Читать книгу "Развод. Зеркало не лжёт"

Глава 3

Воскресенье с раннего утра зарядил дождь. Мелкий, настырный, из тех, что могут идти неделями, превращая город в размытую акварель. Я лежала в постели и слушала этот звук, знакомый с детства, почти успокаивающий. Папа говорил, что питерский дождь – это не погода, а состояние души. Тогда я смеялась, а теперь понимала, что он имел в виду.

Рома лежал рядом, отвернувшись к стене. Спал или притворялся, я уже не могла понять. В последние дни между нами появилось что-то новое, невидимое, как стеклянная стена. Вроде бы всё как обычно: завтраки, разговоры, поцелуи на ночь, но я чувствовала эту преграду каждую секунду. Может, он тоже чувствовал. Может, поэтому отворачивался во сне.

Я выскользнула из постели тихо, стараясь не потревожить матрас. Раньше эта осторожность казалась мне проявлением любви – не буди его, пусть отдохнёт. Теперь я думала другое: интересно, с ней он тоже спит, отвернувшись к стене? Или с ней иначе? С ней он обнимает, прижимает к себе, просыпается первым, чтобы смотреть, как она спит?

Стоп. Я одёрнула себя на пороге ванной. Ты даже не знаешь, есть ли она. Три слова на зеркале – это ещё не доказательство. Это может быть что угодно: месть, шутка, провокация. Не сходи с ума раньше времени.

Но мысли возвращались, кружили, как назойливые мухи над вареньем. Я стояла под душем и представляла: вот так же она стояла здесь, в моей ванной, под моей водой. Намыливалась моим гелем, вытиралась моим полотенцем. А потом выходила в мою спальню, ложилась в мою постель, и мой муж...

Вода стала слишком горячей. Я вздрогнула, отпрянула от струй, выругалась сквозь зубы. Хватит. Хватит себя накручивать.

Когда я спустилась на кухню, Рома уже сидел за столом с чашкой кофе. Волосы взъерошены, на щеке след от подушки. Такой домашний, такой привычный. Двенадцать лет я видела его таким по утрам и думала: мой. А теперь…

– Доброе утро. – Он поднял глаза, улыбнулся. – Ты чего так рано? Воскресенье же.

– К Диме еду. Забыл?

– А, точно. – Он потёр переносицу, и я заметила, как он отводит взгляд. – Слушай, насчёт сегодня... Мне Генка написал, у него что-то с машиной, просил помочь разобраться. Ты справишься одна?

Я налила себе кофе, не сразу отвечая. За окном дождь чертил косые полосы по стеклу, город за ними расплывался серым пятном. Справлюсь ли одна. Смешной вопрос, я всегда справлялась одна. Все двадцать шесть воскресений, что ездила к Диме. Рома был со мной три раза, и каждый раз сидел в углу, смотрел в телефон, считал минуты до конца визита.

– Справлюсь, – сказала я, садясь напротив него.

Он просиял так, будто я сделала ему подарок.

– Ты лучшая. Я на следующей неделе обязательно съезжу, обещаю.

Обещаю. Это слово он произносил легко, между глотками кофе, как что-то незначительное. Обещаю позвонить. Обещаю приехать. Обещаю быть рядом. Сколько таких обещаний осыпалось за эти годы, как сухие листья с осеннего дерева?

Я отпила кофе, горький, без сахара. Раньше я любила сладкий, но Рома всегда морщился: «как ты пьёшь эту патоку?» и я постепенно перешла на чёрный. Маленькая уступка. Одна из тысячи маленьких уступок, из которых складывался наш брак.

– Передавай Генке привет, – сказала я ровно.

Он не заметил иронии. Или сделал вид, что не заметил.

Дорога до детского дома занимала сорок минут в хорошую погоду и почти час в такую, как сегодня. Пробки на выезде из центра, потом тянучка на набережной, потом бесконечные светофоры спальных районов. Я ехала и смотрела на город за стеклом: мокрый, серый, нахохлившийся под дождём. Люди спешили по своим делам, прятались под зонтами, перепрыгивали лужи.

В машине было тепло, играло джазовое радио. Я убавила звук и думала о Диме. О том, как он ждёт меня сейчас. Сидит, наверное, у окна, смотрит на парковку, высматривает мою машину. Или нет, не сидит. Он никогда не признается, что ждёт. Гордый. Боится показать, что ему важно.

Пятилетний мальчик, который научился не показывать, что ему важно. Который усвоил: если не ждёшь – не так больно, когда не приходят.

Я крепче сжала руль. Три недели. Двадцать один день. И он будет дома, и никогда больше не будет ждать у окна. Никогда больше не будет бояться, что не придут.

Детский дом выглядел так, как выглядят все детские дома в России, как место, которое старается, но не может. Серое здание брежневской постройки, облупившаяся краска на фасаде, решётки на окнах первого этажа – от воров или чтобы дети не вылезали, я так и не разобралась. Двор с качелями, на которых никто не качался, с горкой, с которой никто не съезжал. В такую погоду дети сидели внутри, смотрели мультики или играли в общей комнате, и двор стоял пустой, мокрый, как забытая декорация к спектаклю, который давно отменили.

Я припарковалась у входа, достала из сумки книжку «Приключения Незнайки», он просил в прошлый раз и пошла к двери. Дождь тут же вцепился в волосы, потёк за воротник. Я ускорила шаг.

Охранник на вахте – грузный мужчина с усами и добрыми глазами – кивнул мне как старой знакомой.

– К Шестакову?

– Да.

– Ждёт вас. С утра спрашивал, приедете ли.

Что-то сжалось в груди. Ждёт. Спрашивал.

– Сейчас приведут, – добавил охранник. – Проходите.

Комната для свиданий была маленькой и до боли знакомой. Двадцать шесть воскресений я провела здесь, на этом продавленном диване, за этим столиком с царапиной в форме буквы «Г». Линолеум на полу протёрся до белёсых проплешин в тех местах, где чаще всего ходили. Стены украшали детские, яркие, наивные рисунки, полные солнца и цветов, которых так не хватало в этих стенах. Занавески с жёлтыми утятами выцвели от времени, но всё равно старались быть весёлыми.

Я села на диван и стала ждать. За окном шумел дождь, и этот звук странно успокаивал, как будто весь мир притих, замер, оставив нам с Димой это маленькое пространство, где ничто не могло нам помешать.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге: маленький, худой, в застиранной футболке, которая была ему велика. Стрижка под машинку, острые локти, торчащие из коротких рукавов, настороженный взгляд исподлобья. Он всегда так смотрел в первые секунды – проверял, убеждался, узнавал. Как зверёк, который выглядывает из норы и принюхивается: друг или враг? Можно выйти или лучше спрятаться?

Воспитательница за его спиной улыбнулась мне и тихо прикрыла дверь.

Мы смотрели друг на друга. Он не двигался. Я тоже. Так было каждый раз – маленький ритуал, который мы выработали за эти месяцы. Я не бросалась к нему, не сюсюкала, не пыталась обнять. Ждала, пока он сам решит. Пока он сам сделает шаг.

– Привет, Дима.

– Привет.

Голос тихий, осторожный. Он переступил с ноги на ногу, глянул на книжку в моих руках.

– Это Незнайка?

– Да. Ты же просил.

Он кивнул. И пошёл ко мне медленно, словно пробуя пол на прочность. Как будто боялся, что я исчезну, растаю, если он подойдёт слишком быстро.

Сел рядом. Не прижимаясь, но близко так, что я чувствовала тепло его худенького тела. Протянул руку к книжке, провёл пальцем по обложке: по нарисованному Незнайке в огромной шляпе, по ярким буквам названия.

– Красивая, – сказал он.

– Почитаем?

Кивок. Я открыла книгу, и он тут же придвинулся ещё ближе, заглядывая в страницы. От него пахло казённым мылом и чем-то ещё детским, тёплым, тем самым запахом, который бывает только у детей.

Я начала читать. Про коротышек из Цветочного города, про Незнайку, который вечно попадал в истории, про его друзей: Знайку, Винтика и Шпунтика, доктора Пилюлькина. Голос звучал ровно, привычно, я читала много, каждое воскресенье, и уже знала, какие места он любит, где нужно сделать паузу, где изобразить смешной голос, чтобы он улыбнулся.

Дима слушал, уставившись на картинки. Иногда его губы беззвучно шевелились, он повторял за мной слова, запоминал. Иногда хмурился, когда Незнайка делал что-то глупое. Иногда улыбался краешком губ, едва заметно.

– А почему он такой? – спросил вдруг, перебивая меня.

– Какой?

– Ну... глупый. Всё время врёт, хвастается. Никто его не любит.

– Почему не любят? Любят. Просто сердятся иногда.

– А зачем он тогда врёт? Если его и так любят?

Я отложила книгу. Он смотрел на меня серьёзно, требовательно и ждал ответа. Настоящего ответа, не отмашки.

– Может, он боится, – сказала я медленно. – Что если скажет правду его разлюбят. Что он недостаточно хороший такой, какой есть. Вот и придумывает, приукрашивает. Хочет казаться лучше.

Дима обдумывал это, наморщив лоб.

– А потом он исправится?

– Исправится. Не сразу, но исправится.

– Откуда ты знаешь?

– Читала раньше. Когда была маленькая, как ты.

– И тебе понравилось?

– Очень.

Он снова посмотрел на книжку. Провёл пальцем по Незнайке, по его огромной шляпе.

– А тебе кто читал? Мама?

Вопрос ударил неожиданно, как камень в стекло. Я на секунду замерла, собираясь с мыслями.

– Да, – сказала я. – Мама. А потом, когда мамы не стало папа.

– А куда делась мама?

– Умерла. Мне было пять лет.

Он поднял на меня глаза. В них было что-то новое – не любопытство, не жалость. Узнавание.

– Мне тоже пять, – сказал он тихо.

– Я знаю.

– И у меня тоже нет мамы.

– Я знаю, Дима.

Мы помолчали. Дождь за окном стал сильнее, капли барабанили по стеклу, стекали извилистыми дорожками. Где-то в глубине здания смеялись дети, кто-то крикнул «моя очередь!» – обычные звуки обычного воскресенья.

– А ты будешь моей мамой? – спросил он, не глядя на меня. – Когда заберёшь?

Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

– Буду, – сказала я. – Если ты захочешь.

– Я подумаю.

Это было так серьёзно, так по-взрослому: «я подумаю», что я едва не рассмеялась. И едва не заплакала. Пятилетний мальчик, который не бросается в объятия, не кричит «да, хочу, забери меня!», а думает, взвешивает, принимает решение.

Чему тебя научила жизнь, маленький мой. Чему научили эти стены, эти пять лет ожидания.

– Давай дальше читать, – сказал он, пододвигая книжку. – Там же ещё много.

Мы читали ещё полчаса, пока не дошли до конца главы. Потом рисовали: он ракету с иллюминаторами и огненным хвостом, я звёзды и планеты вокруг неё. Его ракета летела вверх, к самому краю листа, туда, где заканчивалась бумага и начиналось что-то другое.

– А на ракете можно улететь далеко-далеко? – спросил он, раскрашивая пламя оранжевым.

– Можно. До луны, до Марса. До других галактик, если очень постараться.

– А обратно можно вернуться?

– Можно. Космонавты всегда возвращаются.

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Прямо, без хитрости, без защиты.

– А ты вернёшься? В следующее воскресенье?

Этот вопрос. Каждый раз этот вопрос. Двадцать шесть раз я слышала его, и каждый раз он бил в одно и то же место – туда, где болит сильнее всего.

– Вернусь.

– Точно?

– Дима. – Я отложила карандаш, повернулась к нему. – Послушай меня. Через три недели будет суд. После суда я заберу тебя. Насовсем. Ты будешь жить со мной, в настоящем доме. У тебя будет своя комната с обоями, на которых нарисованы космические корабли. И ночник в форме луны. И полка для книжек, много книжек, мы будем читать их каждый вечер перед сном.

Он слушал, не шевелясь. Даже дышать, кажется, перестал.

– И я буду рядом, – продолжала я. – Каждый день. Утром, когда проснёшься. Вечером, когда будешь засыпать. Всегда. Понимаешь?

Он молчал. Смотрел на меня своими серыми, слишком взрослыми глазами.

– А дядя Рома?

Я запнулась на секунду, не больше, но он заметил. Он всегда всё замечал.

– Он тоже будет там, – сказала я осторожно. – Но я.… я буду рядом. Что бы ни случилось.

Несколько долгих секунд он изучал моё лицо. Искал что-то, может, ложь, может, неуверенность. Не нашёл.

И вдруг придвинулся ко мне и уткнулся головой в моё плечо. Просто так, без слов, без объяснений. Маленькое тёплое тело, острые лопатки под тонкой футболкой, сердце, которое колотилось быстро-быстро, как у птенца.

Я осторожно его обняла, боясь спугнуть.

– Я заберу тебя, – прошептала в его макушку. – Обещаю.

Он ничего не сказал. Просто сидел, прижавшись ко мне, и я чувствовала, как постепенно расслабляются его плечи, отпускает напряжение, которое он нёс в себе всё это время.

Мой мальчик. Скоро мой по-настоящему. Три недели. Я выдержу всё.

Глава 4

Из детского дома я выехала в начале четвёртого. До встречи с Леной оставалось почти два часа, и я не хотела ехать домой: там Рома, там вопросы, там притворство. Вместо этого я припарковалась на набережной, недалеко от Стрелки, и вышла из машины.

Дождь к тому времени перестал, но небо оставалось низким, серым, налитым влагой. Ветер с Невы пах водой и железом, трепал волосы, забирался под воротник. Я стояла у парапета и смотрела на тёмную, маслянистую воду, в которой отражались огни мостов и зданий на том берегу.

Город, который я любила. Город, в котором выросла, в котором похоронила маму и папу, в котором встретила Рому, в котором построила свою жизнь. Сейчас он казался чужим или это я стала чужой в нём, непонятно.

Я купила кофе в ларьке неподалёку и вернулась на набережную. Села на мокрую скамейку под фонарём, грея руки о бумажный стаканчик. Кофе был так себе жидкий, перегретый, с привкусом картона. Но мне было всё равно. Я пила его маленькими глотками и думала.

Три дня назад я была... кем? Счастливой женщиной? Нет, наверное, не счастливой, но уверенной. Уверенной в своём браке, в своём муже, в своей жизни. У меня был план: усыновить Диму, стать матерью, наконец-то заполнить ту пустоту, которая зияла внутри столько лет. А Рома... Рома был частью этого плана. Не главной, если честно, но частью. Рамкой для картины. Фоном для истории.

Когда мы перестали быть главными друг для друга? Когда наш брак превратился в привычку, в совместное проживание двух людей, которые когда-то любили друг друга, а теперь просто... рядом?

Я не знала. Может, это случилось давно, а я не заметила. Может, я не хотела замечать.

Кофе остыл, но я всё равно допила его до конца. Выбросила стаканчик в урну, посмотрела на часы. Ещё сорок минут до встречи с Леной.

Я достала телефон, открыла фотографию. Три слова на запотевшем зеркале, кривые, неровные. Кто ты, кто это написал? Что хотел? Помочь мне или уничтожить? Месть? Сострадание? Жестокая правда, которую я должна была узнать?

Или просто ложь, призванная разрушить то, что ещё осталось?

Я убрала телефон и пошла к машине. Скоро всё станет ясно. Так или иначе.

Кафе на Васильевском называлось «Угол», и это было точное описание. Крошечный подвальчик в старом доходном доме, лестница вниз по стёртым ступеням, низкий потолок с кирпичной кладкой, десять столиков, из которых заняты были три. Пахло кофе, корицей и чем-то сдобным, может, круассанами, может, булочками. Тихая, еле слышная музыка, как воспоминание о другой жизни.

Лена сидела за столиком в самом дальнем углу, спиной к стене. Она всегда так садилась, привычка, въевшаяся за последние два года. «Хочу видеть, кто входит», – объяснила она однажды. Паранойя разведённой женщины. А может, просто здравый смысл.

Она увидела меня сразу, подняла руку, помахала. Я пробралась между столиками и села напротив.

– Господи, Дашка. – Она смотрела на меня, наклонив голову. – На тебе лица нет.

– Привет тебе тоже.

– Кофе? Что-нибудь покрепче?

– Кофе. Мне ещё за руль.

Она подозвала официантку, заказала два латте и тарелку каких-то пирожных. Потом повернулась ко мне, положила руки на стол и сказала:

– Рассказывай. Всё.

И я рассказала.

Не так, как планировала. Сухо, по пунктам, как доклад на совещании. Слова посыпались сами собой, перебивая друг друга, путаясь и возвращаясь. Вечеринка, сок на платье, душ, надпись. Три дня притворства. Звонок в банк. Враньё про встречу. Генка и его машина. Дима, его вопрос «а вы вернётесь?». Страх, что всё сорвётся. Страх, что узнаю правду. Страх, что правда окажется хуже, чем я думаю.

Лена слушала, не перебивая. Только иногда кивала или сжимала губы в тонкую линию. Когда я закончила, она долго молчала, помешивая ложечкой свой кофе.

– Ну и сука, – сказала она наконец.

– Он или она?

– Оба. – Лена отпила кофе, поморщилась. – Хотя знаешь... может, она тебе услугу оказала. Та, которая написала. Лучше знать, чем...

– Чем что?

– Чем прожить ещё десять лет с человеком, который тебя обманывает. Я прожила два. Два года не знала, что мой муж трахает свою секретаршу каждый вторник и четверг, пока я думаю, что он на йоге.

– Он говорил, что ходит на йогу?

– Представь себе. Йога, здоровый образ жизни, никакого алкоголя по будням. А на самом деле – номер в гостинице на Лиговке и девочка, которая годилась ему в дочери.

Она говорила об этом спокойно, почти равнодушно, как о чём-то, что случилось не с ней, а с персонажем книги. Но я видела, как дрогнул уголок её рта, как на секунду потемнели глаза.

– Лен, я не знаю, правда ли это, – сказала я. – Может, кто-то хочет нас поссорить. Может, это чья-то месть, провокация...

– Может, – согласилась она. – Но ты же сама не веришь, правда?

Я молчала. За соседним столиком пожилая пара пила чай и тихо переговаривалась, слов не разобрать, только интонации, мягкие и тёплые. Они были вместе, наверное, лет сорок, и всё ещё разговаривали, всё ещё смотрели друг на друга. Как это прожить с человеком сорок лет и не разочароваться?

– Я не знаю, во что верить, – сказала я наконец. – Раньше поверила бы ему безоговорочно. А теперь... теперь всё как в тумане. Смотрю на него и не понимаю – кто он? Муж, которого я знаю двенадцать лет, или незнакомец, который всё это время притворялся?

– Это самое поганое, – кивнула Лена. – Не сама измена даже. А это ощущение, что ты не знаешь человека. Что всё было ложью. Каждое «люблю», каждый поцелуй, каждая ночь… вспоминаешь и думаешь: а в этот момент он уже с ней был? А в этот? А когда мы летали в Барселону на годовщину, он ей писал из туалета в аэропорту?

Она махнула рукой, как будто отгоняя мысли.

– Ладно. Прошлое – прошлое. Давай о твоём будущем. Тебе нужен детектив.

– Я знаю.

– Настоящий, а не эти клоуны из интернета, которые берут деньги и присылают фотки чужих жён. У меня есть контакт. Марк Северов, бывший следователь. Неприятный тип – хмурый, резкий, говорит в лоб, – но дело своё знает. Он за неделю раскопал всё про моего бывшего. С кем, где, сколько раз. Даты, адреса, чеки из ресторанов. Даже переписку как-то достал, до сих пор не знаю как.

Она продиктовала номер, я записала в телефон.

– Он дорого берёт?

– Прилично. Но ты можешь себе позволить.

– Лен, – сказала я, – а ты как справилась? Когда узнала?

Она откинулась на спинку стула, посмотрела в потолок.

– Никак. Первую неделю пила. Серьёзно – бутылка вина в день, иногда полторы. Потом лежала пластом, смотрела в потолок и думала, как я могла быть такой дурой. Потом взяла себя в руки. Позвонила Северову. Дождалась доказательств. Подала на развод.

– И тебе стало легче?

– Нет. Но стало понятнее. Понимаешь, неизвестность – это хуже всего. Когда не знаешь наверняка крыша едет от догадок. А когда знаешь, можно злиться, плакать, ненавидеть, но хотя бы стоишь на твёрдой земле.

Она потянулась через стол, накрыла мою руку своей.

– Ты справишься, Дашка. Ты Родионова. Помнишь, как ты тянула гостиницу после смерти отца? Одна, в двадцать пять, когда все вокруг ждали, что ты сдашься?

– Помню.

– Вот. Ты тогда справилась. И сейчас справишься.

Мы просидели в кафе ещё час. Говорили о разном: о её новом мужчине («познакомились в очереди к нотариусу, романтика»), о работе, о планах на Новый год. Обычный разговор двух подруг, если не знать, что за ним стоит. Лена рассказывала смешные истории, я смеялась в нужных местах, и со стороны мы, наверное, выглядели как две беззаботные женщины, которые просто пьют кофе воскресным вечером.

Когда мы прощались у выхода, она обняла меня крепко, по-настоящему.

– Звони, если что. В любое время. Серьёзно, Дашка. Даже в три ночи.

– Спасибо.

– И не тяни с детективом.

– Не буду.

Она ушла, высокая фигура в чёрном пальто, короткие волосы, стук каблуков по мокрому асфальту. Я смотрела ей вслед и думала: два года назад она была сломлена, раздавлена, почти уничтожена. А сейчас другой человек. Сильнее, чем раньше. Значит, это возможно – пройти через ад и выйти на другой стороне.

Значит, и я смогу.

В машине я долго сидела неподвижно, глядя на телефон в руках. Номер Северова светился на экране. Один звонок и всё изменится. Я больше не смогу притворяться, что ничего не происходит. Не смогу закрыть глаза и надеяться, что надпись на зеркале была шуткой.

Один звонок и правда станет неизбежной.

Я нажала вызов.

Гудок. Второй. Третий. Я уже думала, что он не ответит, но тут щелчок.

– Северов. – Голос был низкий, хриплый, без тени любезности.

– Здравствуйте. Меня зовут Дарья. Мне дала ваш номер Елена Воронцова.

Пауза. Короткая, всего секунду.

– Воронцова. Помню. Что нужно?

– Консультация. Личное дело.

– Они все личные. – Ещё одна пауза, в которой слышался какой-то звук – то ли телевизор на фоне, то ли радио. – Завтра, два часа дня. Кафе «Причал», Крестовский остров.

– Хорошо.

– До встречи.

Он отключился. Я сидела с телефоном в руке, слушая тишину, и чувствовала, как что-то внутри меня сдвинулось с места. Как механизм, который долго стоял на паузе, наконец начал двигаться.

Завтра. Завтра я встречусь с человеком, который узнает правду. Какой бы она ни была.