-другую, не показывая тем, кто был рядом, что я прихожу в сознание. Всегда лучше сначала, не открывая глаз, по возможности максимально оценить обстановку, после чего действовать по обстоятельствам.

Но тех, кто был рядом, на этот раз провести не удалось.

– Очухался, сволочь, – прозвучал рядом со мной смутно знакомый голос, и тут же вспышка боли в правом подреберье заставила меня скорчиться, словно червя, перерубленного лопатой.

Я думал, что сейчас от полноты ощущений воткнусь носом в собственное колено, но согнуться не получилось. Даже не открывая глаз было уже понятно: я крепко, надежно, профессионально привязан к стулу, который так же крепко, надежно и профессионально привинчен к полу – иначе бы от моего рывка после удара мы б вместе со стулом рухнули на пол. К тому же, судя по ощущениям, мои руки были заведены назад, за спинку стула, и скованы металлическими браслетами.

Глаза я все-таки открыл: хороший удар в печень способствует быстрому возвращению в сознание.

И увидел следующее.

Я находился в кабинете, словно вытащенном из фильма про «кровавую гэбню».

Это была небольшая комната с некрашеными бетонными стенами, на одной из которых висели портреты Ленина и Хрущева, и стальной дверью с глазком. Посреди комнаты находился деревянный, грубо сколоченный письменный стол с настольной лампой, которую при допросе полагалось направлять в лицо допрашиваемому. На столе лежал толстенный потрепанный телефонный справочник – им, если я правильно помню киношные стереотипы, допрашиваемого полагалось бить по голове для ускорения потока выдаваемых им сведений. При этом на столе, помимо справочника, находился пузатый графин с водой, накрытый граненым стаканом, и выбивающийся из хрестоматийной кинокартинки Грааль, тот самый, который я вытащил из подземных пещер Антарктиды.

Пустой.

Ни хрустального светящегося черепа, ни бесформенной заготовки для «Бритвы» в деревянной чаше не было.

А еще в комнате помимо плотно зафиксированного меня и остальной мебели находился знакомый капитан КГБ с непроницаемо-синими глазами под цвет околыша его фуражки. С патрулем под его началом я встретился первым делом после того, как прибыл в Озерное.

– Значит, Николаев Иван Иванович. Старший научный сотрудник Московского института атомной энергетики, прибывший в Озерное с целью изучения влияния последствий радиоактивного распада на окружающую среду, – проговорил капитан. – Я ничего не перепутал?

В профессиональной памяти, как и в неплохой боксерской подготовке, капитану было не отказать. Интересно, что ему от меня надо? И почему меня, фашиста лютого, шпиона разоблаченного, не везут сейчас под усиленным конвоем на аэродром, чтобы доставить куда положено? Вряд ли местный отдел КГБ располагал полномочиями самостоятельно расследовать подобные происшествия.

Разгадка наступила довольно быстро.

Капитан выдвинул ящик стола, вытащил оттуда какую-то короткую палку с двумя рогами, подошел ко мне и негромко спросил:

– Где хрустальный череп и материал из зоны атомного взрыва?

Вот оно как, значит. Капитан был в курсе того, что находилось в чаше, но не знал, где оно сейчас находится. Одно явно не билось с другим. После удара прикладом в череп соображал я туго: голова болела не на шутку и с внешней стороны, и с внутренней. По ощущениям, на макушке взбухла нехилая шишка, а мозг свернулся в клубок из извилин, ноющих, словно растревоженные зубные нервы.

Но я все-таки сообразил, что если капитан не знает, где артефакты, то разведчик, который меня вырубил, передал ему только пустую чашу, а два трофея из трех зачем-то припрятал. Так откуда тогда капитан знает, что было в Граале?

– Молчим, значит, – глубокомысленно констатировал кагэбэшник. – Ладно.

И, ухватив меня за отворот кителя, с силой рванул его книзу.

Затрещала материя, посыпались оторванные пуговицы, в том числе и с рубашки – силы кагэбэшнику было не занимать. Однако, разодрав на мне шмот, он внезапно замер на мгновение, уставившись мне на грудь.

– Это что за черт?

Ну да, моя пластина в виде стилизованных крыльев со знаком радиационной опасности посредине так никуда и не делась. Как вросла однажды в мое мясо, так там и осталась. Я, помнится, как-то тело поменял на новое – так потом в этом новом теле ту пластину обнаружил. Такой вот мистический дар Буки – а может, проклятие – прилепился ко мне намертво. И, похоже, навечно.

Кагэбэшник прищурился, присматриваясь, – в кабинете было не слишком светло.

– Партак, что ли? – проговорил он. – Не очень хорошая идея для наколки. Был в Древней Греции один самоуверенный юноша, которого звали Икар. Тоже крыльями бредил. Однажды раздобыл их и решил взлететь к солнцу, которое ему те крылья благополучно подпалило. И для юноши это мероприятие окончилось летально. Предполагаешь, к чему я клоню?

– Ни малейшего понятия, – криво усмехнулся я.

Вместо ответа капитан приложил к моей груди «рога» своей палки. Раздался треск, меня выгнуло на стуле от адской боли, в нос ударила вонь горелой кожи.

– Эту ценную вещь нам прислали наши американские друзья по ленд-лизу, – сказал кагэбэшник, отнимая электроды от моей груди. – Называется «электрический хлыст», используется на скотоводческих фермах. Правда, есть у него один недостаток: разряд рассчитан на быков, а человека, возомнившего, что он способен взлететь выше солнца, может поджарить на месте. Поэтому рекомендую по-хорошему рассказать, куда ты дел важные для меня предметы.

– А может, ты сначала расскажешь, откуда о них узнал? – прохрипел я, с усилием проталкивая слова через мгновенно пересохшее горло.

– Понятно, – кивнул капитан. – Что ж, каждый Икар делает свой выбор. А каждое солнце – свой.

И снова приложил ко мне американского предка пока еще не изобретенного электрошокера.

Но на этот раз что-то пошло не так.

В стальной палке послышался треск, завоняло горелыми проводами, и второй искры уже не получилось.

– Проклятье, – раздраженно прошипел капитан, отбрасывая «хлыст» в угол. – Шлют всякое дерьмо, а мы за него золотом платим. Ладно, попробуем поработать дедовским методом. Повторяю вопрос: куда ты спрятал артефакты?

Он подошел к столу, взял телефонный справочник, вернулся – и тут же коротко, без замаха, долбанул меня тяжелой книгой точно по макушке, где была шишка, набухшая после предыдущего удара прикладом.

Знал, куда бить, сволочь…

И чем бить – тоже.

Толстый, но мягкий справочник был отличным орудием подавления воли. Оглушающий эффект от удара им оказался довольно любопытным.

Во-первых, больно. Очень. В том числе и потому, что два удара в одну довольно болезненную точку на вершине черепа – это прям настоящая беда и реальные звезды из глаз.

Во-вторых, сознание резко проваливается в какую-то яму, как желудок во время «мертвой зыби» на море. Чувствуешь себя тупой скотиной, не способной связать две мысли в последовательную цепочку. И все, что хочется, так это чтоб тебя вторым таким ударом не накрыло, и пусть спрашивает этот урод, что ему надо, все сказать готов, лишь бы способность связно мыслить снова вернулась…

Никогда не ощущал себя такой безвольной тварью. И вряд ли дело было только в справочнике – вполне возможно, что капитан вколол мне что-то, вон пустой стеклянный шприц на столе лежит, частично скрытый подставкой массивной карболитовой лампы. Но, как бы там ни было, пасть я раскрыл и ответил честно, хоть и с трудом:

– Не… знаю.

– Понятно, – повторил капитан. – Очередной герой выискался.

И долбанул меня по макушке снова. На этот раз посильнее, так, что я чудом не вырубился от боли.

Но – не вырубился. И, что удивительно, даже немного собрался с мыслями.

Есть у меня особенность такая. Если меня сильно бить, то у меня от злости случается обратная реакция: воля не подавляется, а, наоборот, становится похожей на буйного психа, рвущего на себе смирительную рубашку и пытающегося укусить санитара. Типа, убивай меня, паскуда, но я напоследок кусок мяса из тебя все равно выгрызу! Такая вот очевидная, простоя и понятная цель вырисовывается на почве волны ненависти к ублюдку, который решил надо мной поизмываться. А такая волна в моем случае очень эффективно промывает мозг, находящийся в прострации после серии ударов по кумполу.

Впрочем, несмотря на мою ярость, кагэбэшник меня б и в третий раз ударил. И в четвертый. И молотил бы сколько потребуется до тех пор, пока не выбил из меня мою ярость и не превратил в безвольный овощ, покорно отвечающий на любые вопросы, – по ходу, опыт у него имелся. Но тут я не то чтобы услышал, а скорее ощутил легкую вибрацию в кармане кителя капитана, и то лишь потому, что он стоял совсем рядом со мной. Мне даже, несмотря на боль и ярость, интересно стало, что бы это могло быть?

А потом стало еще интереснее.

Капитан взял справочник под мышку, и достал из кармана узнаваемую пачку папирос «Казбек», которая еле слышно жужжала. Кагэбэшник аккуратно стукнул краем пачки об корешок справочника, после чего вытащил из нее не папиросу, а тонкую антенну и, приложив пачку к уху, сказал еще тише, чем раньше:

– Молчит. Но скоро заговорит.

Пачка что-то пробормотала. Слов было не разобрать, но я уловил в речи говорившего лающий немецкий акцент. Капитан, внимательно выслушав эмоциональную тираду, ответил:

– Понял, слушаюсь.

И, вогнав антенну обратно в пачку, рявкнул во всю силу легких в сторону двери:

– Заводи!

– Есть! – еле слышно донеслось из коридора – видимо, помещение было со звукоизоляцией, чтоб снаружи не так слышны были методы получения чистосердечных признаний от допрашиваемых.

Капитан же сунул пачку в карман и сказал:

– Ладно. Посмотрим, кто из вас первым запоет на очной ставке с пристрастием.

В двери лязгнул замок, и здоровенный амбал с погонами сержанта ввел в кабинет… того самого разведчика, который сумел вырубить меня прикладом возле трансформаторной подстанции.

Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: часового били гораздо интенсивнее, чем меня. В принципе, понятно почему. Капитан точно знал, что находилось в Граале, а также, видимо, был в курсе, что все три артефакта к подстанции принес я. А потом меня вырубил разведчик, и артефакты исчезли. Ежу ясно, кто их приватизировал. Меня, по ходу, кагэбэшник допрашивал так, на всякий случай, мало ли. А вот разведчику досталось как следует.

Били его профессионально, на лице – ни кровоподтека, ни царапины. Но судя по тому, что он еле переставлял ноги и был бледен как смерть, его внутренним органам не поздоровилось. Наверняка на теле тоже синяков нет, валенок с песком и два контакта, подведенные к зубам, их не оставляют – как и телефонный справочник, которым запросто можно отбить голову до летального исхода.

Третьего стула в кабинете не было, так что амбал просто бросил разведчика в угол, словно мешок с картошкой.

– Свободен, – бросил ему капитан, после чего амбал шустро свалил, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Ну что, твари, – сказал капитан, кладя справочник рядом с лампой. – Короче, так. Кто мне скажет, куда вы спрятали череп и материал, тот останется жить. Второй сдохнет от носового кровотечения, и вскрывать его никто не будет, это я вам гарантирую.

С этими словами капитан достал из ящика ствола стальной шомпол для чистки пистолета и насадку к нему – черный щетинный ерш с торчащими во все стороны жесткими волосками. И принялся неторопливо навинчивать ерш на шомпол.

Не нужно было иметь семи пядей во лбу, дабы понять, что сейчас будет. Шомпол с ершом вводится в ноздрю, а дальше лучше было бы не родиться. Малейший поворот шомпола в голове, не говоря уж о продвижении его вперед и вверх, вызовет такую гамму чувств, что пуля в голову будет за счастье…

Я уж думал, что разведчик валяется на полу без сознания. Оказалось – нет. Его руки были, как и у меня, скованы за спиной наручниками, но он нашел в себе силы приподняться, привалиться спиной к стене и улыбнуться во весь рот, показав окровавленные зубы.

– Давай, гнида фашистская, начинай, – прохрипел он. – Я давно подозревал, что ты на каких-то мразей работаешь, только не знал на каких. Теперь знаю. И предателей на секретный объект ты пустил, чтоб они взрыв устроили. И отход им ты обеспечил. Только не учел, что вот этот хрен пойми кто, который к стулу привязан, вам карты спутает. Материал тебе нужен, который после взрыва остался, и череп, который в этой чашке был? Хрен тебе по всей харе, понял? Лучше тебе меня в расход пустить, пока я не рассказал кому следует, кто ты есть на самом деле.

Понятно. Разведчиков бывших не бывает. Этот ветеран войны следил за капитаном КГБ, которого, получается, завербовала фашистская организация ODESSA. Но зачем? Что могло заставить советского офицера уже после окончания войны работать на проигравшую сторону? Деньги? Так их в СССР того времени было и тратить в общем-то некуда, особенно – работникам КГБ, у которых и так с денежно-вещевым довольствием было очень неплохо.

Капитан криво усмехнулся и озвучил ответ на мой немой вопрос:

– Это я-то гнида фашистская? Да я вас, тварей краснопузых, валил всегда и валить буду за батю с мамкой расстрелянных, за детдом вместо детства, за фамилию мою, которую менять пришлось, чтоб в контору устроиться, потому что я был сыном врага народа. И за то, что я вас как вшей поганых давлю, вы же мне и звания, и награды давать будете, потому что вы сами себя боитесь, в каждом встречном врага видите. И за то, что тебя, паскуда, сегодня вперед ногами отсюда вынесут, мне только благодарность объявят за разоблачение особо опасного шпиона. Но сперва ты мне скажешь, куда спрятал то, что меня интересует. Повыпендриваешься, конечно, героя из себя покорчишь. Но это ненадолго. У меня не герои через пять минут говорить начинают, герои – через пятнадцать, когда я им одну ноздрю прочищу и принимаюсь за другую. Ну что, ветеран Великой Отечественной, готов узнать, тварь ты дрожащая или и правда право имеешь красивые слова говорить?

Капитан разглагольствовал, нагнетая обстановку, пытаясь психологически подавить жертву, которую уже заранее приговорил к мучительной смерти – иначе б не рассказывал в подробностях свою биографию. Впрочем, мне, как второму зрителю и слушателю этого спектакля, тоже ничего не светило – капитан уже решил для себя, что мы оба живыми отсюда не выйдем.

Но я с его решением был категорически не согласен.

Пока кагэбэшник молол языком, я немного пришел в себя – ровно настолько, чтоб более-менее соображать и вспомнить, что я теперь псионик, способный заглядывать в головы людей и управлять ими.

Правда, не в таком состоянии.

После того, как я круто обломился с разведчиком, до меня дошло: людьми с сильной волей управлять намного труднее. Такое и в Чернобыльской Зоне наблюдалось, но как-то я не придавал этому значения. Одними сталкерами псионики крутят как хотят, управляя ими, словно куклами, а с другими у них выходит не очень. Я и сам под такую атаку попадал: мир в глазах начинает двоиться, в теле – слабость, руки и ноги трясутся, того и гляди откажут… Но если напрячься, сконцентрироваться, взять волю в кулак, то псионику можно дать отпор.

Я бы назвал эту способность «сопротивлением». У меня она чуть выше средней – сильные псионики, было дело, брали меня под контроль, хоть и с трудом. Сейчас же я, собравшись и сосредоточившись насколько это было возможно, попытался коснуться мозга капитана…

И понял – бесполезно.

Похоже, его специально тренировали на психологическую устойчивость к внешним воздействиям. Я словно в бетонную стену лбом ткнулся. Будь я в форме, может, и попытался бы пробить ту стену мощным ментальным ударом. Но после стольких ударов по башке моя форма оставляла желать лучшего…

А капитан тем временем присел на корточки перед разведчиком, схватил его за горло и точным движением ввел ему ершик в ноздрю примерно на половину длины.

Мне даже представлять не надо было, какая это боль… Потерпев неудачу с мозгом капитана, я попытался влезть в голову разведчика – и аж сам дернулся невольно, поняв, что он сейчас испытывает…

И внезапно меня осенило!

Разведчик обладал не менее устойчивой психикой, чем была у капитана. Но сейчас, избитый до боли во всем теле, переживающий все прелести жуткой пытки, он был полностью открыт даже для слабого ментального воздействия, так как все оставшиеся силы ушли у него на ненависть к предателю и на то, чтобы не начать кричать от безумной боли…

И тогда я начал действовать!

Откровенно говоря, мог я сейчас не много – с мутной, гудящей головой сконцентрироваться для пси-воздействия очень трудно. Но жить захочешь – сконцентрируешься, а сейчас я хотел жить, что случается со мной крайне редко. Обычно это бывает в ситуациях, когда мне становится интересно, кто же все-таки победит в итоге: я или мой противник.

И я мысленно постарался стать им.

Этим разведчиком, который меня ненавидел нисколько не меньше, чем капитана-предателя…

Влиться в его тело, почувствовать своими его руки, ноги, ощутить, как ершик раздирает нежную внутреннюю слизистую оболочку ноздри, как на губы и подбородок льется теплая струйка крови. И как моя воля подминает его, забивает его «я» глубоко в недра сознания, заполняя чужое тело мной – моими навыками, моим опытом и моим холодным сознанием, которое умеет сочетаться с ненавистью и яростью так, что они не мешают мне действовать максимально расчетливо и предельно жестоко.

Капитан был уверен в своей безопасности. Что может сделать избитый до полусмерти человек, не способный даже стоять на ногах, у которого вдобавок руки скованы за спиной наручниками? Только стонать от боли и бессильной ярости, ощущая, как с каждой секундой уходят из него остатки сил и способности сопротивляться…

Конечно, это больно, ломаться от страданий и унижения, прежде всего – психологически. Всю жизнь уважал себя, тренировал тело и дух, делал из себя то, что принято называть «настоящим мужчиной», – и вот сейчас валяешься на полу словно смятая тряпка, корчась от страданий и ненависти к себе и понимая, что еще немного – и расскажешь все, что от тебя требуется, в обмен на то, чтобы шомпол быстрым и резким толчком вошел в твой мозг, подарив такой желанный вечный покой.

Кагэбэшник улыбнулся своим мыслям. Он любил наблюдать, как ломаются самые стойкие, мнящие себя сильными и несгибаемыми. Это доставляло ему удовольствие гораздо большее, чем власть, секс или алкоголь. В мире не так уж много наслаждений, и самое наивысшее из них – это видеть, как крошатся пьедесталы под теми, кто считал себя выше тебя, – и осознавать, что это ты их расковырял, и остается только еще немного толкнуть надменную статую, чтобы она рухнула к твоим ногам…

Капитан так увлекся процессом, что не заметил, как безвольное тело разведчика вдруг вздрогнуло, и по нему прокатилась непонятная волна, словно допрашиваемого током ударило. А если и заметил, то не придал значения: мало ли как крючит человека на границе между адской болью и беспамятством? Главное, чтоб он в это беспамятство не провалился, тогда все труды насмарку…

А потом случилось странное.

Разведчик неожиданно резко и сильно дернул головой вбок. Шомпол вылетел из его ноздри, и оттуда брызнула кровь прямо в лицо капитана, который рефлекторно отшатнулся назад.

И это он сделал зря, так как в следующую секунду ему в мочку правого уха прилетел удар с ноги, нанесенный основанием большого пальца, сильно оттянутого на себя. Во всяком случае, мне показалось, что удар пришелся именно туда.

Конечно, избитый и измученный человек вряд ли способен нанести такой удар сильно и точно. И не факт, что я сам бы смог это сделать, будь я даже не привязан к стулу.

Но когда ты ментально вселяешься в чужое тело, открываются интересные возможности. Ты можешь им управлять как тебе заблагорассудится, на пределе его возможностей и даже выше этих пределов. Собственное тело так жестко эксплуатировать точно не будешь – просто не получится. Тормознут здравый смысл и инстинкт самосохранения.

С чужим проще. Как говорится, не свое – не жалко.

Я почувствовал, как от мощного удара заныла стопа разведчика, не привычная к таким нагрузкам, но меня это нисколько не впечатлило. Я сейчас мог хоть попытаться головой железную дверь выбить, хоть вообще эту голову об стену разбить как гнилой арбуз – когда голова не твоя, жалеть ее вовсе не обязательно.

Капитан рухнул на пол как подкошенный – удар с ноги в точку гарантированного нокаута всегда приводит к гарантированному нокауту…

Но увы, в данном случае получился лишь нокдаун.

Я был уверен, что попал куда надо, но не учел поправку на то, что пользуюсь не своим телом. Осознание моей ошибки пришло секундой позже. Разведчик был чуть пониже меня и покоренастее, соответственно, длина ноги у него оказалась короче моей на пару-тройку сантиметров, и удар пришелся в челюсть капитана. Тоже нехило приехало, срубило противника конкретно – но все же не так, как хотелось.

Кагэбэшник при падении умудрился не приложиться черепом о бетонный пол, отклонив голову в противоположную сторону. И для страховки руку правильно вытянул. Плохо. Такое бывает только на рефлексах у хорошо подготовленных бойцов. Похоже, в школе КГБ не понаслышке знали, что такое рукопашный бой, и преподавали его основательно. Сейчас капитан быстренько очухается от нокдауна, и из табельного «макарова» просто прострелит разведчику ноги, которыми тот умеет бить так неожиданно и эффективно. Вон он уже встает с пола, хоть и пошатываясь, но вполне уверенно.

Я эту мысль кагэбэшника краем сознания поймал, и она мне очень не понравилась. На все про все у меня было несколько секунд до того, как капитан очухается окончательно, отпрыгнет в дальний угол кабинета и начнет стрелять…

Вставать на ноги было долго, потому мне ничего не оставалось, как бревном катнуть управляемое мной тело в сторону поднимающегося с пола капитана и снова ударить ногами.

Обеими.

По принципу «ножниц» атаковав левую ногу противника…

Кагэбэшник такого от лежачего врага тоже не ожидал и рухнул на пол повторно, после чего я задрал правую ногу как можно выше и с размаху, будто топором рубанув, опустил ее на лицо капитана. Куда попал, не понял, но хруст под пяткой ощутил значительный. То есть что-то сломал. Судя по боли в пятке, не исключаю, что себе – то есть разведчику. Но и капитану тоже, судя по тому, как он взвыл.

Этого допустить тоже было нельзя. К воплям амбал, стоявший в коридоре, был наверняка готов, при допросах с пристрастием это нормально. Но если капитан начнет конкретно, в голос звать на помощь, дело может закончиться плохо. Потому я извернулся, захватил ногами шею кагэбэшника, и, сцепив стопы в замок, надавил.

«Треугольником», на мой взгляд, душить надежнее, чем «ножницами», но когда у тебя руки скованы сзади наручниками, выбирать не приходится. Потому я сейчас давил со всех сил, надеясь, что в школе КГБ не учили вгрызаться любителям борьбы в ноги и откручивать гениталии.

Но капитан, к счастью, был дитя своего времени, когда основной акцент рукопашного боя был направлен на обезоруживание противника и его задержание, потому сейчас он просто по-человечески растерялся. Не ожидал такого от избитого пленника. И сейчас кагэбэшник судорожно пытался дослать патрон в патронник пистолета, который он все-таки достал из кобуры, – но руки уже не слушались. Когда пережаты обе сонные артерии, мозг похож на утопающего: еще дергается, цепляясь за реальность, но толку от этого уже никакого.

Через пару секунд пистолет выпал из руки капитана, а сам он дернул ногами и обмяк. Это хорошо, но надолго ли? Вряд ли я задушил его насовсем – как показывает практика, эдакие уроды так быстро не сдыхают.

Потому действовать надо было быстро.

Признаться, я изрядно устал. Не знаю, как псионики в Зоне могут часами контролировать сталкеров, устраивая бои между ними – соберутся два псио и давай играть в солдатиков живыми людьми. Наверно, дело практики. Я же чувствовал полное истощение сил – хотелось спать, жрать и одновременно сдохнуть, так как меня уже изрядно трясло от нервного перенапряжения.

Но нужно было доделать начатое, так как я не был уверен, что разведчик сумеет это сделать без меня.

Потому мне пришлось еще раз напрячься, чтобы измочаленное тело, находящееся под моим контролем, смогло подкатиться спиной к капитану, валяющемуся в отключке, пальцами найти у него в кармане ключи от наручников и, изловчившись, их открыть.

Когда видишь весь процесс в четыре глаза – свои и разведчика, – контролировать свои действия получается проще, нужно только приноровиться. А вот управление чужим телом с непривычки оказалось делом непростым: нужно было одновременно с этим самым управлением подавлять волю разведчика, что само по себе было довольно сложно, несмотря на то что он был избит и измотан до крайности.

Но я справился, хотя при этом разведчик пару раз чуть не упал – шатало его изрядно. Тем не менее он все же вытащил из-за голенища сапога капитана так называемую финку НКВД, перерезал ремни, которыми я был привязан к стулу, отомкнул мои наручники и, пока я разминал руки и ноги, стоял столбом. Правда, при этом его слегка потрясывало от нервного напряжения: нелегко психике человека, закаленного в боях, пребывать под давлением чужой воли.

Признаться, и я был далеко не в лучшей форме – перед глазами уже плясали красные пятна от нервного перенапряжения. Но я понимал: если я сейчас «отпущу» разведчика, он, скорее всего, бросится на меня, врага лютого, гипнотизера проклятого, который его разум в плен взял… Потому я для начала лишь слегка отпустил тяжелую черную плиту, давящую на психику разведчика, и негромко сказал:

– Слушай внимательно. За нападение на офицера КГБ и тебя, и меня если не расстреляют, то отправят за решетку до конца столетия. Но, скорее всего, расстреляют. Слышишь меня? Понимаешь?

Разведчик хоть и смотрел на меня волком, но худо-бедно соображал уже сам, хотя его двигательные центры я пока на всякий случай держал под контролем – потихоньку начал разбираться в условных рычагах и кнопках сложного механизма, содержащегося в человеческой голове.

Разведчик с трудом кивнул.

– Хорошо, – сказал я. – Короче, слушай. Я тебя в это втравил, я тебя отсюда и вытащу, если ерепениться не будешь. Но в благородство играть не буду. Выбираемся отсюда, а дальше сам решишь, что делать. Договорились?

Разведчик кивнул вторично, правда, после небольшой паузы. Я видел, что он сейчас колеблется между двумя решениями: попробовать меня нейтрализовать и сдать кагэбэшникам с надеждой на помилование либо довериться мне. За первое я его не виню, нормальная мысль для человека своего времени. И если она перевесит, я просто оставлю его здесь без зазрения совести – я, конечно, мужик благородный, но не идиот, чтоб таскать за собой биологическую мину, мечтающую меня уничтожить.

Но перевесила вторая мысль. Разведчик многое видел за свою жизнь и в отличие от многих других людей научился думать своими мозгами. Редкая способность, кстати, в любые времена, ибо большинство людей предпочитает, чтобы кто-то думал за них.

Во всяком случае, пока я снимал с капитана униформу и переодевался, разведчик присел на стул и просто отдыхал, не делая попыток меня прищучить. И на том спасибо.

Я понимал, что в моем состоянии уже не смогу «держать» как следует даже одного человека, полного сил и энергии, не говоря уж о группе людей. Потому была необходима маскировка – чем я сейчас, собственно, и занимался.

В Зоне зачастую обновить шмот и снарягу можно только одним способом: сняв их с убитого либо вырубленного противника. Можно, конечно, это все и у торговцев купить втридорога, если денег девать некуда, но это выбор для богатых. Простым сталкерам трофеи привычнее, чем дорогие покупки. Исходя из чего я, без ложной скромности, профессионально научился снимать шмот с вражьих бесчувственных тел и как можно быстрее натягивать его на себя. Ибо если промедлить, то тебя в процессе переодевания штанов может подстрелить любая «отмычка», только что чудом перебравшаяся через кордон.

В общем, стащить с капитана портупею, гимнастерку, брюки-галифе и сапоги заняло у меня пару минут. Скинуть фашистский шмот и натянуть на себя трофейный советский – столько же, с учетом варварской подгонки по моей фигуре. Капитан был силен, жилист, но в плечах поуже меня, потому пришлось кое-где распороть швы на гимнастерке его финкой. Как-то такое ощущение, что в середине прошлого века народ был в своей массе слегка помельче – фашист, с которого я форму снял, тоже щупловат оказался. Мутации, что ли, какие за полвека произошли с нашим поколением, что мы покрепче предков оказались?

В общем, я переодел капитана в фашистский шмот и переоделся сам. Если приглядеться, видно, конечно, что швы на плечах слегка распороты, но в случае чего я надеялся на свои способности псионика – в целом картина соответствует шаблонам в головах местных силовиков, а детали «подмажем» пси-воздействием. Во всяком случае, я очень надеялся, что получится, потому что чувствовал себя очень хреново – непрекращающаяся череда забойных приключений без отдыха и жратвы, помноженные на нехилое нервное напряжение, выбьют из колеи кого угодно.

– Короче, так, – сказал я разведчику, полностью отпуская контроль над его телом.

И озвучил план.

Тот усмехнулся разбитым ртом.

– Хрен знает, кто ты и на кой тебе оно надо, но это самоубийство. Мы в здании регионального отделения конторы. Тут тебя в твоей порезанной гимнастерке любой опер выкупит за две секунды, а оперов тут много.

– Ну, это мы посмотрим, кто там кого выкупит, – сказал я, проверяя, дослан ли патрон в «макарове», который я забрал у бесчувственного капитана. – Других вариантов все равно нет. Ну ты как, идешь или остаешься?

– Иду, – сказал разведчик, вставая со стула. Его качнуло в сторону, но он удержался на ногах и добавил: – Надеюсь, что дойду.

И, сложив руки за спиной, направился к двери. Я, немного задержавшись напоследок, пошел следом, держа пистолет направленным в поясницу разведчика.

В коридоре возле двери стоял давешний амбал, но я был готов к этому, вломившись в его мозг как грабитель в банк, вырубив ментальным ударом охрану – в данном случае отключив логику. Если б у двери стоял волчара хоть наполовину такой же устойчивый к пси-воздействию, как разведчик, сейчас бы тот волчара уже тащил из кобуры табельное оружие – а мне в силу крайней измотанности организма пришлось бы тупо стрелять в советского сотрудника КГБ, чего мне ну прям очень не хотелось. Свой же, как-никак. Тот случай, когда тебя хотят убить, а ты в силу своих моральных заскоков, конечно, обороняешься, но при этом тебе крайне неудобно. Типа, «извините, пожалуйста, за простреленные колено и локоть, мне искренне жаль, что так получилось».